Спикизи

      Небо на востоке уже начало медленно наливаться грязно-серым, предвещая скорый рассвет, и «Спикизи», кажется, впервые официально продержал оборону всю ночь напролет. Юта буквально вывалился на задний двор бара, спикировал на низкий деревянный ящик из-под крафтового пива и с тихим стоном вытянул гудящие ноги. Пальцы едва слушались, когда он чиркал зажигалкой. Первая затяжка обожгла легкие, принося долгожданное оцепенение.       Хотя… нет. Не впервые. Память услужливо подбросила картинку двухмесячной давности. Точно. Примирение Гето и Годжо. Тогда они отмечали и пропили всю ночь как кучка дорвавшихся подростков, и Юту разбудило только настырное полуденное солнце, бившее прямо в лицо через небольшое окно. Ему пришлось буквально выковыривать тела друзей из-за всех углов, кто где заснул, встречая такое упорное сопротивление, словно он пытался выгнать их не из бара, а из их собственного дома.       Но сегодня всё было иначе. Вторая годовщина.       Юта чувствовал каждую мышцу в своих ногах, каждую секунду этого бесконечного марафона за стойкой. Выгнать последних пьянчуг оказалось задачей посложнее, чем пройти проверку санэпидемстанции. Гостям, казалось, нужно было всё и сразу: миллиард коктейлей, бесконечные ряды шотов, которые исчезали быстрее, чем успевали наполняться. Три огромных торта, которые в итоге пришлось отковыривать из всех щелей и углов. Юта, Инумаки и Нанами едва успевали менять стремительно пустеющие бутылки и мыть стаканы и стопки (Чосо быстренько отправили домой после третьего гостя, который получил от него по носу за то, что заговаривал с красоткой Юки, а Хайбара...), а шампанского на пол и одежду пролилось, пожалуй, больше, чем весь их стратегический запас в подсобке. Но в этом хаосе, среди битого стекла и липких стоек, было какое-то искреннее счастье — детская, чистая радость общего праздника, который для каждого из них значил по-разному много.       Конечно, не обошлось без эксцессов; а когда Спикизи обходился без них? Драк было столько, сколько не на каждой сельской свадьбе увидишь, а беднягу Миву пришлось экстренно переодевать во что нашли из забытых вещей Нобары в подсобке, когда расчувствовавшийся Хайбара на пике эмоций (и пяти проглоченных шотов коньяка) выдал на её новенькое платье всё содержимое своего желудка. Но хуже всего было то, как Юте всю ночь пришлось работать живым щитом, сдерживая Хигуруму, которому стоило только приложиться к бокалу и тут же с каким-то юридическим фанатизмом пытаться вызвать Сугуру доказать, что полицейские Токио еще хотя бы что-то могут. Противостояние душного адвоката и патриотичного Гето с недавних пор стало величиной постоянной, на радость народу, которому лишь бы хлеба и зрелищ. И куда вообще делся Фушигуро, молча исчезнувшись посреди ночи? Надо бы спросить у Годжо нормально ли тот до дома добрался.       Юта задумчиво выпустил струйку дыма, лениво разминая свободной рукой ноющие голени. Несмотря на дрожь в коленях, внутри разливалась почти сентиментальная гордость. Людей пришло вдвое больше, чем в прошлом году. «Спикизи» разросся, впустил столько новых лиц, которые полюбили это место так же, как его полюбил Юта с первой своей ночи.       Резкий порыв зимнего сквозняка заставил Юту мелко вздрогнуть. Снег, валивший всю ночь, наконец-то перестал идти, и теперь высокие сугробы вдоль стен бара красиво отражали свет фонаря мириадами маленьких ледяных искр. Юта поежился, втягивая голову в плечи. Стоило бы вернуться за пальто, ведь он выскочил на задний двор в чем был — в одной тонкой рубашке с черной водолазкой под ней, — лишь бы Нанами не успел нагрузить его очередной порцией уборки.       «Мы ведь и завтра можем доубираться», — устало подумал Юта, глядя на тлеющий огонек сигареты. Чего Нанами сам не уймется и не пойдет уже домой? Трудоголизм Нанами пугал больше, чем пьянющий Годжо с безумным блеском в глазах.       Тишину заднего двора нарушил звон стекла и шуршание полиэтилена. Тяжелая металлическая дверь со скрипом отворилась, и на свет фонаря вышел Инумаки. Он тащил за собой огромный черный пакет, доверху набитый пустыми стеклянными бутылками, которые жалобно звякали при каждом шаге.       Юта тут же порывисто приподнялся с ящика, чтобы помочь, но Инумаки лишь недобро стрельнул в его сторону глазами и Юта замер на месте. С каким-то фанатичным упрямством Тоге дотащил неподъемный пакет до бака сам и с глухим грохотом закинул его внутрь.       Юта медленно опустился обратно на ящик, тихо выдыхая облачко пара. Он продолжал смотреть на Инумаки, не в силах отвести взгляд. Тот явно был немного пьян — Хайбара и Панда всё же дорвались до него в разгар ночи и вынудили выпить очень доброе количество «Патрона». Сейчас это отражалось в его полыхающих красных щеках, совершенно растрепанных волосах и лихорадочном, остром блеске в глазах.       Тоге стоял у мусорных баков, тяжело дыша и глядя прямо на Юту. Юта, зажав сигарету губами, быстро прожестикулировал: «Устал? Ты домой?»       Инумаки молча качнул головой и, чуть пошатнувшись, сделал шаг ближе к Юте. Юта, не опуская рук, продолжил, стараясь сделать движения плавными и успокаивающими: «Ты хорошо потрудился. Тебе надо отдохнуть. Хочешь…»       Договорить он не успел. Инумаки резко подался вперед и перехватил ладони Юты, сжимая его пальцы своими — холодными снаружи, но горячими от прилившей крови. Он забавно, почти по-детски нахмурился, глядя на Юту исподлобья, а затем свободной рукой настойчиво ткнул пальцем в свои плотно сжатые губы.       «Говори вслух», — беззвучно, но предельно ясно приказал он этим жестом.       Юта шумно вздохнул с сигаретой в зубах, и облако дыма окутало их обоих. Инумаки так остро раздражался, когда Юта переходил на жесты с ним. Это была ирония, которая больно колола: Юта ведь учил этот язык специально для Тоге. Хотя, скорее всего, именно поэтому Инумаки это бесило. На людях он принимал это спокойно, позволяя Юте с ним так коммуницировать, но наедине упрямо отказывался даже смотреть на руки Юты, вынуждая того говорить голосом.       Юта прикусил губу, чувствуя, как сигаретный дым ест глаза.       — Ты пьян, Тоге, — тихо сказал он вслух, и его голос, сорванный за ночь перекриками через гремящую музыку, прозвучал как-то незнакомо даже для него самого. — И без куртки вышел. Идем внутрь, ты замерзнешь. Я скажу Нанами закруглятся, закончим уборку завтра.       Инумаки не шелохнулся, всё так же крепко сжимая его пальцы, словно боялся, что если он отпустит, Юта снова начнет жестикулировать. Юта грустно улыбнулся.       — Дай хоть сигарету убрать, она сейчас мне рубашку прожжет.       Инумаки подозрительно прищурился на это, но все же забрал опасно тлеющую сигарету из его губ и брезгливо бросил на землю, придавив ботинком. Он отпустил его руки, но не отошел. Его пальцы взлетели в воздух, вычерчивая резко, почти зло: «Ненавижу, когда ты куришь. Тебя же он подсадил?»       Юта стиснул челюсть. Под «ним» Инумаки конечно имел в виду Юджи. В груди привычно кольнуло острым, ржавым гвоздем вины и недосказанности. Почему так грустно каждый раз, когда они пытаются говорить? Да, они расстались некрасиво. Да, много воды утекло, но они ведь снова здесь, даже работают вместе, плечом к плечу... Почему же так тяжело дышать?       Хотя, разве Юта мог его винить? Он сам уехал из Кандзавы в столицу, слепо следуя за отцом. Но он ведь предлагал! Звал Тоге с собой, а если нет, то хотя бы попробовать на расстоянии... Инумаки тогда отрезал всё разом, среагировал так остро, что не оставил Юте ни единого шанса оправдаться. Сам тоже виноват.       Юта качнул головой, отгоняя навязчивые мысли. Почему все размышления о них всегда сходятся к одному — кто же больше виноват? Оба хороши. Могли бы постараться, могли бы уступить, получше подумать и поговорить. Но Юта старается сейчас. Он ведь специально предложил Нанами кандидатуру Инумаки, как только узнал от Панды, что Тоге переезжает в Токио. Он хотел всё исправить. Или хотя бы просто быть рядом, хотя бы теперь.       — Юджи тут ни при чем, — ответил Юта, глядя, как Инумаки ежится от холода. — Это просто... дурная привычка. Как и привычка злиться на меня за то, что я пытаюсь о тебе заботиться.       Инумаки вскинул голову, и в его пьяном взгляде на мгновение промелькнуло что-то пугающе похожее на тоску. Но уже через секунду он снова колюче нахмурился, его пальцы задвигались быстро и резко, почти задевая подбородок Юты:       «Чего тебе обо мне заботиться? Сам сидишь в рубашке как дурак».       Юта выпустил короткий, хриплый смешок и чуть склонил голову набок, не сводя с него глаз. В этом жесте было столько послушного смирения, что Инумаки замер с кистями в воздухе.       — Ты прав, — тихо сказал Юта. — Я дурак. Тебя не удержал.       Инумаки дернулся, словно Юта поднял на него голос. Он резко отвернулся и принялся зло, с каким-то остервенением тереть свои предплечья, пытаясь разогнать кровь. Юте до боли в груди захотелось его согреть. Инумаки казался сейчас таким хрупким — он определенно похудел еще сильнее, чем три года назад, когда они виделись в последний раз. Казалось, под этой тонкой тканью свитера только кожа да кости, продрогшие до самого основания.       Пальто рядом не было, укрыть его было нечем, и Юта сделал единственное, что подсказало ему сердце. Он осторожно протянул руки, обхватил Инумаки сзади под коленями и потянул на себя, заставляя сделать шаг в пространство между своих ног. Юта остался сидеть на ящике, но теперь Инумаки был вплотную, почти в кольце его рук.       Юта вскинул голову, ловя взгляд Тоге. Господи, он всё такой же красивый. Даже — особенно — с этим лихорадочным блеском в глазах и растрепанными волосами. Юта в который раз невольно засмотрелся на пирсинги на его щеках — маленькие металлические акценты, которые так невероятно шли Тоге. Юта помнил, как тот очень долго сомневался, стоит ли их делать, как планировал… Теперь они были здесь, холодные на вид, но такие очаровательные на фоне покрасневшей кожи.       — Когда ты перестанешь от меня бегать? — прошептал Юта, не выпуская его. — Тебе неприятно со мной? Прости. И за то, что тогда уехал прости. Ты ведь еще злишься.       Инумаки молчал, его дыхание сбилось, а пальцы замерли на полпути к новому жесту. Он смотрел на Юту сверху вниз, и в этом взгляде пьяная злость медленно проигрывала тишине и искристому снегу под их ногами.       Но затем пальцы Тоге пришли в движение — резкое, почти агрессивное, разбивающее хрупкое перемирие вдребезги.       «Ты любишь Итадори».       Юту больно кольнуло в груди, словно под ребра загнали тонкую спицу. Это было неправдой... теперь неправдой. Но в эту секунду внутри поднялась темная волна — ответная реакция, желание уколоть в ответ и одновременно поглубже воткнуть нож себе в грудь. Предположение, которое держало его сердце в тисках все последнее время.       — А ты влюбился в Фушигуро.       Реакция последовала незамедлительно. Щеки Инумаки тут же залило густой, нездоровой краской, ярче его хмельного румянца. Он лихорадочно облизнул губы, а затем резко отвел глаза в сторону, уставившись на темный угол кирпичной стены.       Юта нахмурился, и его пальцы непроизвольно сжались сильнее на коленях Тоге. Что это за реакция? Юта почувствовал, как сердце падает куда-то в район желудка.       Они целовались?       Может… даже переспали?       Ох. Было еще больнее, чем он предполагал.       — Тоге, — Юта заставил его снова посмотреть на себя, его голос теперь дрожал от плохо скрываемого отчаяния. — У тебя ничего не получится. У меня тоже. Юджи с Фушигуро любят друг друга.       Юта сам не до конца понимал, зачем это сказал. Наверное, просто отравился собственной ревностью. Просто из вредности. Было бы у него более развитое чувство юмора, посмеялся бы. Что за ситуация? Замкнутый круг. Он любил Юджи, Юджи любит Фушигуро. Любит Инумаки, тот тоже любит Фушигуро. О первом он давно смирился. Но видеть то же самое в глазах Инумаки было невыносимо.       Ему так хотелось, чтобы Тоге тоже смирился. Ну почему он влюбился в этого угрюмого парнишку? С их первой встречи между ними постоянно что-то витало. Юта даже жалел, что познакомил их, хотя они бы и сами познакомились. Инумаки буквально светился, стоило их глазам встретиться; с детским восторгом едва не подпрыгивал на месте каждый раз, когда Мегуми складывал свои корявые, неумелые жесты. Конечно, между ними что-то было. Точнее, «что-то» проросло глубоко в груди у самого Инумаки. Фушигуро же давно и безнадежно увяз в своей любви к Юджи.       И его он у Юты отобрал. Но нет. Опять эти ядовитые мысли лезут наружу. Он же смирился. Они с Фушигуро даже официально объявили перемирие этой ночью.       Теперь бы еще смириться с тем, что Инумаки — который когда-то принадлежал только ему, — теперь тянет к другому, к тому же самому. Юта чувствовал, что проигрывает снова.       Инумаки резко выдохнул, и его лицо, до этого пунцовое, внезапно побледнело. Он не стал спорить, просто смотрел на Юту, а затем его руки взлетели, вычерчивая злые, ломаные знаки. Юта почувствовал, как все вокруг него окончательно подернулось инеем. Каждое движение пальцев Инумаки было подобно удару наотмашь, точному и безжалостному. «Ты первый влюбился в Итадори. И до сих пор любишь. И его тоже ты упустил. Почему ты не можешь держаться крепче за тех, кого берешь в партнеры?»       Это было уже за гранью. Ну почему Инумаки так отчаянно хочется бить в самое больное? С той самой первой ночи, когда Тоге пришел в «Спикизи» на стажировку и замер у входа, осознав, кто именно передал рекомендацию Нанами. Тогда он едва не развернулся прямиком к выходу, лишь бы даже не дышать одним воздухом с Оккоцу. На публику он играл безупречно — дружелюбие, короткие кивки, идеально слаженная работа за баром — но наедине бегал от Юты как от заразы, позволяя лишь эти редкие, рваные диалоги-схватки.       Но кто мог его винить? Юта завел новые отношения длиной почти в два года, и этот бывший всё еще работал с ними в одном пространстве. Что за абсурдная компания собралась под крышей этого бара? Это было бы смешно, если бы не было так невыносимо.       Юта ушел глубоко в свои мысли, почти перестав чувствовать холод, и не сразу понял, что Инумаки продолжает жестикулировать, и его движения становились всё более лихорадочными: «...ты ведь меня вернул таким окольным способом просто потому, что расстался с Итадори. Хочешь мной заглушить боль расставания, да? Взял меня под свой контроль? И теперь винишь меня, что я разговаривать с тобой не хочу?»       — Нет, — выдохнул Юта, и это слово сорвалось с губ прежде, чем он успел его обдумать.       Он не выдержал и рванулся вперед, перехватывая чужие запястья. Хватка получилась слишком крепкой, почти грубой, но Юта не мог заставить себя разжать пальцы. Больно. Ему было физически больно от того, как искаженно Инумаки видел его мотивы.       Он ведь старается. Старается как может, разрываясь между чувством вины за прошлое и отчаянной надеждой на будущее. Как Инумаки он никого в жизни не любил и вряд ли полюбит. Его теплые чувства к Юджи даже близко не стоят! Почему Инумаки отказывается в это верить?       — Не надо, Тоге, — прохрипел Юта, притягивая его руки к своей груди, заставляя почувствовать, как бешено и неровно колотится сердце под тонкой рубашкой. — Перестань. Ты не знаешь. Я не люблю Юджи. Кого вообще я могу кроме тебя любить?       Инумаки шокированно распахнул глаза, и на мгновение его пьяная бравада осыпалась, как иней с веток. Он замер, прижатый к Юте, чувствуя этот сумасшедший ритм чужого сердца. Но это длилось лишь секунду. Тоге резко отвел взгляд, его брови виновато сложились на лбу, а в глазах отразилось такое глубокое смятение, что Юте стало страшно.       Инумаки медленно покачал головой.       Юта замер, пытаясь расшифровать этот жест. Что это? Не верит ему? Или... не может сказать тоже самого?       Юта медленно, палец за пальцем, разжал хватку и отпустил его руки. Они повисли плетьми вдоль тела Инумаки.       — Значит... — голос Юты надломился, превращаясь в шепот. — Значит, правда любишь Фушигуро?       Инумаки не ответил. Он лишь сильнее ссутулился, пряча подбородок в воротник, и его пальцы мелко дрогнули, так и не решившись сложиться в какой-либо знак.       Утренняя зимняя свежесть окончательно вытеснила остатки тепла Юты из тела. И правда, снова проиграл, и, как ни забавно, тому же человеку. Счастливый он парень, Фушигуро.       — Тебе будет больно, Тоге, — тихо добавил Юта, глядя, как Инумаки упрямо изучает взглядом щербину в кирпичной стене. — Фушигуро и Юджи очень сильно друг к другу привязаны и никому больше друг друга не отдадут. Ни у тебя, ни у меня нет и шанса. Мы оба стоим за их порогом.       Он замолчал на мгновение, вглядываясь в профиль Инумаки. Тот казался сейчас совсем маленьким в этой огромной зимней ночи. Юта сглотнул вставший в горле ком.       — Но я буду рядом. И ты можешь вернуться ко мне, когда захочешь. Даже если не будешь иметь это в виду... если просто станет невыносимо, беги в мои объятия.       Инумаки наконец медленно повернул голову и посмотрел на него краем глаза. Юта мягко, через силу улыбнулся. Его собственные зубы уже начали мелко постукивать от холода.       — Ужасно холодно. Нанами нас точно убьет, если оба завтра сляжем.       Он поднялся с ящика, чувствуя, как затекли голени.       — Идем. Я отвезу тебя домой.       Инумаки неуверенно вскинул ладони, его жесты стали более мягкими: «Я живу рядом». Юта едва не прикусил язык, чтобы не ляпнуть «я знаю». Конечно знает. Это ведь он нашел ему эту квартиру — с правильным освещением, окнами, чтобы солнце падало в две из трех комнат, толстыми стенами и, главное, в десяти минутах ходьбы от бара, потому что Тоге терпеть не мог общественный транспорт, а водить машину любил еще меньше. Юте пришлось провернуть целую спецоперацию через Нанами, чтобы это выглядело как рекомендация от начальника, иначе Инумаки ни за что бы не принял такую помощь.       — Тогда я просто тебя провожу, — Юта легко повел плечом, стараясь придать голосу будничный тон.       Инумаки явно собирался возразить, но Юта тут же добавил:       — Хочу заодно увидеться с Опал. Так давно её не видел.       На это Инумаки замер, а затем медленно, с каким-то виноватым сомнением прожестикулировал: «Она боится посторонних людей. Ей сейчас не рекомендуется стрессовать».       Юта непроизвольно поджал губы, и в груди неприятно закололо. А вот это уже обидно. Это ведь он провел почти миллион часов в пути в Сигу туда и обратно ради этого крошечного, мяукающего комочка. Юта тогда перерыл все приюты и сообщества, пока не нашел котенка с таким редким, глубоким цветом глаз, напоминающим те самые драгоценные камни, от которых Инумаки всегда приходил в восторг. Это был его подарок. Символ их общего будущего. И, между прочим, Опал его очень любила! Чтобы она его забыла? Да ни за что на свете.       Он глубоко вдохнул ледяной воздух, пытаясь усмирить обиду.       — Не говори так. Она была и моим котенком тоже.       Инумаки посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом, а затем едва заметно сжал пальцы на своих предплечьях. В этом жесте было столько внутреннего конфликта, что Юте на мгновение стало стыдно за свою резкость. Но тут Инумаки внезапно расслабил плечи. Уголок его губ, спрятанный за высоким воротником, дернулся вверх в едва уловимой усмешке. Его пальцы быстро прочертили в воздухе:       «Ночевать не оставлю».       Юта замер на секунду, а затем расплылся в широкой, облегченной улыбке.       — Ладно, ладно. И на это согласен, — Юта мягко приобнял Инумаки за плечи, чувствуя, как тот, хоть и для вида втянул голову в плечи, всё же не отстранился.       Он осторожно направил его внутрь бара, подальше от ледяного сквозняка и искрящихся сугробов. Хотя бы так. Хотя бы настолько близко.

.

      Мегуми подхватил свой рюкзак с ленты интроскопа. Тяжелый выдох вырвался сам собой — не то от усталости, не то от осознания, что словно назад теперь дороги нет. Он поправил козырек кепки, опуская его пониже, и огляделся в поисках нужного гейта. Огромное табло вылета перед глазами рябило от иероглифов, но мысли Мегуми всё еще были прикованы к событиям последних сорока восьми часов.       Кусакабэ, как и говорил, купил ему билет на два дня после того кошмара в квартире Юджи, когда Мегуми отхватил костылем по голове, а потом провел самую незабываемую ночь в объятиях Юджи. Кусакабэ мало что объяснял, просто велел слушаться и не задавать лишних вопросов. И Мегуми слушался.       Нобара, узнав о его скором визите, визжала в трубку добрых десять минут. Она сразу заявила, что уже готовит ему спальню в их квартире и распишет каждую секунду его времени так, чтобы они «закутили» на всю катушку.       — Ты забудешь хоть на немного этого глупого Юджи! — гремела она так, что ее было бы слышно всем, кто бы еще находился в квартире Юджи. — Я вытрясу из тебя всю эту тоску, уж поверь! А то он тебя в такой депрессняк вогнал, мне страшно представить с какой кислой мордой ты прилетишь.       Лежащий рядом на кровати Итадори в этот момент комично выпятил нижнюю губу в искреннем раскаянии, и Мегуми тихо фыркнул, после чего мягко пригладил волосы Юджи, успокаивая его.       — Нобара, — сказал он тогда в трубку, — можешь менять тематику своего тура. С Юджи мы помирились. Все-все, не ори, подробности расскажу, когда прилечу.       Хорошо, что он заикался о планах навестить девочек в Шанхае еще до всего этого месива. Поэтому ни Годжо с Гето, ни Цумики особо не удивились его внезапному срыву с места. По рекомендации Кусакабэ Мегуми попросил их не приезжать в аэропорт.       В итоге он приехал только с Юджи. Прощание у стойки затянулось почти на полчаса. Они сцепились в объятиях так крепко, словно пытались срастись костями, игнорируя всё вокруг. Это уже становилось по-настоящему неловко: работники аэропорта, протягивая распечатанный билет, смотрели на них с таким сочувствием, будто собственноручно разлучали влюбленных перед концом света. Прохожие умиленно хихикали и оборачивались, глядя на эту сцену, а группа девочек подростков захлебывалась восхищением, исподтишка щелкнув их пару раз.       И вот теперь, идя по стерильному коридору терминала к выходу на посадку, Мегуми чувствовал на губах привкус того последнего, отчаянного поцелуя. Они увидятся снова, он уверен. И когда это случится, уже все будет точно хорошо.       Он нашел свой гейт и сел у окна. На улице медленно светлело. Токио оставался позади, Мегуми внезапно стало немного тоскливо, когда он вспомнил Спикизи и как некрасиво молча тогда ушел в пьяном угаре ни с кем не попрощавшись. Но да ладно, у них там у всех и так эмоций и событий хлестало через край. Но все же заставил их побеспокоиться, увидев с десяток пропущенных вызовов и сообщений на следующее утро, и всех в ответ обзванивал, убеждая, что живой и просто перепил и решил поехать домой. Инумаки особенно беспокоился, и от его имени в уведомлениях тогда заныло в груди. Это была открытая петля, которую Мегуми так и не решился затянуть. За это он тоже понесет ответственность позже.       До посадки оставалось полчаса. Мегуми откинулся на жесткую спинку скамьи, чувствуя, как гул терминала понемногу превращается в монотонный белый шум. Он выудил из рюкзака, лежащего на коленях, запутанный узел наушников.       «Все будет хорошо. Просто отдых. Ради благой цели», — повторял он про себя, как мантру, пытаясь унять дрожь в пальцах. Всё, наверное, шло по плану Кусакабэ, какой бы он там ни был. Билет в кармане, Нобара на низком старте в Шанхае, прощание с Юджи позади. Осталось только пересечь границу.       Внезапно краем глаза он заметил движение. Кто-то подошел вплотную и сел рядом. Мегуми почувствовал укол раздражения: весь ряд скамеек был абсолютно свободен, к чему эта внезапная близость от незнакомца? Он нахмурился, намеренно не поднимая головы и продолжая с остервенением распутывать провода, надеясь, что его закрытая поза и низко надвинутая кепка послужат достаточным знаком о нежелании заводить разговор.       Но незнакомый наглец внезапно склонился к самому его боку.       — Давно я тебя не видел, Мегуми.       Голос был хриплым, глубоким.       До ужаса знакомым.       От этого звука по всему позвоночнику пробежал сковывающий, арктический холод, медленно сползая вниз по ребрам, парализуя каждое движение. В животе все скрутило и рухнуло вниз, оставляя лишь сосущую пустоту и животный страх.       Мегуми замер. Пальцы, сжимавшие наушники, побелели и онемели. Сердце испуганно остановилось на секунду, а затем сразу пустилось вскачь, гулко отдаваясь в ушах. Мегуми медленно, превозмогая сковывающий ужас, начал поворачивать голову. Каждая секунда тянулась в вечность. Страх, липкий и густой, душил его, не давая даже сглотнуть ком, застрявший в горле. Он ужасался тому, что он сейчас увидит, боясь подтверждения того, что уже подсказало ему чутье.       Это был привет из того прошлого, пощечина от судьбы, которой было смешно от того, что Мегуми думал, что сможет легко сбежать.       И он увидел его. Наглый пришелец сидел так близко, Мегуми уловил его запах — смесь табака, дешевого одеколона. Лицо мужчины было как вырублено из камня: острые черты, странно осунувшееся лицо, резкие, глубокие морщины под глазами и между бровей. Засеший шрам поперек самодовольно усмехающихся губ. Но хуже всего был холод в его глазах — ледяной, бездонный мрак.       Тодзи. Его отец.       Мегуми смотрел широко раскрытыми глазами в глаза рядом и не верил. Его губы дрожали, не зная, в какие слова сложится этот крик, застрявший внутри.       Тут Тодзи склонился еще ближе, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Мегуми. Хриплый голос стал тише, почти шепотом, в его глазах проблеснула опасная искра:       — Думаю, ты достаточно теперь наслышан о том, какой я псих, и не станешь поднимать шум и привлекать внимание, да?       Мегуми чувствовал его дыхание на своей щеке. Он окоченел, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Каждое движение Тодзи, каждый его вдох рядом казались ненастоящим, вырванными из ночного кошмара и насильно впихнутыми в стерильную реальность аэропорта. Мегуми всё-таки смог через силу сглотнуть, и этот ком горечи едва не вызвал приступ тошноты.       Тодзи медленно, с каким-то исследовательским интересом, рассматривал его несколько секунд. Он словно замерял уровень страха в глазах сына, ждал — сорвется ли тот на крик. Наконец, удовлетворенный увиденным, мужчина выпрямился и вальяжно откинулся на спинку скамьи, усмехаясь углом изуродованного рта.       — Совсем не рад видеть старика? — протянул он. — Грустно. Но ладно, я не обижаюсь.       Он повернул голову к застывшему Мегуми, и его взгляд стал острее, прошивая насквозь.       — Ну ты, спелся с Кусакабэ, а? Помогаешь ему меня ловить?       Мегуми ошарашенно смотрел прямо перед собой, не в силах сфокусировать взгляд на ярком табло вылетов. В груди, прямо под ребрами, зародилось и начало подниматься удушливое, внезапное желание разрыдаться.       Вот он. Его отец. Его кровь. Его основа. Мегуми никогда не думал, что Тодзи когда-либо снова с ним заговорит. Он похоронил его в своей памяти сотни раз, но сейчас, под этим ледяным взглядом, он снова почувствовал себя маленьким брошенным ребенком, у которого земля уходит из-под ног.       — Я... — голос Мегуми сорвался, превратившись в невнятный хрип. Он судорожно вцепился в лямки рюкзака. — Я не понимаю о чем ты. Я просто... я просто хотел уехать на... на отдых.       Тодзи снова усмехнулся, и этот звук был похож на хруст сухих костей.       — Уехать? — переспросил он, прищурившись. — От меня не уезжают, Мегуми.       Тодзи шумно выдохнул, и запах табака снова коснулся лица Мегуми.       — Ладно, перестань трястись, — бросил он, и в голосе проскользнула скука, смешанная с чем-то похожим на снисхождение. — Я тебе не наврежу. Не знаю, что там тебе про меня болтали, своих детей трогать я не собираюсь.       Он на мгновение замолчал, заглядевшись на проходящую мимо стюардессу, и его взгляд на секунду стал еще холоднее, расчетливее.       — А вообще жаль, что ты обо всём узнал. Как сладко ты жил столько лет в неведении, да? Жил бы дальше, думая, что твой старик — неудачник-алкаш. Лучше бы так всё и продолжалось.       Мегуми почувствовал, как внутри что-то надломилось. Горькая ирония: он годами ненавидел отца за слабость и отсутствие, а теперь должен был бояться его из-за силы и присутствия.       — Цумики тоже знает? — вопрос Тодзи прозвучал резко, почти встревоженно.       Мегуми скованно качнул головой, всё еще смотря немигающим взглядом в пустоту перед собой. Он физически ощутил, как со стороны отца донесся облегченный выдох. Напряжение в теле Тодзи чуть спало, он еще глубже уселся в расслабленную позу, закинув ногу на ногу и по-хозяйски положив руку на спинку скамьи за головой Мегуми.       — Ну? — Тодзи повернул к нему голову, и шрам на его губах дернулся в предвкушении. — Расскажешь, как Кусакабэ взял тебя в оборот? Чем он тебя купил? Идеей справедливости или че? Как он тебя нашел?       Мегуми молчал. В ушах всё еще звенело от осознания: его отец здесь, он знает о Кусакабэ, возможно о их плане, и он... кажется, совсем не собирается его отпускать в этот самолет. Все рассыпалось в пыль под тяжелым взглядом человека, который был его началом и, возможно, станет его концом.       — Кусакабэ просто... — Мегуми запнулся, язык не слушался. — Он просто помогает мне уехать. Я не собирался тебя ловить. Я хотел, чтобы всё это просто закончилось.       Тодзи тихо хмыкнул, и этот звук был полон горького превосходства.       — Закончилось? Мегуми, из этой семьи не увольняются. Уехать он хотел. Ты бы Цумики ни за что в жизни не оставил. Выкладывай уже, как он тебя нашел первее меня?       Мегуми снова судорожно сглотнул, чувствуя, как пульс бьет в виски. Слова давались с трудом, но молчать больше не было сил.       — Я встретил парня... — выдохнул он, глядя в пол.       Тодзи выгнул густую бровь, и на его лице проступило выражение живого, почти издевательского интереса.       — О, а это уже интересно, — протянул он, вальяжно потирая подбородок. — Что, копом работает? Только не говори мне... этот извращуга Кусакабэ с тобой встречается?! Педофил несчастный... я всегда знал, что у него с головой не всё в порядке.       — Нет! — Мегуми прервал его резко, почти выкрикнув это слово, и лихорадочно заболтал головой. — Нет! Это... Он брат Сукуны!       Наступила тишина. Секунда, две. Тодзи замер, но не от шока или узнавания. Он просто смотрел на сына, словно тот только что заговорил на мертвом языке. Затем он медленно, с раздражающим спокойствием, поднял руку и принялся лениво ковырять в ухе мизинцем, слегка прищурившись от света ламп.       — Че за Сукуна? — спросил он буднично, словно речь шла о том, какое бы пиво им выпить.       Эта фраза стала последней каплей. Мегуми, чье тело до этого было парализовано ужасом, внезапно дернулся. Внезапная ярость коротким замыканием пробила его нервную систему. Он резко повернулся к отцу, забыв о том, какой страшный это человек.       — Ты издеваешься?! — голос Мегуми сорвался на злой, дрожащий хрип. — Ты едва его не убил и не разрушил его семью, а теперь сидишь и спрашиваешь, кто такой Сукуна?! Ты своих жертв даже по именам не помнишь! Ты... ты...       Мегуми задохнулся от возмущения, глядя прямо в эти непроницаемые, холодные глаза. Ему хотелось ударить его. Или разрыдаться от бессилия. Тодзи же лишь прекратил ковырять в ухе и смерил сына тяжелым, оценивающим взглядом, в котором на долю секунды промелькнуло нечто похожее на узнавание — не имени, а искры безумства в глазах Мегуми, которую он привык видеть в зеркале.       Тодзи довольно улыбнулся, и эта хищная, искренняя в своей порочности улыбка заставила Мегуми внутренне содрогнуться.       — А в тебе есть эта сумасшедшая ярость внутри, — протянул отец, смакуя каждое слово. — Ты правда мой сын.       У Мегуми ушла земля под ногами. Ему внезапно до тошноты захотелось помыться, содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать этого проклятого родства, которое Тодзи только что так легко подтвердил. Но отец лишь продолжил как ни в чем не бывало:       — Ну и ты прав, я не беседую с людьми, с которыми не веду долгих дел. Сукуна — это который? Случаем не тот с уебищными татушками на лице?       Мегуми снова вспыхнул, чувствуя, как ярость мешается с защитным инстинктом. Он до боли впился пальцами в собственные колени, готовый снова сорваться на крик, но Тодзи лишь понимающе протянул:       — А-а-а-а... — Он на мгновение задумался, глядя куда-то сквозь Мегуми, словно перелистывая в голове заляпанную кровью картотеку. — Он что, живой еще? Нихрена себе. Ну, рад за него. Крепкий ублюдок.       Мегуми замер. Ярость мгновенно испарилась, сменившись ледяным, липким недоумением. Он непонятливо нахмурился, глядя на профиль отца.       Что? Он... он не знал?       В голове Мегуми со свистом пронеслась страшная догадка. Если Тодзи не знал, что Сукуна выжил, если он вообще не помнит имен тех, кого резал... значит, он не охотился за ними.       Холод в груди стал почти невыносимым. Что он сейчас наделал? Мегуми почувствовал, как к горлу подступает паника. Он сам, своими руками, только что выдал отцу информацию, которой у того не было. Он их всех подставил!       Тодзи медленно повернул голову к сыну. В его взгляде больше не было ленивого безразличия. Теперь там горел чистый, деловой интерес.       — Значит, Сукуна... — повторил Тодзи, и его голос стал подозрительно вкрадчивым. — Ну, допустим. Его брат, да. Встречаешься с ним?       Мегуми, чувствуя, как внутри всё рушится, а к глазам подступают жгучие слезы, сорвался на отчаянный, захлебывающийся шепот:       — Не трогай их! Пожалуйста, оставь их семью в покое. Юджи... я его люблю. Пожалуйста, просто оставь их, я сделаю всё, что ты захочешь! Я исчезну, я продолжу твое дело, я расскажу тебе всё, что знаю, только, пожалуйста... не вреди Сукуне и Юджи. Я прошу тебя.       Он едва не задыхался, выплескивая это признание прямо здесь, под равнодушным табло аэропорта. Он готов был продать душу, лишь бы увести этот ледяной взгляд от своего сердца.       Тодзи лишь сильнее выгибал бровь в недоумении с каждым его словом. Он смотрел на сына с искренним удивлением.       — Так, пацан... ну для начала нихрена себе, — Тодзи откинулся назад, оценивающе оглядывая Мегуми. — Не думал, что всё настолько лично. Так ты, значит, помогаешь Кусакабэ ради безопасности своего пацаненка?       Мегуми лихорадочно, мелко закивал, не сводя с него умоляющего взгляда. Тодзи внезапно запрокинул голову и коротко рассмеялся, качая головой.       — Ну посмотрите-ка... — выдохнул он сквозь зубы. — Так ты любить умеешь. И еще как, аж до соплей.       Затем он замолчал, и на мгновение в его лице что-то изменилось. Он медленно повернулся к Мегуми и улыбнулся самым кончиком губ.       — Это хорошо.       Мегуми замер, не понимая, что это означает. В этой похвале было что-то противоестественное. Одобрение хищника всегда пахнет кровью.       Тодзи продолжал смотреть на него, и на мгновение холод в его глазах сменился чем-то отдаленно похожим на ностальгию.       — А вот ты не задумывался, как такой гаденыш, как я, мог дать тебе такое красивое имя?       Мегуми нахмурился, окончательно упуская нить разговора. Мысли в голове всё еще путались. При чем тут его имя? Почему сейчас Тодзи решил удариться в эти странные, ломаные откровения?       Тодзи повел плечом, словно стряхивая невидимую пыль, и его голос стал на тон тише.       — Ну знаешь... «Мегуми» — это ведь благословение. Разве тебе не говорили хотя бы раз, какое это нежное имя? Даже девчачье. А вот так.       Он усмехнулся.       — Ты и есть благословение. Просто потому, что ты родился у своей мамы.       Тодзи продолжал, и его голос теперь звучал ровно, почти отстраненно, словно он читал эпитафию на собственной могиле.       — Любил я твою маму. Прикинь, урод бессердечный, а даже полюбить смог. И мы тебя очень ждали. Она тебя очень ждала, очень мальчика хотела. Я даже все дела бросил. Ради вас.       Мегуми затаил дыхание. В груди болезненно сжалось.       — А потом она умерла, — Тодзи криво усмехнулся. — И вместе с ней умерло всё хорошее, что во мне вообще было. Тебя я полюбить так сильно не смог, уж прости. Но всё равно, как-никак ты носишь мои глаза и её сердце. Так что своему имени соответствуешь.       Он замолчал, кидая косой взгляд в сторону сжавшегося Мегуми.       — Я никогда не хотел вмешивать тебя в свои дела. Поэтому и прятался, чтобы ты рос сам, без моего уродского влияния. И ты молодец, смог. И Цумики с Сатору молодцы, что забрали тебя. Жаль только, что я мать её так кошмарил, но что с меня взять? Она сама решила, что сможет укротить чудовище, вот и поплатилась своими нервами. И когда вы съехали, я наконец снова зажил.       Тодзи резко сменил тон, и в его голос вернулась привычная наглая уверенность. Он потянулся, расправляя плечи, и в его глазах снова заплясали опасные искры.       — Слыхал, наверное, как меня называют, а? Король Сайтамы. Красота. И вот, фанатами обзавелся. Кусакабэ наверняка держит плакаты со мной у себя в спальне.       Мегуми наконец посмотрел на него смелее, и в голове не укладывалось, как в одном человеке может уживаться эта невыносимая нежность к мертвой женщине и абсолютное, циничное безумие нынешней жизни. Кто этот человек?       Он замер, и его ярость, еще мгновение назад горевшая ярким пламенем, вдруг начала осыпаться холодным пеплом.       Воспользовавшись тем, что Тодзи на мгновение замолчал, уставившись куда-то в пространство, Мегуми решился рассмотреть его. И то, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар.       Под мешковатой одеждой, которая раньше казалась набитой литыми мышцами, теперь угадывался пугающе тонкий силуэт. Гигант из детских воспоминаний словно вдвое уменьшился в размерах. Сквозь ткань штанов отчетливо выпирали острые колени, а в глубоком вырезе поношенной футболки проступали ключицы — резкие, сухие, похожие на обломанные ветки старого дерева.       Лицо Тодзи, которое Мегуми сначала принял за вырубленное из камня изваяние, на самом деле было изможденным. Скулы обтянуты кожей так туго, что казались неестественно острыми, а впалые щеки подчеркивали болезненную худобу. Неестественно землянистый цвет кожи...       Под грудью заныло так сильно, что Мегуми непроизвольно прижал руку к животу.       — Ты... ты болен? — голос Мегуми прозвучал надломленно, лишившись всякой враждебности.       Тодзи уловил эту перемену в тоне моментально. Он перестал улыбаться, и его взгляд на секунду стал колючим, защитным. Он поправил воротник футболки, скрывая выступающие кости, и снова принял свою вальяжную позу, но теперь Мегуми видел, сколько усилий ему стоит просто держать спину прямо.       — Не забивай голову, пацан, — бросил Тодзи, и в его голосе прорезался сухой кашель, который он поспешил подавить. Он резко сменил тему, обрывая любую попытку сочувствия, и его глаза быстро скользнули на пространство за спиной Мегуми: — Ты же, значит, улетаешь по плану Кусакабэ?       Мегуми машинально кивнул, запоздало осознавая, насколько покорно он это подтвердил. Тодзи тоже кивнул, его губы снова искривились в той самой самодовольной усмешке, но теперь в ней сквозила злая ирония.       — Значит, ты в курсе, что тебя всё это время окружали с десяток полицейских? И они очень невежливо сейчас пялятся на нас со всех сторон, пряча пушки в штанах?       У Мегуми мгновенно похолодела кровь. Сердце застряло в горле, и он дернулся, желая оглядеться, но Тодзи среагировал мгновенно. Его рука, до этого расслабленно лежавшая на спинке скамьи, тяжело опустилась на плечо Мегуми, пригвождая его к месту.       — Тихо, — шикнул Тодзи. — Сиди смирно. Не знаешь, значит. Ну, поздравляю, пацан. Тебя использовали как приманку. Твой добрый дядя Кусакабэ знал, что я тебя ищу и приду попрощаться. Думал я дурак не пойму, с чего это твой паспорт и бронь на билет свободно гуляет где попало. Они выставили тебя на витрину, как кусок свежего мяса, и знали, что я клюну.       Мегуми замер, не смея даже дышать. Что же это? Но он же говорил себе, что готов ко всему, если это ради Юджи. Почему же стало так страшно?       — Сейчас они ждут моего первого движения, — продолжал Тодзи, и Мегуми почувствовал, как мышцы на его руке напряглись. — И, знаешь, их вряд ли особо волнует, заденет тебя пулей или нет, когда начнется заваруха. Им только нужна моя голова.       Мегуми замер, мир вокруг него превращался в замедленную съемку. Слова Тодзи звенели в ушах ледяным набатом. Тот замолчал на мгновение, вглядываясь в искаженное лицо сына, и тяжело вздохнул.       — Ладно, это я, может, преувеличил, — буркнул он, и хватка на плече Мегуми чуть ослабла. — Тебя они вряд ли тронут. Я бы им и не дал. Но тебя использовали чтобы меня приманить, это очевидно.       Он отвел взгляд в сторону.       — Говоришь, влюбился? Значит, брат твоего пацана пострадал из-за меня?       Мегуми медленно, почти неощутимо кивнул. Горло пересохло так, что каждое движение стало вызывать боль. Тодзи снова вздохнул, и в этом звуке было столько усталости, что Мегуми на секунду показалось, будто отец сейчас просто рассыплется в прах прямо на этой скамье.       — Ну да, я в последние годы что-то с катушек слетел, — признал Тодзи с какой-то пугающей будничностью. — Ты вряд ли мне поверишь, но людей я не убиваю. Просто... калечу тех, кто лезет не в свое дело. Этот твой Сукуна... он больше всех сопротивлялся и пиздец как много выебывался, хотя я его дважды отпустил с простым предупреждением. Но всё равно...       Он замялся, и шрам на его губе дернулся.       — Передай мои извинения, наверное. Хотя он, скорее всего, загрызет тебя, если ты что-то от меня передашь. Ну, хотя бы своему любимому передай. Скажи, что могут меня больше не бояться.       Тодзи поднял глаза на табло вылетов, где статус рейса Мегуми сменился на «Ожидание к посадке».       — Потому что с меня уже всё.       На этой фразе Мегуми резко вскинул голову, впиваясь взглядом в лицо отца. В впалых щеках, в лихорадочном блеске глаз и в том, как тяжело Тодзи теперь хватал ртом воздух, Мегуми прочитал финал.       — Что ты имеешь в виду? — прошептал Мегуми, и его пальцы непроизвольно потянулись к рукаву отцовской куртки. — Отец, что ты собрался делать?       Тодзи внезапно улыбнулся. Его лицо странно прояснилось, словно ему наконец дали сделать свободный вдох. Он обернулся к Мегуми и заговорил голосом, который стал почти человеческим.       — Я передам Кусакабэ спасибо — благодаря его незаурядному плану я всё же смог тебя найти. Ты неплохо спрятался от меня, это хорошо. Хотя фамилия ещё моя... — он сделал паузу, и в глазах мелькнула тень гордости. — Молодец.       Мегуми почувствовал глухой, тяжелый стук сердца. Удары отдавались в ребрах физической болью, а в животе скрутило до тупого спазма.       — Отец, ты...       Тодзи медленно кивнул, подтверждая невысказанный вопрос. Его взгляд помутнился.       — Ну, я на тебя хоть посмотрел. Ты не видел её фотографий, но чем старше ты становишься, тем больше похож на свою маму. Навещай её почаще.       Тодзи начал выпрямляться, медленно разгибая спину, и Мегуми, поддавшись звериному испугу, резко выкинул руку вперед. Он мертвой хваткой вцепился в запястье отца — пальцы сомкнулись на тонкой кости, обтянутой сухой кожей. Он чувствовал, как под его ладонью едва-едва теплится пульс.       Тодзи снова повернулся и лишь негромко хмыкнул, глядя на дрожащие пальцы сына.       — Да не боись, — выдохнул он, и в этом выдохе послышался свист в легких. — Я больше никому не наврежу.       Мегуми поджал губы, как ребенок. Он никогда в жизни не ощущал нужду в отце так сильно, как сейчас.       Тодзи на мгновение задумался, и в его пустых и холодных глазах проскользнуло что-то странное. Что-то похожее на выедающую изнутри грусть? Он почти бережно похлопал своей свободной ладонью по руке Мегуми, удерживающей его.       — Ну всё, перестань, — негромко проговорил он, и снова усмехнулся. — Сейчас подозрений на себя наживешь. Я уже не жилец, пацан. Дай мне сделать второй хороший поступок в моей жизни.       Мегуми сжал пальцы еще крепче, чувствуя, как ногти впиваются в сухую кожу отца. Горло перехватило спазмом, он с трудом вытолкнул из себя вопрос:       — А какой... первый?       Тодзи повел плечом, решительно высвобождая руку из хватки сына. На его губах застыла улыбка, которая совершенно не вязалась с его изможденным лицом.       — Ну конечно же — дать тебе жизнь.       Он на секунду задержал взгляд на лице Мегуми.       — Береги там, эту свою любовь, — добавил он тише. — Это у нас в семье в крови: любить как в последний раз, один раз и навсегда. Сатору подтвердит. И передай Цумики, что я поздравляю ее со свадьбой.       И в следующую секунду случился кошмар. Тодзи резко, с неожиданной для его состояния мощью, выпрямился. Одним быстрым профессиональным движением он выудил из-под пояса пистолет. Мегуми не успел даже вскрикнуть — тяжелая ладонь отца накрыла его затылок и с силой толкнула вниз, под металлическую скамью.       Грохот выстрела в закрытом пространстве аэропорта прозвучал как взрыв.       Тодзи выстрелил в потолок. Стеклянные панели где-то наверху отозвались звонким дождем осколков. Крики людей, грохот опрокидываемых чемоданов и топот десятков ног мгновенно заполнили зал.       — Хватайте! — взревел чей-то голос из толпы.       Мегуми, прижатый к холодному полу, видел только запыленные ботинки отца и слышал его тяжелое, свистящее дыхание. Тодзи стоял прямо, смотрел с вызовом на целую толпу, бегущую к нему с остервенением, создавал хаос, который был его стихией. И тут он слегка повернул голову и одарил Мегуми последней самодовольной усмешкой уголком губ со шрамом.       Мегуми никак не успевал осознать, что произошло. Грохот ботинок, визги, резкий запах пороха смешались в один удушливый ком. На Тодзи, который даже не пытался сопротивляться, накинулись сразу трое. В общей суматохе, под визг толпы и грохот опрокинутых кресел, отчетливо прозвучал сухой, металлический щелчок наручников.       Мегуми рванулся было вперед, но чья-то железная хватка вцепилась ему в воротник куртки, буквально выдирая из-под скамьи.       — Кусакабэ... — выдохнул Мегуми, встречаясь с лихорадочным, почти безумным взглядом мужчины.       Тот выглядел так, словно сам только что прошел через ад. Тяжело дыша, Кусакабэ рывком поставил его на ноги и, не давая обернуться на отца, с силой пихнул в спину — прямо в сторону коридора к гейтам.       — Иди на посадку! Улетай, Фушигуро! Живо! — заорал он, перекрывая гул сирен, которые уже начали завывать по всему терминалу.       Мегуми замер, непонимающе хмурясь. В голове всё мешалось. Зачем теперь бежать? Почему сейчас? Он может вернуться к Юджи!       — Зачем?! — все же выкрикнул Мегуми, пытаясь пересилить хаос вокруг. — Вы же поймали его! Он сдался! Зачем мне теперь улетать?!       Он обернулся, надеясь увидеть в глазах Кусакабэ триумф или облегчение, но наткнулся на ледяную, пугающую серьезность.       — Вы... — голос Мегуми дрогнул, и он отступил на шаг, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Вы мне не доверяете...       Кусакабэ на мгновение замер, и в его взгляде промелькнула почти жалостливая вспышка.       — Пацан, — он понизил голос до яростного шепота, хватая парня за плечи. — Какое к черту доверие? Сейчас приедет спецконтроль. Я далеко не самая сильная фигура на этой доске, я тебя не смогу защитить. Твой старик устроил этот цирк чтобы ты успел скрыться, поэтому шевелись!       Он снова толкнул его, на этот раз слабее, но настойчивее.       — Беги. Тодзи уже не спасти, он свой выбор сделал. Сделай свой!       Мегуми бросил последний взгляд через плечо. Там, в кольце оперативников, Фушигуро Тодзи стоял на коленях, опустив голову, но все с той же гордостью держа спину прямой.       Вот она — любовь монстра.