Аспирантский минимум

oh, the sweetness of your warm kiss

makes my heart twitch

makes the world shift

and here, tonight

i want you here, love, by my side,

however dark, however light

i want you here for all my life

the family crest — we evaporate

***

середина января. Сессия шла в самом разгаре. У Арсения не было сил ни на что, но он уверенно делал вид, что справлялся. Проблема заключалась в том, что под фасадом «нормы» крылась крайняя форма истерики. Сережа Борисыч уже и не знал, как комментировать происходящее, потому что это безумие не выдерживало никакую критику. Профессора разрывало от собственной горемычности, и с каждым днем становилось все хуже. Он смотрел на остальных студентов, на очаровательную девчонку, которая всегда спускалась на обед в столовую вместе с Антоном, и просто ненавидел себя. Потому что Арсений прекрасно понимал, что не имел никакого права на это вредное чувство — никто из аспирантов не обязывался ставить профессора на первое место в своей академической жизни. Даже если речь шла об аспиранте, чьим одеколоном до сих пор пахла преподавательская рубашка. В голове разгорался дурдом. Все было неправильно, поломано, по-дурацки — груз формальностей не позволял попробовать по-другому. Арсений много об этом размышлял, когда сидел на скамейке и докуривал вторую подряд. Он знал, что происходило — его профессорская броня была пробита. Теперь нужно было принять решение: сделать броню более прочной или окончательно отпустить ее. Второй вариант означал губительный исход — академическая карьера рисковала оказаться под ударом. Но в тот момент Арсению казалось, что он был в шаге от того, чтобы заплатить эту цену, потому что продолжать в таком же духе он больше не мог. Антон понимающе выдерживал дистанцию, занимая наблюдательную позицию. Проблема заключалась в том, что по нему все равно было видно, как его мучила сложившаяся ситуация. Профессор больше не мог играть в эти игры. Нужно было поступить по-взрослому. Выйдя с последнего экзамена следующим вечером, он поднялся в библиотеку, где аспиранты заседали на консультации, и постучал в дверь. Женщина с кафедры философии посмотрела на профессора с такой необъятной долей гнева, что Арсений почувствовал себя первокурсником. — Простите, что врываюсь. Антон, подойдите, пожалуйста, в сто пятый кабинет после занятий. Есть некоторые сложности с вашей диссертацией. Антон нахмурился, а по кабинету снова пополз шепот. Скорее всего, всех опять пугала дотошность Арсения Сергеевича, который был готов спуститься из своей преисподней, чтобы доконать бедного аспиранта. Больше в этот день у профессора не было никаких дел: он сходил за кофе, послушал рассказы коллег о зачетах, сбегал кросс верх-вниз по лестнице, а потом забрался на подоконник в сто пятом кабинете, чтобы посмотреть на падающий снег. Ему было спокойно, хотя за последнее время он уже забыл, что такое состояние существовало. Он разглядывал летящие хлопья снега и думал о том, что эта зима никогда не закончится. А потом в дверь постучали. Та скрипнула, и по звуку шагов сразу стало понятно, кто показался на пороге. — Как там дела? — раздалось с подоконника. — Предполагаю, что не дойду до предзащиты по причине: «не согласился с Шопенгауэром — не допущен к экзамену». — А ты не допущен? — С моей неплохой успеваемостью маловероятно, но эта дама очень хотела бы подпортить мне всю малину. Арсений повернул голову и взглянул на своего аспиранта — тот переминался с ноги на ногу у двери. Странная выходила ситуация. — Что ты ей наговорил? — Сказал, что пессимизм однобок, — Антону кивнули в сторону подоконника, — Уж вряд ли наша жизнь — череда страданий, где счастье — лишь временное отсутствие боли. — Считаешь? — Это третий вопрос за последние пару минут. — Не перестроился после зачета у бакалавров, — профессор подвинулся, чтобы освободить место рядом, — Так что там с пессимизмом? — Ничего. Не нравится он мне, — Антон пожал плечами, подходя ближе и устраиваясь на подоконнике, — Как и сам Шопенгауэр. Мрачный человек с мрачными идеями: мы вечно страдаем, весь мир живет в статике, вся романтика — грандиозный обман. Остается только повеситься на ближайшем столбе. — При этом он одним из первых угадал биологическую подоплеку любви, задолго до Дарвина. Парень закатил глаза. Его определенно раздражало покладистое отношение к философу. — Да кому дался этот трактат о «метафизике половой любви» и размышления о всякой ахинее типа «репродуктивного импульса?» — Арсений смотрел, не моргая, — Ему сильно не везло в личной жизни — вот и результат, и философия тут ни при чем. Он даже не предполагал, что у любви есть самостоятельная ценность. — Ну подожди, сделай скидку на времена, в которые он жил… Антон резко повернулся, чуть не ударив профессора локтем. — В любые времена глупо размышлять о том, что любовь — это строго функциональный механизм. Если любовь — про передачу эстафеты страдания следующему поколению, то на кой черт она такая нужна? — раздражение крылось в каждом слове, — Шопенгауэр не прав. Сколько угодно обесценивай духовное и живое, но, пожалуй, все оно заключено в любви. И ничего тут не попишешь. Арсений снова взглянул на снег. Он смотрел на него и думал — его аспирант был прав. Только от обозначения этого факта легче не становилось. — И знаешь, что самое смешное? — в ответ профессор лишь покачал головой, — Вся теория стала сыпаться, когда у Шопенгауэра спросили, а что делать с любовью, которая не несет никакой эффективности? — Это в плане? — Как у тех двух фрейлин при дворе Наполеона, об отношениях которых ходили легенды. Детей не родят, замуж не выйдут, блага обществу не принесут, а менее счастливыми от этого не станут. Вот что не учел этот парень — любовь саму по себе, которая ничего не требует, не подчиняется законам и никому не служит: она принадлежит только двоим. Арсений ухмыльнулся — Антон это заметил. И в этой ухмылке виднелось согласие. Профессор и аспирант сидели на подоконнике, смотрели на падающий снег и говорили о любви. А еще немного о Шопенгауэре. — Боюсь, не сработает этот аргумент для преподавательницы, которой в мае будет восемьдесят. — Значит, не сдам. Не велика потеря. — Я могу что-то придумать, — Арсений сказал это быстрее, чем подумал, — В плане, найти вашей группе кого-нибудь другого, кто примет экзамен. Чужая ладонь коснулась его пальцев: вскользь, чтобы никто не видел — даже снег за окнами. Антон широко улыбнулся. — И как я подобное чудо объясню однокурсникам? — Придумаешь что-нибудь, — он пожал плечами, — Скажешь, что я сжалился над вами к концу года. — Или что мое обаяние сыграло злую шутку. Стоило парню наклониться ближе и заглянуть в глаза, демонстративно выгибая бровь, как Арсений тут же увел взгляд — только не в стенах института. — Антон, сейчас договоришься… — его перебили. — Кстати, а с диссертацией-то что? Профессор спрыгнул с подоконника и кивнул в сторону двери — смеркалось, и охранник дядя Вова скоро должен был пойти на обход. Лучше было уйти до момента, пока он не поднялся в кабинет. — Ничего — все с ней нормально. Это был предлог. — Говорю же: мое обаяние сыграло злую шутку. Антон громко рассмеялся — Арсений зачем-то прикрыл лицо рукой, лишь бы не показать, что этот смех его заражал. Он остановился прямо у двери и повернулся в пол оборота. — Спешишь сегодня? — вдруг раздалось шепотом. — Не особо. По крайней мере, планов не было. Арсений прикусил губу — он решался на отчаянный шаг. На профессорской броне показалась последняя трещина, и теперь нужно было сделать основной выбор. Тот самый, которому были посвящены все вчерашние размышления. — Покатаемся? — вот и все — черта. — Но только без радио. — Договорились. Когда они вышли на улицу, снег продолжал валить. Вокруг не было уже ни одной живой души. Арсений садился в машину, стряхивал с себя мокрые капли, поджигал сигарету — сегодня они курили одну на двоих. Так и начинались коренные перемены.

***

Профессор пропустил первый поворот с проспекта, следом — второй. Антон молчал, витая в своих мыслях. Он смотрел в окно, ловил капли и слушал саундтрек из «Поющих под дождем». Он обратил внимание на дорогу только в тот момент, когда машина миновала привычные кварталы. Но это мало удивляло — вопросы появились, когда Арсений вместо того, чтобы промчаться мимо знакомого перекрестка, вдруг выкрутил руль. Он точно не собирался сегодня подбрасывать своего аспиранта до его дома. — Ты в объезд поедешь? — раздалось еле слышно. — Нет, просто нам на этом повороте. — Да вроде как на следующем. Арсений так и не повернулся — буравил взглядом новостройки, думая, где бы припарковаться. — Узнаешь улицу? — Я помню, где находится твой дом. — Ну вот и сложи два плюс два. Антон запустил пальцы в свои волосы — он уже прекрасно понимал, к чему все вело. Он пытался держать лицо, но улыбка сама собой быстро сползла. — Опять диссертацией будешь мучить? — шутил, но никто не смеялся. — Можем посидеть с текстом, если надо. Плейлист с песнями из фильмов закончился. Выдержка аспиранта — тоже. — А ты хотел… — его тут же перебили. Арсений сбавил скорость и включил поворотник. — Спроси, что попроще. Не знаю… Кино, вино? — он тяжело вздохнул, крепче вжимая руки в руль, — Без понятия, как бы лучше… — Антон безысходно уткнулся в свои ладони. Фразу так и не получилось закончить. Никогда прежде парень не раскалывался так стремительно. Арсению и самому было не по себе. — Это ведь критически напоминает приглашение… — голос дрогнул, — Ну, на свидание. — Если так и есть, ты согласишься? Машина остановилась. Сердце профессора, по ощущениям, тоже. — Мы уже у твоего дома. У меня есть варианты? — Вполне. Могу подбросить до твоего. Антон выдержал паузу, а потом резко развернулся вполоборота. Его вдруг стало потряхивать. — Ты же знаешь, что я все еще хочу уйти в академический отпуск? — Антон, — пальцы снова начали дрожать, — Это неразумно. — Считаешь? — на лице аспиранта расползалась страшная истерическая улыбка, — Знаешь, что еще неразумно? — Арсений поднял глаза, — Все это. Если я соглашусь, то пути назад не будет. Если не соглашусь, то буду жалеть пол жизни. — Это ты так аккуратно намекаешь, что у нас проблемы в любом случае? — Твоими же словами, — Антон облокотился щекой о свою ладонь — подбородок от напряжения затрясся, — И я не намекаю — говорю прямо. Арсений разблокировал двери, накрыл своей рукой чужую и прикрыл глаза. Он надеялся — его пальцев ответно коснутся. Он молчал и ждал — но рука аспиранта не двигалась. Тот не собирался предпринимать никаких действий. Наверное, так и выглядела капитуляция. Поэтому Арсений нервно перевернул его ладонь и самостоятельно переплел пальцы. Ему снова ничего не ответили. — Не плевать ли? — вырвалось внезапно. — Что? Арсений наклонился ближе. Он искал во взгляде парня привычного понимания. Однако сейчас встречал только стену. И профессор прекрасно понимал, в чем было дело — он забрался куда-то слишком глубоко, да еще и без предупреждения. — И так слишком много в жизни упущено. Так не плевать ли? — Что произошло?.. — в глазах Антона показался ужас, — У тебя температуры нет? — он демонстративно коснулся тыльной стороной ладони чужого лба. Ее тут же перехватили. Теперь Арсений держал обе ладони в своих руках и отпускать не планировал. Его несло — и он знал, что однажды ответит за этот выбор. — Я устал бояться, понимаешь? — и у парня взгляд стал совсем мучительным, — Я боюсь всю жизнь: родителей, законов, академиков, себя в конце концов. У меня больше нет сил, Антон, — тот больше не моргал, — Мы в любом случае доведем твою диссертацию до конца, ты в любом случае защитишься и получишь свою корочку. Чем бы это все между нами не закончилось — работа есть работа. И на нее никак не повлияет тот факт, что я к тебе что-то чувствую. И вдруг Антон улыбнулся, наконец отмирая. — «Что-то», значит. — Не заставляй меня искать формулировки. Больше ни о чем не говорили — Арсений высвободился из этой сцепки, вышел из машины и отошел покурить. Антон еще просидел в машине какое-то время. Оба в этот момент что-то для себя решали. Потом профессор заглянул через опущенное стекло и спросил: — Поедем или?... — Арсений не успел договорить. — Сначала правки, ладно? — и следом чуть тише добавил, — Потом решим. Оба заходили в ЖК в молчании. В лифте тоже молчали, каждый о своем. Потом Арсений сказал, что правок по новой главе диссертации почти нет. Антон улыбнулся и ответил, что знает об этом. Однако, стоило им войти в квартиру профессора, как на экране компьютера снова показался знакомый документ. Они и правда сели в сотый раз перечитывать последнюю главу. Арсений так и не достал из холодильника начатую бутылку вина.

***

Когда стрелка на часах перевалила за полночь, в квартире повисла тишина. Дверь на балкон была открыта, но никто ее не тронул — тюлевые шторы разлетались по комнате от безумного ветра. Было много удобных моментов, чтобы выйти на перекур, но почему-то пачка сигарет так и осталась лежать на журнальном столике. Каждый из предлогов исчерпал себя — все это понимали и ничего не планировали делать. Арсений убрал чашки из-под чая, выключил торшер, зашел к себе в спальню, чтобы переодеться. Казалось бы, простой распорядок вечера, но в этой стабильности затесалась одна новая переменная. Экран ноутбука уже давно не горел, клавиши клавиатуры не щелкали. Антон должен был уехать часа два назад, но он молча сидел на диване и смотрел в одну точку перед собой. Его задумчивость напрягала, потому что означала одно — на место куражу приходила сложная, почти неподъемная рефлексия. А ведь еще полчаса назад неплохо разговаривали. Оба чувствовали — теперь просто оттягивали момент невозвратности. Винил все так же поскрипывал — играло что-то из классического Голливуда. В какой-то момент пластинка остановилась, послышался скрип от иголки, а следом — стук. Арсений развернулся, думая лишь об одном — довелось же в жизни встретить человека, который стучит в открытую дверь. — Прости, что врываюсь. Хотел сказать, что уже поздно, — парень еле видно взглянул, переминаясь с ноги на ногу, — Мне, наверное, пора. — Ночь на дворе, куда? — вылетело из рта профессора, — Тебя никто не гонит. — Дело не в этом. — Антон. Ситуация складывалась противоречиво: Арсений знал, что окончательно потерял грани допустимого, и понимал, что пожалеет обо всем происходящем, но чувствовал витающую в воздухе недоговоренность. Может, потому он так отчаянно искал причины задержать своего аспиранта. Он облокотился о бортик кровати и кивнул в сторону. — Присядешь? — В джинсах на светлую постель? — Без разницы. Антон ведь и правда сел. Арсений приземлился рядом. Оба тут же пришли к выводу, что лучше бы завтра никогда не наступило. Они взглянули друг на друга и в печальной обреченности рухнули на подушки — так и лежали на застеленной кровати, смотря на черные тени, расходящиеся по потолку. На улице сигналили машины — кто-то пытался выехать со двора. Жужжал ток, бегающий внутри удлинителя. А они лежали на стеганном пледе, боясь повернуться друг к другу. При мельчайшем физическом расстоянии эмоциональное расстояние ощущалось как самый длинный пешеходный мост в мире. Обоим казалось, что преодолеть его было нереально. — Итак, я в твоей кровати. Теперь что? — раздалось шепотом. — Да я толком и не знаю. — А ещё профессор… — Это только в институте. Антон повернул к нему голову. Арсений лег на бок. Взгляды сцепились, и все вдруг стало таким очевидным и понятным, что сопротивление показалось бесполезным. — Мой любимый цвет серый, я ненавижу зиму, мне нравятся тюльпаны в марте и твой цвет глаз при холодном свете ламп в аудиториях, — Антон вытянул руку, — Теперь ты. — Это что-то вроде две правды и одна ложь? — Нет, — его пальцев коснулись чужие, — Здесь все правда. Постель промялась — расстояние сократилось. — Моя очередь, получается? — в ответ профессору неразборчиво хмыкнули, — У меня нет любимого цвета. Хотя, может быть бордовый. Я терпеть не могу банановое молоко. Мне нравится, как в апреле зеленеет трава. Еще твой задумчивый взгляд нравится. — Сказать крамолу? — Не говори, что такой, как на семинарах. — Тогда не скажу. Арсений поднялся на локте и завис над лицом собственного аспиранта. — Я хотел сказать, что такой, как сейчас, — он провел пальцами по морщинке на его лбу, — Ты еще всегда хмуришься, когда долго о чем-то размышляешь. Взгляд остался таким же, но на лице показалась еле видная улыбка. Антон выпутался из рубашки, оставаясь в одной футболке — никто не знал, что это значило. Можно было списать на то, что ему просто стало слишком душно. С открытого балкона продолжал задувать промозглый ветер. Его пальцев снова коснулись — те немного дрожали. — Холодные. Что-то не менялось и уже вряд ли могло измениться — профессор не переставал беспокоиться, потому он подтянул плед для них двоих. Следом — коснулся своими коленями чужих. — Я клянусь, я прокляну эту диссертацию. — Потому что?.. — Арсений аккуратно сжал тонкое запястье, переваливаясь ближе. — Мне сегодня нужно спрашивать? Антону не дали договорить — конец фразы смешался с рваным выдохом. Губы в губы, глаза в глаза, а итогом — загнанное сердце и хаос из ощущений. Потому что больше никто не отрицал, не пытался вести двойную игру, защищаясь от остроты переживаний. Осталось только принятие фатальности общего положения. Когда Антон на ощупь позволил себе коснуться спины профессора, тот подался вперед. Когда Антон уткнулся носом в чужую шею, вдыхая запах чистой футболки вперемешку с кофейным одеколоном, профессор закусил губу до крови. И это означало одно — он снова отпускал контроль, давая парню полный карт-бланш. Может, это было зря, учитывая, что уже через пару секунд холодные пальцы коснулись теплой кожи. По телу пробежали мурашки. В ту секунду, когда Арсений поймал себя на мысли, что осмелился бы перед этим человеком показаться абсолютно обнаженным, склизкое чувство подобралось к горлу. Он смотрел на Антона, на его печальные глаза, и думал лишь об одном — хоть бы эти руки не отпускали. В этой странной чехарде из касаний губами куда попало, было что-то от отчаяния. Они целовались так, как целуются люди в последнюю минуту во время гудка парохода. Арсений не знал, в какой момент оказался на чужих бедрах и почему на нем от футболки осталось одно название. Ему нравилось слушать громкий стук, доносившийся из груди, и это ни к чему хорошему не вело. Колени стали ныть, да и мышцы на спине слишком напряглись, но происходящее приносило ему простое счастье. Такое, после которого наступает продолжительный период горькой тишины. Антон оторвался лишь на секунду — взглянуть на картину перед собой. Его профессор был не похож сам на себя: взъерошенный, с румянцем и покрасневшей шеей — красиво, одним словом. Они взглянули друг на друга, и Арсения прибило одной мыслью — лучше бы они действовали исключительно из страсти. Потому что теперь он читал в глазах парня невыразимую нежность. Именно от этого чувства так долго бегал лучший преподаватель кафедры. Именно это чувство его ужасно манило. Он оперся о хрупкие плечи Антона, наклонился совсем близко, но увернулся от очередного поцелуя — просто ткнулся в изгиб шеи и застыл. Руки перестали курсировать по бедрам, очерчивать теплые бока, рисовать тонкие линии на спине. Руки прижали к себе, крепко обнимая. Пальцы зарылись в каштановые волосы — интимнее было не придумать. — Да уж, — послышалось беззвучно. Антон не знал, что на это ответить. По его учащенному дыханию стало понятно одно — волновался. Он обнимал собственного профессора, укрываясь с ним одним пледом. Слово «больно» не понравилось бы Арсению. Поэтому Антон думал, что им обоим сейчас было «колко». Холодно и как-то очень тяжело — видать, сердце не выдерживало такого уровня откровенности. Они толком ничего друг другу не сказали, но дрожащие пальцы и потерянные взгляды сообщили все сами за себя — больше отрицать не было смысла: попали. Каждый — с разной степенью безысходности, но явно фатально. — Кажется, сегодня нам не стоит, — снова прогремела жесткая формальность. Арсений поднял глаза — его добивала чужая привычная схема. В этой истории некоторые вещи оставались неизменными: после вспышки всегда следовала темнота, в которой по кругу звучала мысль о том, что все должно быть «правильно». На этот раз профессор брал себя в руки. Он хотел лишь одного — разорвать сценарий. — Ты прав, — голос дрогнул, прежде, чем он решился добавить, — Просто поспим? — Вместе? — и тут не по себе уже стало Антону. Он смотрел на него ошалелыми глазами. Словно и не верил, что это происходило взаправду. Ему должны были сказать: «доедешь на автобусе?», но говорили что-то совсем иное. Одной простой фразой профессор пригласил аспиранта в свою жизнь, и не осталось ничего, кроме как капитулировать. — Диван все равно не раскладывается. К часу ночи засыпали под одним пледом в промерзлой квартире. Завтра Арсению нужно было отвести три лекции, Антону — приехать на семинар. Завтра им нужно было решить, как быть дальше. Ничего толком не изменилось, но профессор знал, что изменилось главное — они уснули в одной кровати. И оба знали — это повторится. В конце концов, это должно было повториться.