Аспирантский минимум

песня без слов, просто мне любопытно

что ниже плеч, между ног любопытно

длинный скелет, полубог любопытно

закрою глаза – там не тьма

а только ты

диктофон — любопытно

***

начало января. Зимние праздники выдались сумбурными, насыщенными работой. Арсений тридцать первого числа позвонил родственникам, встретился с Сережей, мягко объяснил ему, что в этот Новый год тоже не присоединится к его компании, и поехал в дом у озера, в котором уже несколько лет встречал куранты. Ему нравилось отмечать в одиночку — сначала было страшно, а потом он просто привык. Как-то так получалось само собой. У всех друзей уже были семьи, так что они отмечали узким кругом. Кто-то улетал в родные города к своим родителям, чтобы уютно посидеть под музыкальные шоу на федеральных каналах. Кто-то выбирал проводить новогодний вечер шумно, среди незнакомых людей. Но Арсений всегда оставался наедине с собой и со своей тишиной. Ему нравилось сидеть на заснеженном пляже с бутылкой шампанского, смотреть на темное небо и выискивать созвездия. Сейчас как никогда ему хотелось вырваться из суеты и побыть немного в состоянии честного диалога со своей головой. Мысли путались, и ни одна не приводила к логическому умозаключению. Мужчина чувствовал, что стремительно терялся внутри своих лабиринтов. Он знал, что нужно было встретиться со страхом лицом к лицу, попытаться разобраться, почему тот имел такую большую власть. Конечно, нужно было, но, чтобы это сделать, пришлось бы признать реальное положение дел. Однажды разбитое сердце не решалось снова идти на подобный риск. Он не знал, в какой момент все стало таким и когда его привычная схема существования дала сбой. Все давно было очевидно, но Арсений не мог понять, где же он допустил погрешность. И самое главное — когда все пошло по наклонной. Быть может, с той встречи в баре. Хотя, глядишь, и того раньше: когда Антон пришел к нему с темой диссертации и неоправданным доверием. Пока Арсений об этом размышлял, бокал в его руке треснул — у него отлетела ножка. Шампанское полилось по рукам — прямо на теплые спортивные брюки. Пробили куранты, время перевалило за полночь. Он слышал — на том берегу люди стали кричать «ура», и по небу разлетелись цветные искорки. Арсений смотрел на салюты, на пузырьки шампанского, бегущие по рукаву куртки, и почему-то улыбался. В начале первого его телефон завибрировал. Среди множества поздравлений затесалось одно сообщение, которое профессор не смог проигнорировать — он внимательно его прочитал, а потом стал что-то писать, совсем не замечая, что оставлял на экране телефона следы игристого. 00:02 «За всю свою жизнь я ни разу не катался на лыжах. На сноуборде, кстати, тоже. Еще я никогда не выходил на лед, когда реки замерзали. В зимнем лесу тоже не гулял, потому что все время боялся потеряться. Я вообще много чего боюсь. Например, бенгальских огней и хлопушек. Получается, использую наш диалог, как личный дневник. Сейчас сижу у родителей и перебираю, чего раньше не делал. Папа чинит дверцу холодильника — это мама так доставала селедку под шубой прямо перед курантами. Бумажка с надписью: «побороть страхи» так и валяется. Не успел утопить ее в шампанском. Думаю о том, что еще я раньше никого не поздравлял в канун Нового года — обычно писал уже под утро. Почему решил сегодня сделать исключение — не знаю. Наверное, просто хотел предложить тебе хлопнуть хлопушку. Я доделал правки. Арсений Сергеевич, проверь на январских. И с Новым годом». Арсений Сергеевич поднял глаза в небо — глаза слезились от мороза. Пальцы совсем заледенели, а он сидел на холоде и улыбался во все тридцать два. Он хотел написать большое сообщение в ответ, но получилось лишь пару строчек. 00:05 «Я тоже не успел, но я и не пытался. А хлопушку давай хлопнем. С Новым годом, Антон». Седьмого января они снова встретились на квартирнике: жгли вместе со всеми бенгальские огни, пели рождественские песни и много смеялись. Слава все спрашивал, на какой день организовывать встречу с музыкантами, но Арсений не мог дать ответ — теперь ему было крайне сложно планировать ближайшее будущее. Он боролся с горечью, которая расползалась у него внутри, стоило хотя бы на секунду выключиться из реальности. Потому что он раз за разом проигрывал своей профессорской выправке — та напоминала, что не стоит фантазировать о невозможном. Иногда мысли становились слишком громкими — тогда приходилось выйти на пару минут на улицу и выкурить сигарету, чтобы унять острую безысходность. В один из таких походов Антон увязался следом. Он не стал ничего комментировать — просто предложил сбежать с праздника и спуститься вниз к реке. С воды лучше всего было видно, как блестели зимние украшения. Через пару минут они уже стояли на каменных ступенях, облокотившись о холодную изгородь мостовой, и рассматривали огоньки, выдыхая пар. Потом парень сказал: — Не могу отделаться от мысли, что через пару дней начнется сессия. — Портишь праздничную атмосферу. — И как нам быть? — он повернул голову, внимательно смотря на профессора. Тот закусил губу и поднял глаза к небу. Его снова и снова одолевали одни и те же размышления. Спрятаться от них было некуда. — Для начала — не обсуждать при твоих одногруппниках, какой вкусный кофе я варю, — Арсений пытался разрядить обстановку, но никто на эту попытку не ответил. — Ты знаешь, что я его не пью, каким бы вкусным он ни был, — Антон пожал плечами, — Я вполне серьезно спрашиваю. Дальше снова молчали. Профессор подошел совсем близко к выходу на реку: он ударил ботинком по куче снега — та разлетелась. Стоило пнуть чуть сильнее, и под ней образовалась бы расщелина на льду. Снег прикрывал уже имеющуюся трещину. Хотелось выкурить еще одну сигарету. — Арсений? — прилетело в спину. — Наверное, никак. — Что? Он даже не обернулся. — Никак, Антон, — внутренности свело судорогой, — Вот тебе серьезный ответ. — В плане... — парень за два шага преодолел расстояние, — «вообще никак» или… — его перебили. У Арсения хватило духа взять себя в руки и сказать, глядя в глаза: — В стенах института ты — мой аспирант и только, — губы дрожали, и мужчина не понимал, точно ли от холода, — Я — твой научный руководитель. Еще семинары у тебя иногда веду. Мы работаем вместе над диссертацией: ты мне мотаешь нервы, а я как преподаватель не отличаюсь выдержкой, — зеленые глаза моментально помрачнели, — Запоминай легенду. — Это все? Профессор не ответил — он чувствовал, что сказал не совсем то и не совсем правильно, потому что на Антона теперь было больно смотреть. Он впился взглядом в громадный кусок льда посреди реки и не двигался — ничего хорошего такая перемена в его настроении не сулила. — Ведь по-другому нельзя, — сам себе ответил Антон. — Для формальных рамок — да. — А вне их? Антон посмотрел безнадежно и устало. Арсений оглянулся по сторонам, сделал шаг вперед и засунул свою руку в карман чужого пальто. Ладони встретились. — Вне их я хотел бы научиться варить нормальный какао. Пока получается так себе. — Звучит обнадеживающе. — Может быть, но правками я мучить тебя не перестану, — мужчина робко попытался переплести пальцы — сопротивления он не встретил, — Ответы на ваш экзамен тоже не скину. Так и стояли, пряча сплетенные руки в кармане. Было в этом что-то от юношеской романтики. Заботило одно — слишком тяжелый контекст лежал на плечах. — Вот, знаешь, я смотрел недавно «Девушку Миллера» с Мартином Фрименом…— он рассмеялся, и его профессор подхватил волну. — Боже, у него же рейтинг пять и два, — щеки вдруг покраснели, — И герои там безумные. — Ты смотрел! — Все, я ухожу из этого диалога. Они доехали до того самого съезда с проспекта, припарковались на повороте и долго сидели в машине, думая каждый о своем. Арсений хотел было спросить: «как там следующая глава диссертации?» Тогда Антон точно бы сказал: «пишется, но мне нужна помощь». Они бы вернулись на предыдущий перекресток, миновали коворкинг и снова бы засели в квартире на десятом этаже. Только вот профессорская выправка требовала иного, и Арсений сегодня ей проигрывал. У него хватило сил только на одно — кивнуть своему аспиранту, чтобы тот наклонился. Холодные пальцы коснулись светлых кудрей. Антон прикрыл глаза и уткнулся в чужое плечо. Его робко поцеловали в макушку. В этот раз парень попросил довезти его чуть дальше — так Арсений выяснил точный адрес. Прощаясь, оба выдерживали границу: Антон лишь коротко сжал пальцы профессора и вышел из машины. Близилась сессия — формальности ложились на плечи. По приезде в пустую квартиру Арсений думал лишь об одном — почему не поцеловал по-настоящему. Почему не переборол себя и повелся на въедливый профессорский голос. Через несколько дней должна была начаться рабочая неделя. И он знал, что борьба с самим собой станет еще ожесточеннее.

***

В выходные случилось нечто невероятное — Слава все-таки собрал всех на своей студии. Атмосфера располагала к тому, чтобы не забивать голову мыслями, а просто болтать с музыкантами, как в старые добрые, пить пиво и обсуждать последние квартирники. Нюанс заключался в том, что Арсений ничего не мог сделать со своим круговоротом мыслей. Бесконечные размышления его мучили, и с каждым днем все активнее задавливали. Он сидел в углу, почти не притрагивался к пиву и просто наблюдал за тем, как умело Антон вливался в компанию. Что-то произошло за последние две недели, но что именно, Арсений не знал — только чувствовал, что горечь разрасталась. Ему было не по себе. Только вот дело было вовсе не в институте, студентах или сессии. Сердце шло по швам и трещало — чем дальше, тем сложнее становилась ситуация. Антона тоже ломало, и это сложно было не заметить. Но он держался, хотя в его поведении прослеживалась легкая доля истерии. С каждым днем он все больше впахивал, оставляя последние силы днем на спектаклях, а ночью — на диссертации. С каждым днем он все реже отвечал на сообщения, но трубку снимал в любое время — «А.С» звонил только по делу, но только тон выдавал все, что озвучить было нельзя. «А.С» просто хотел услышать голос своего аспиранта. «А.С» просто смирился с этим желанием и перестал с ним бороться. Как-то ночью он вышел на балкон, поджег сигарету, но так и не выкурил ее. Стоял, смотрел на мигающие огни в небе, думал, куда летят эти самолеты, и молчал наедине с собой. Потом набрал знакомый номер, не надеясь ни на что. Его спросили: «Арсень Сергеич, что-то стряслось?» Он ответил: «Нет». Конечно, Антон должен был положить трубку, но сам понимал, что не смог бы этого сделать. «Знаешь, сколько времени?» — прозвучало вместо гудков. В трубке раздалась тишина. Арсений прикрыл глаза — он не знал, что делал. «Ты же завтра принимаешь зачет у первокурсников?» Арсений облокотился лбом о холодные перила — внутри все ныло. «Уже сегодня». «Точно ничего не случилось?» «Ничего». «Тогда…», — и Антон не успел договорить конец фразы. На той стороне послышалось: «Расскажешь мне, что с планом для новой главы?» Антон лишь еле видно улыбнулся, переворачиваясь на другой бок и укрываясь пледом до носа. Потом взял и все рассказал. Арсений ненавидел себя в ту секунду, потому что так и не осмелился спросить: «как ты?». Не осмелился объяснить, зачем позвонил и не осмелился повторить, что ему было бесконечно жаль. Кажется, его аспирант все прекрасно понимал. Когда он договорил — он сам положил трубку. Теперь они сидели на студии у Славы — каждый по разные стороны. Казалось бы, ничего не случилось, но открытость Антона теперь резала по-живому. Он не боялся ни новых людей, ни своих проявлений в компании, а Арсений боялся всего и сразу. Это ему нужно было сожалеть о бумажке с желанием, которую не удалось поджечь в новогоднюю ночь. Кто-то из музыкантов подошел ближе, стал расспрашивать у Арсения, как там преподавание и жизнь вне преподавания. Спустя пару минут вокруг его угла образовалась стихийная толпа. Чем больше вопросов ему задавали, тем тяжелее становилось. Казалось бы, просто живая беседа с давним приятелем, но Арсений чувствовал себя, как на допросе. Слава, который тут же подоспел с коробками пиццы, лишь усугубил ситуацию. Разговор стал клониться в сторону личных тем — парни обсуждали, кто когда женился, кто решил покупать квартиру, и у кого недавно родились дети. Арсений нервно сделал глоток пива. Пиво, к слову, было отвратительным. — А вы как? Что-то думаете? — раздалось сверху. Лучше бы Слава этот кусок пиццы затолкал себе в горло. Он кивнул в сторону Антона, который разглядывал стенд с пластинками. Тут же прокатилась волна перешептываний. — Чего-чего? — барабанщик Ваня загадочно улыбнулся, подсаживаясь ближе. — И ты молчал? — прилетело следом. Слава поймал разгневанный взгляд Арсения и виновато опустил голову. Нужно было как-то выруливать из этой ситуации, но уже было поздно. — Арс, теперь не отвертишься. Давай рассказывай — такие новости впроброс не пройдут. — А то знаем мы тебя — потом опять пропадешь на полгода и оставишь нас в интриге, — рассмеялся кто-то справа. Арсений поднял глаза к потолку. У него было ровно два варианта, что делать, и оба ему крайне не нравились. Прямо на месте плести историю было опасно — мало ли что Слава уже успел разболтать. Говорить как есть теперь казалось безумием. Пока он думал, до его плеча кто-то дотронулся. — Познакомились в институте — делим одну кафедру. Все само собой: скучно и неинтересно, как всегда бывает у академиков. Рассказывать нечего, — к уху профессора резко наклонились, — Прости, сейчас будет перформанс, — Антон демонстративно поцеловал его в щеку, взял за руку и потянул на себя, — Тысяча извинений, но я ненадолго украду у вас Арсения. Нам скоро ехать — надо такси вызвать. — Шаст, ну куда? — Слава взмахнул руками, почувствовав, как вся атмосфера разбилась за секунду. Пуф, на котором сидел Арсений, опустел, и весь запал компании тут же потух. Все быстро переключились на свои дела, пока Антон ходил за куртками и вытаскивал профессора на балкон. — Десять минут. Покурим и вернемся. Он с грохотом захлопнул дверь. Так они и остались на промозглом ветру, вдвоем на открытом балконе. В студии продолжала кипеть своя жизнь: шли какие-то разговоры, то и дело сменялась пластинка на проигрывателе. А Арсению на плечи накидывали куртку. Курить он не собирался, но выйти на свежий воздух ему хотелось уже давно. — Шаст? Это еще что такое? — От фамилии, — Антон пожал плечами и облокотился о перила, — Друзья давно так называют. Как-то я уже и привык. — Быстро вы со Славой стали друзьями. На него взглянули нечитаемым взглядом. Бровь поползла наверх. — Неужели ревнуешь? — теплый смех разрезал тишину. Арсений увел взгляд — эта язвительная нотка не прошла стороной. Вот так и выдал себя по случайности. — Не придумывай. — А если скажу, что ты зря на него злишься? — Антон, — послышалось нервным полушепотом. — Слава кажется мне хорошим человеком, хоть и перегибает иногда со своей дотошностью, — парень будто и не прочувствовал чужой настойчивый тон, — Он мне тоже тысячу вопросов задавал, но я так и не придумал, как сложить стройную легенду. Антон говорил просто и открыто — эта открытость действовала как оружие прямого поражения. — Хороший человек говоришь... — Разве нет? — Все так, только вот… — и Арсений не сразу придумал, как сформулировать, — Много его. — Вообще или…? — его локтя коснулись, сбив поток мысли. — Или, — профессор подошел ближе и поднял глаза, — При всем уважении, но мне не нравится вмешательство в мою жизнь — как будто скальпелем повозили. Могут же быть у людей вещи, которые они хотят оставить при себе. Что за маниакальное желание выпытать личное? Антон чуть наклонил голову. В этих словах он улавливал что-то еще — что-то, о чем вслух говорить никто бы не осмелился. — Любое вмешательство? — Что? — Говоришь, что тебе не нравится вмешательство в твою жизнь, — холодные пальцы дотронулись до запястья профессора, — Любое? — Тоже выпытывать будешь? — Я просто уточняю, — Антон двинулся ближе, — Они поглядывают на нас время от времени через окно. Хочу понять, насколько могу вмешаться. Арсений думал о том, что завтра разберется с причинами своих действий, но сейчас он утыкался носом в чужую шею, смыкал руки в замок и прикрывал глаза. Еще никогда ему так не было хорошо в простых объятиях. В таких, где сначала возникает легкая робость, чтобы потом смениться разливающимся теплом. Профессора обняли в ответ, прижав к себе ближе и зацепив куртку, которая норовила сползти с его плеч. Обняли трогательно и с долей отчаяния. Эти первые объятия были весомее тех двух неоправданных поцелуев. — Если вторжение скучное и не особо интересное, то еще куда ни шло, но Слава… — его тут же мягко остановили. Антон отпрянул, но руку на чужой спине оставил. — Никогда не мог подумать, что профессуру нынче так легко зацепить за живое, — он улыбнулся — широко и по-настоящему, а на лице «профессуры» показалось смущение, — Мне просто нужно было как-то прекратить этот допрос. Другого варианта не успел придумать. — Сказал бы как есть. Арсений снова увел глаза — он теперь чувствовал себя школьником младших классов. — Чтобы что? — на него посмотрели въедливо, — Я же не знаю дальнейшего плана — мне легче поддержать спектакль. Мало ли какая у вас тут обстановка. Странная вышла ситуация — Арсений думал о чем-то своем, Антон пытался уловить перемену в чужом настроении. По его лицу было видно — он не хотел хвататься за робкую нитку надежды. Только все равно почему-то решился спросить: — Кстати, почему ты Славе сразу все не объяснил? Не было бы недопонимания, которое сейчас разрослось до нереальных масштабов. Голубые глаза профессора раньше никогда не смотрели так: загнанно и обреченно. Мужчина сделал шаг в сторону, окончательно убегая от чужого касания — спине резко стало холодно. — Я и сам не понимаю. Задаюсь тем же вопросом уже долгое время, — Антон хотел было снова приблизиться, как от него моментально отшатнулись, — Может, мне просто нравится этот спектакль. Откровение прозвучало как гром среди ясного неба. Арсений повернулся и двинулся к двери, надеясь на одно — ему не будут преграждать дорогу, но Антон разорвал их стандартный шаблон, ловя недосказанность за хвост. — Если я спрошу, ты ответишь «да»? — Ты о чем? — Мы условились: я спрашиваю, прежде чем поцеловать, — Арсений так и стоял спиной, чувствуя, как от каждого слова его одолевала дрожь, — Разрешишь? — Они же смотрят? — Смотрят, — профессора дернули за руку — его утащили подальше от окна, — Но дело не в этом. Невозможно было пойти против этого теплого взгляда. Невозможно было ринуться прочь, когда чужой страх вдруг стал ощущаться физически. Невозможно было ответить «нет». В Арсении боролся «профессор» и он сам, но чем дольше Антон смотрел, тем быстрее сыпалась преподавательская выдержка. Он не касался, ничего не говорил — просто молчал и смотрел. И Арсений сдавался. — Это ни к чему хорошему не приведет. — Думаешь? — эта ирония слышалась в голосе аспиранта еще в сентябре. Кто же знал, что она за собой потащит. — Делаю экспертное заключение. — Тогда пусть ничего никуда не идет — останется на балконе, да и черт с ним. — Да и черт с ним. Арсений подался вперед первым. Он прикрыл веки и на ощупь поймал чужие губы: холодные, обветренные, с ощутимыми трещинками. Он не сразу почувствовал, что происходило, но быстро понял, что в их лихорадочном поцелуе было что-то от крайней точки отчаяния. Недосказанность стала слишком большой, а сердце для нее — слишком маленьким. Казалось, что Антон выдерживал дистанцию во всем: аккуратно придерживал профессора за талию, но ни на секунду не углублял поцелуй. Просто поддавался, но собственной инициативы опасался. Это действовало совсем не в ту сторону. Потому что Арсения срывало: он тянул парня на себя, забирался пальцами в чужие кудри и интуитивно откидывался назад, как бы произнося: «можно». Сейчас его аспиранту можно было все. Только Антон не решался на большее — он просто смотрел на тонкую светлую шею, на изящный контур челюсти, на идеальную линию скул. Смотрел и не мог двинуться. По его темным глазам было видно — ему хотелось дотронуться, почувствовать, что в его руках сейчас был человек, а не фарфоровая ваза. Только страх был слишком силен, чтобы это проверить. Арсений сам ощущал — едва сдвинешь касание чуть левее от губ, и стоп-кран будет сорван. Он на секунду отстранился, выставляя ладонь вперед и ведя ею по колючей ткани чужого свитера прямо к вороту. У Антона в этот момент закончился воздух. — Не думай, — профессор прошептал еле слышно, — И я не буду. Хотя бы попытаемся. Рука застыла на щеке. Вот и все. — И с диссертацией можно будет попрощаться. — Только попробуй, — он едва ощутимо провел большим пальцем по скуле, — У меня нервов никаких не хватит. — А как у меня их должно хватить? — Антон наклонился, прижимаясь лбом ко лбу — от отчаяния его колотило, — Я просто… Арсений повернул голову и отклонился, улыбнувшись так, что пути назад не было. — Знаю, — сердце забилось еще быстрее, — Но все же. — Магистры завтра днем. Забываешься. — Я ужасен во всем этом, поэтому… — профессор снова впутал пальцы в чужие кудри — сработало безапелляционно, — скажу прямо: у меня завтра — магистры и бадлон с высоким горлом, у тебя сегодня — карт-бланш. Условились? — Напишу на Вас заявление в ректорат. — Я подам ответное. И Антон ведь решился. Касаться профессора так ощущалось совсем иначе. Его дыхание чуть сбилось, и уже не осталось никакой преподавательской выправки. Был только Арсений, которому нравилось, с какой робостью чужие губы бродили по его подбородку и кадыку. Ему нравилось, как рассыпались поцелуи по всей его шее. Ему так чертовски нравилось, что он напрочь забыл, как дышать. Сейчас он бы не вспомнил, когда последний раз чувствовал нечто подобное и когда его так уносило от невинных прикосновений. Арсений прикусил щеку, когда вдруг почувствовал, как стал саднить маленький участок шеи. — Прости. Увлекся. Пугало одно — этот шепот хотелось оставить себе на подкорке и чтобы так можно было всегда. Последняя мысль отлетела рекошетом. «Чтобы так было можно всегда». Антон чувствовал, как к нему прижались ближе — он не мог противостоять. Тело к телу, человек к человеку — почти поэзия на холодном промерзлом балконе. Арсений подтянул к себе парня за подбородок, целуя наотмашь. Пыльно, резко, да так, чтобы коснуться чужого языка и чуть не столкнуться зубами. Много чего крылось в этой необузданной экспрессии, но одно чувство пробивалось слишком четко — нежность. И тут же кроящая ее тревога. В балконную дверцу постучали. Нужно было сделать шаг в сторону и отступить, но отступать было некуда. Хотелось ближе, и Антон считывал сигнал за признак к действию — губы снова оказались на шее, руки — на преподавательской пояснице. Арсений знал, что в ближайшие дни они не заговорят. Знал, что будет править диссертацию и ненавидеть каждое необдуманное решение. Но сейчас ему было так хорошо в этих теплых руках, что его не волновал ни профессорский статус, ни диссертация, ни четкое осознание — отсюда уже не выбраться. Нежность и отчаяние были плохими попутчиками, но именно они всегда заходили в один вагон с профессором. Сейчас этот вагон несся на Север — к самой холодной зиме. Ровно через час профессор и его аспирант уже сидели в такси, молчали всю дорогу. Арсений хотел было что-то сказать, Антон его опередил: — Я помню про рамки. — Мне не хотелось напоминать. — А мне не хотелось о них вспоминать, но что поделать. Буду ждать комментарий по главе. Арсений успел только мимолетно коснуться чужой кисти — Антон вышел из машины и захлопнул дверь. Хотелось двух вещей — не приходить завтра в институт и научиться дышать свободно. Пока профессор ничего не понимал о свободе — зато о ней все знал его аспирант.