25-й день адвента

Носки, джинсы, майка, свитер, в котором Феликс немного тонет. Слишком тёплый для минус трёх градусов, зато пахнет Чаном.  Ключи, картхолдер, кошелёк, салфетки… забыл снять с зарядки наушники.  Список покупок. Сообщение Джисону, что выходит.  Лёгкая куртка, шапка, шарф, перчатки. Зеркало. Кокосовая гигиеничка.  Феликс мажет толстым слоем, как будто она может сотворить чудо и помочь пережить первый поцелуй с Чаном снова. И… может быть, в праздники так оно и есть. Это тоже происходило в декабре, когда Крис вернулся на каникулы, когда Ликсу отчаянно хотелось залезть в его чемодан и улететь обратно вместе с ним. Его тело помнит всё волнение и трепет, его сознание помнит, как переживало короткие замыкания одно за другим, его губы…  Чёрт возьми. Ни у кого больше нет таких счастливых губ, которые целовал бы всегда Чан и только Чан. Каждый их поцелуй был между друг другом, и Феликс до сих пор находит это немного безумным. «Это» — то, что они никогда не хотели других. От «не хотеть других» до «я хочу только его» большая пропасть, правда, через которую пришлось идти пешком несколько лет. Непростой, долгий, но при этом прямой, без объездов, петель и поворотов в другие стороны, путь между ними. Щелчок в голове Феликса произошёл не со словами «девочки», «мальчики», «неважно», а с одним конкретным именем.  Имя повергало его в абсолютное отчаяние, когда он думал, что его носитель всю жизнь смотрел на него как на брата — и никак иначе. И он непременно найдёт себе кого-нибудь в Австралии или в Корее, потому что он лучший человек, которого Феликс когда-либо знал, и его выбором не станет друг детства.  Имя делало его счастливым. В сердце жило маленькое, обнадёживающее, глупое (умное, самое умное, на самом деле) чувство, что они предназначены, обещаны друг другу миром — иначе как ещё объяснить то, что они никогда не говорили о своих симпатиях к кому-то, кроме героев фильмов, сериалов и комиксов, если рассказывали друг другу каждый секрет? Как объяснить столько особенных, непонятно нежных взглядов, касаний и слов, которые всегда были обращены только друг к другу? Как объяснить то, что они собирались держать друг друга в своих жизнях как можно ближе, не включая в планы партнёров, или то, что они тосковали друг по другу, как возлюбленные? Как объяснить эту… эту любовь между ними?  Имя, стоило только тому взойти на сцену сознания в абсолютно новом свете, заставляло Феликса хотеть так сильно, как он в жизни никогда, ничего и никого больше не хотел.  И имя — конечно, естественно, ожидаемо — было «Крис». «Крис» — выдох облегчения, когда они встретились в аэропорту поздно ночью, потому что Феликс слишком упрям, чтобы послушать Чана и ждать его дома. «Крис!» — шиканье в ответ на то, что он хохотал и скакал вокруг Феликса, пока все спали, как будто не видел свой дом и его уже десять лет, и теперь любовь захлестнула его волной. Хотя у него было то же чувство. То же желание смеяться и прыгать, которое останавливало разве что смущение. Феликс был бесконечно влюблён в Чана и так изнывал по нему в его отсутствие, что абсолютно смирился с тем, насколько он слаб для него и что уже никого не полюбит так сильно, как его. А Чан, хорошевший с каждым месяцем, стал ещё красивее и не переставал счастливо светиться от их встречи. У Феликса не было шансов против него. Никогда.  «Крис…» — робкий шёпот в темноте, когда они спали вместе, как делали уже миллионы раз, но это первый, когда его сердце колотилось так сильно. Феликс хотел попросить Чана обсудить кое-что важное, но вместо этого попросил рассказать что-нибудь о Корее — хотя он, конечно, слышал уже всё, они постоянно были на связи. Но сонный Крис всё равно говорил и говорил, пока Феликс решался. Решался, и решался, и смотрел на Чана, и он был таким красивым и взрослым, таким очаровательным и открытым, и… он так сладко спал с шумным сопением, переходящим в храп. И всё, на что хватило крупицы смелости Феликса, так это наклониться к нему, как к спящей красавице, и сказать, не дыша: «доброй ночи, Чанни».  «Крис, Крис, Крис» — все те две недели, что они провели вместе. Много спали, вкусно ели, гуляли, наряжали ёлку, ходили за подарками, встречались с друзьями, плавали, смотрели кино и веселились, как обычно.  Отводили друг от друга глаза, боясь, что по ним можно прочитать всё.  Рассматривали украдкой, потому что скучали, восхищались и хотели большего.  Неловко смеялись, когда их снова называли парочкой.  Вздрагивали, когда касались друг друга.  Смущённо запинались и делали паузы посреди разговоров.  Не знали, что ответить, когда дальние родственники спрашивали, что у них случилось. Как будто бы не случилось ничего — и случилось всё одновременно.  Общались, лежа у Чана в комнате, настолько тихо и несмело, как никогда раньше. У них оставалось так мало времени побыть вместе.  Обсуждали его новых коллег, друзей и знакомых. И… нравится ли ему кто-нибудь среди них.  Молчали в полутьме комнаты.  Смотрели друг другу в глаза.  Медленно, неровно дышали.  Феликс…  Ликси, я…  А потом жизнь раскололась надвое.  И его имя приводило Чана в отчаяние, делало счастливым, заставляло хотеть так сильно, как он в жизни никогда, ничего и никого больше не хотел — тоже. Тоже, тоже, тоже. Феликс, Феликс, Феликс.  Его грудь стала ящиком с фейерверками, которые запускались вместе со словами признания и взрывались каждую секунду. Он цеплялся за Чана крепче, лишь бы этот чудесный сон не прекращался, лишь бы любовь всей его жизни никуда не исчезла — ни в реальности, ни в другой стране.  «Крис. Крис. Крис» — мягкие поцелуи в мокрое лицо, и Феликс не перестаёт называть его имя. Самое красивое слово во всех языках всего мира, единственно правильное название для чувства, от которого так распирает грудь и хочется счастливо плакать несколько дней подряд, имя человека, кроме которого Феликсу больше ничего от жизни не нужно, склад сотен других слов сразу.  Люблю. Скучаю. Тоскую. Тоже. Оставайся. Дом. Семья. Забота. Нежность. Желание, мечта, сон. Поцелуй, объятие, одеяло, тепло, запах, руки, глаза, губы, родной, прекрасный, невероятный, лучший, настоящий. Мой. Не уходи. Пожалуйста.  «Крис. Крис. Крис» — как заклинание, как мысль, которая должна стать материальной: «не оставляй меня больше».  Но Чан не обещает этого.  «Феликс. Ликс. Ликси» — имеет те же сотни значений, что и «Крис», значит «я так скучал, я так хотел тебя увидеть, позвать по имени и сказать это», значит просьбу подождать, как Чан сам всегда ждёт Феликса.  Его поцелуй — это обещание. Я вернусь к тебе.  Феликс чувствовал на своих губах кокосовую гигиеничку — такая ерунда, а он все годы после думал только об их первом поцелуе, когда встречал хоть что-нибудь с тем же вкусом или запахом. Даже через сладкий липкий слой помады можно было найти корочки и трещины, и Ликс, пока съедал её, краем сознания думал, что Чану нужно подобрать что-то более действенное. Нельзя не держать такие губы в порядке, ах, господи, их так удобно тянуть в рот и кусать… может быть, в раю Феликсу позволили бы делать это вечно…  Чан мягко прервал их, когда, кажется, они немного увлеклись. Его зацелованный рот выглядел так хорошо.  — Это ты только что научился?  — За тобой повторял, — пробормотал Феликс, не разобрав его интонацию. У него немного кружилась голова. — Нормально?  — Ах, — Чан хихикнул, опустив глаза. — Мой тоже первый, но это потрясно, по-моему.  — Да не ври, эй, — ляпнул Феликс и только потом подумал, что обвинил его несправедливо, поэтому ещё раз уточнил с сомнением, но мягче: — Первый?  Это так глупо. Чан бы ему точно рассказал, если бы действительно целовал кого-то раньше.  Он никому не дал этого сделать. Кроме Феликса. Кроме Феликса, который не знал, как продолжать спокойно дышать с этим знанием.  Он так растерялся, как маленький зайчонок на дороге. Потому что отдать первый поцелуй друг другу, ждать, неосознанно пообещать себя друг другу, чувствовать вдвоём, что особенный момент ещё не наступил, и поймать его только сейчас — это безумие, очень-очень поэтичное безумие.  — Так мило, что ты решил мне помочь с тем, что я нецелованный девственник в двадцать лет. Феликс издал нервный смешок-хрюк. — Обращайся, чувак. — Я не хотел знать ничьи поцелуи, — признался Чан после короткого молчания, облизав красные губы. Улыбка не сходила с его потрясающего лица. — Зачем делать это просто так, если можно дождаться своего особенного? — человека, поцелуя, неважно — Феликс думал точно так же. — И всё ещё не хочу знать другие. Буду всю жизнь уверен, что твои — самые лучшие.  Значит, Феликс будет уверен в этом тоже. Ох.  Он хотел впредь целовать только Чана. Сейчас, всю ночь, завтра, послезавтра — на прощание. Наверстать через полгода, когда он вернётся, а потом целовать ещё год, пять лет, десять, всю жизнь, каждый божий день по многу раз.  И даже когда план приходится нарушить, Чан не оставляет Феликса без поцелуев — хотя бы ощущения. С подаренной помадой он чувствует себя так, будто Крис впервые его поцеловал всего пару минут назад, будто никакой длительной разлуки нет, и он снова окажется рядом очень скоро.  А то было за день до того, как Чан улетел обратно доучиться. И забыл свою помаду в комнате Феликса — или, может быть, оставил специально? 

•••

Мой нежный Феликс, рождённый для любви и только для любви,  Чувствую себя сегодня тоскливо и хочу попросить: пожалуйста, дождись меня. И я верну тебе каждый день, что мы провели не вместе. Каждый поцелуй, который ты не получил, пока меня нет рядом. Безумно скучаю по тебе и лучшему чувству на свете — прижимать свои губы к твоим.  Я люблю тебя, где бы я ни был, и считаю поцелуи до того, как вернусь к тебе домой. Люблю тебя, Ликс.  Твой,  не представляющий, что его губы созданы для чего-то ещё, кроме твоих поцелуев, Чан