25-й день адвента

В овальном винтажном зеркальце, покрытом вьющимися узорами из цветов, можно обнаружить много завораживающего.  Звёзды. Жемчуг. Солнечный свет. Поцелуи фей. Тигровый глаз и дымчатый кварц.  Мёд. Рассыпанная корица. Шоколадные крошки. Мягкий зефир. Сладкий ягодный джем.  Немного соли. Крупинки песка. Чистота воды. Тёплый морской ветер. Очарование русалки.  Феликс — это десерт, сделанный своими руками, и оттого самый дорогой.  Феликс — это ожившая скульптура из мрамора и драгоценных камней. Феликс — это упавшая с неба звезда.  Феликс — это самое красивое и любимое дитя своего дома. А ещё Феликс когда-то был просто мальчиком. Ломавшийся голос заставлял его чувствовать себя неловко, у него высыпало лицо, росло много волос, его фигура формировалась не по щелчку пальцев, в расписание дня душ приходилось включать по три раза, у его желания всё время что-нибудь жевать был конфликт с фигурным катанием, он мог ужасно вести себя за столом, неаккуратно бриться, раскатисто хохотать, громко икать от сытости, грязно ругаться и плохо шутить. Далеко не сразу он начал носить подходящую стрижку, подбирать одежду и правильно ухаживать за собой. Он болел, плакал, злился, стыдился, боялся, лгал, разочаровывался, сожалел и… ещё куча не самых привлекательных, отражавшихся на его внешней и внутренней красоте вещей с ним случалась, о которых до единой знал только сам Феликс. Тренерша отмечала, что его природные данные — это только-только найденное месторождение алмазов с огромным потенциалом. Папа утверждал, что Феликс пошёл в самую прекрасную женщину в мире — свою маму. Одноклассницы шептались, что сам по себе он очень симпатичный и как-то выделяется на фоне всех остальных.  Только Чан ничего не говорил. По крайней мере, пока не подрос, и его симпатию к Феликсу стало совсем тяжело отрицать.  У Криса постоянно сбивчивые показания насчёт их австралийской жизни — это понимаемо, он так путался, так часто игнорировал очевидное, внушал себе ложь и подавлял себя до последнего момента, потому что Феликс был младше и был его лучшим другом, его семьёй, пока длительная разлука не сломала для него эту стену, — но когда он спросил Криса, что он думал о его внешности до всего этого, тот легко сказал:  — Это был просто ты.  И, наверное, это «это был просто ты» и делало взгляд Чана таким особенным.  Он не оценивал его ни в каких категориях. Феликс и Феликс. Его взросление — не хорошо и не плохо, оно просто есть и похоже на чаново, здорово, можно что-нибудь обсудить и не стесняться. На этом фундаменте, на понимании, что Феликс тоже был просто мальчиком, из пути, который они прошли вместе, и выросло влюблённое восхищение. Чан любил человека — и любил его целиком, от самого низа под землёй до самого верха крыши, каждый уголок, каждую мелочь. Феликс для Чана — дом, и видит Бог, не было в мире никогда дома более любимого, уютного и ухоженного благодаря заботе, чем этот.  Чан любит человека, созданного из звездной пыли, рождённого из морской пены, вылепленного из мрамора или теста, потому что версия с «всё было как у всех» звучит более невероятно, чем эти.  Чан любит человека, который скрючивается за столом, как креветка, иногда пускает слюни во сне, сто лет собирается с силами перед тем, как помыть голову, балуется, разбрасывает по дому одежду, соревнуется с их друзьями по самым придурочным поводам, до сих пор раскатисто хохочет, глупо шутит и ругается, напоминая Крису, что это всё тот же мальчик, которого он знает с детства.  И одно другому никогда не мешало. Как будто и нет двух отдельных периодов дружбы и влюблённости — они так перемешаны, что уже заслуживают отдельного слова, отдельного органа для такой привязанности, который будет только у них двоих. Иногда Феликс нравится себе, иногда ему нравятся отдельные вещи, иногда ему не нравится в себе вообще ничего, но взгляд Чана абсолютно неизменен с годами: это Феликс, и он бесконечно любим им в своей цельности. 

•••

Мой волшебный пикси, В зеркале, которое ты, кажется, должен был найти сегодня, отражается самое красивое создание, что когда-либо появлялось на свете, и мой самый близкий мужчина, с которым я дружил всю сознательную жизнь. И ничто из этого не отделимо от тебя.  В этом зеркале нет совершенно ничего, чего бы я не любил или не принимал, и этим зеркалом всегда был мой взгляд. Помни об этом, Ликс, и смотри в него с той же любовью, с которой ты смотришь на меня, а я смотрю на тебя. Мне жаль, что я не могу выдрать свой язык, чтобы ты говорил о себе моими восхищёнными словами, отдать тебе свои уши, чтобы ты знал, как они внимают каждому твоему слову, и подарить тебе свои глаза, чтобы ты мог увидеть себя так, как тебя вижу я. Но это всё значит только то, что я не должен сдаваться и продолжать доказывать твоё великолепие своими силами. Это большая честь для меня. Ты ангел, ты драгоценность, ты жемчужина, ты принц, ты древнегреческий бог, ты шедевр, которому я бы молился всю жизнь. Но самое главное, что ты живой, и я счастлив знать тебя глубже, чем кто-либо ещё — знать каждый ход в лабиринте твоего сердца, знать каждую грань такого бриллианта, как ты, потому что мы шли и продолжаем идти по одному пути вместе. И я не хочу сворачивать с него. Я люблю тебя. Твой, самый преданный почитатель и последователь, если позволишь, Чанни