Восхождение Луны и угасание Солнца

      Снежная — это суровое и величественное место, где бескрайнее небо платит свою вековую дань остывающей земле белым шелком вечной зимы, не зная ни весны, ни летнего тепла.       Грозные горы здесь — отнюдь не просто безжизненные камни, покрытые холодным снегом, а гигантские окаменевшие суставы древнего исполина, который давно испустил дух, но так и не лег в сырую землю на вечный покой. Их недосягаемые вершины теряются в белой, ватной мгле, и если долго смотреть в эту немую высь, начинает казаться, что хмурое небо над головой — это всего лишь еще один бездонный ледник, перевернутый вверх дном и застывший в своем падении. В глубоких ущельях, куда равнодушное солнце заглядывает лишь раз в году, прячутся замёрзшие водопады, огромные, словно крепостные стены, полупрозрачные и пронизанные изнутри таинственной синевой. В низинах раскинулись дремучие заснеженные леса, где вековые сосны тяжело гнутся под весом пушистых снежных шуб, и иногда среди черных стволов мелькнёт стремительная тень — то ли голодный волк, то ли проснувшийся от зимней спячки медведь-шатун, чей час ещё не настал.       Столица этих земель встречает путника мрачными арками из чёрного чугуна, украшенными ледяными розами, которые никогда не вянут лишь потому, что они выкованы грубой рукой кузнеца. Прямые, как стрелы, улицы пронзают тело города, а высокие дома с острыми крышами тянутся вверх. Багровые знамёна Империи с яростью бьются на ледяном ветру. На городских площадях вместо фонтанов возвышаются суровые обелиски, на которых высечены имена тех отважных героев, что не вернулись из своих походов: Снежная не забывает своих мёртвых, она с любовью превращает их в прозрачный лёд, а холодный лёд в бессмертные легенды, разносимые ветром.       Снежная испытывает чужаков на прочность. Стоит лишь ступить на её землю и первый же порыв обжигающего ветра бьёт в лицо даже не холодом, а ледяным презрением древней царицы, и этот ветер пахнет ржавым железом и ледяной вечностью. Он помнит каждого, кто здесь родился под несчастливой звездой, и каждому, кто пришёл с мечом или мольбой, шепчет на ухо: «Ты слаб, странник, ты обязательно сломаешься под моей тяжестью».       Итэра Снежная встречает завывающим ветром и трескучим морозом, который больно кусает его за побледневшие щеки, но даже за такое долгое время, проведенное здесь, он так и не смог привыкнуть к такому бесчеловечному климату, несмотря на то, что часто бывал на заснеженном Драконьем Хребте.       Он медленно бродил по заснеженному лесу, низко натянув меховой капюшон на своё усталое лицо, чтобы хоть немного спрятать открытые участки кожи от разбушевавшейся стихии. Здесь не было ни докучливых людей, ни шумных городов, ни их вечной суеты. Только белое, режущее глаза безмолвие, простиравшееся до самого горизонта. Как это ни странно, ему нравилось здесь ходить, ведь в этом белом безмолвии в голове наступала благословенная пустота. Его переставали одолевать тягостные мысли о прошлом, собственный внутренний голос, вечно недовольный и тревожный, умирал в этом холоде, и всё, что он слышал вокруг — это хруст свежего снега под его собственными ногами. А после недавно прожитых событий, оставивших шрамы на душе, ненужных мыслей у него было так много, что голова шла кругом постоянно, и лишь такие долгие, выматывающие прогулки на грани обморожения отвлекали его на время, даря покой среди вечной мерзлоты.       Внезапно он начал отчетливо ощущать знакомое чувство. Бездна. Где-то совсем рядом, за стеной голых деревьев, находился очаг этой всепоглощающей заразы, разъедающей реальность. Итэр двинулся в ту сторону, ощущая каждой клеточкой своего продрогшего тела, как расстояние между ним и источником этой грязной магии становясь всё меньше и меньше. Монстров, вырывающихся из чрева Бездны, он не боялся, мог одолеть любого из этих порождений тьмы одним точным ударом меча, поэтому опасности как таковой он не ощущал, только глухое раздражение.       И вот, когда он вышел на широкую заснеженную поляну, где снег искрился под тусклым небесным светом всеми оттенками серебра и голубизны, его взору предстало отвратительное зрелище: прямо в центре этого первозданного белого царства разрасталась бездна, темно-фиолетовая, пульсирующая жилами чужеродного света. Она выглядела как гниющее пятно на белоснежной, парадной рубашке, совсем не вписывалось в этот девственно-чистый пейзаж вечной зимы, оскорбляя его своим болезненным видом.       Итэр замер в нескольких шагах от портала, напрягся, как тугая тетива лука, и терпеливо начал ждать появления монстра, который должен был вот-вот вывалиться из этого фиолетового чрева на промёрзшую землю. Однако из портала вышел вовсе не безликий уродливый монстр, не чудовище и не рыцарь Бездны в чёрных доспехах. Пришёл тот, кого он не ждал здесь и сейчас, но кого искал всё это время. Искал всё своё путешествие, которое он мысленно окончил, поставив жирную точку.       Люмин. Его сестра, его близнец, его кровь и плоть, которая появлялась перед ним лишь тогда, когда всё уже заканчивалось, когда бедствия утихали, чтобы лишь мельком напомнить о своём существовании, а потом снова бесследно раствориться в Бездне, оставляя после себя лишь горький привкус обманутых надежд.       Казалось бы, сейчас, глядя на это дорогое, знакомое лицо, он должен испытывать хоть какую-то радость от встречи, но внутри него не было ничего, кроме ледяной пустоты и глухого равнодушия. Он давно понял простую истину: от этой девушки с белыми цветами в золотистых волосах не стоит ждать помощи, она лишь наблюдает со стороны, приходит тогда, когда ей вздумается, и уходит, не прощаясь, а Итэр потом снова вынужден бегать по всему Тейвату, собирать осколки ответов в одиночку.       — Ты сильно изменился, брат, — первая нарушила тягостную тишину Люмин.       — Ты пришла в эту дыру, на край света, только лишь затем, чтобы об этом мне сказать? — голос Итэра прозвучал глухо, с металлическими нотками закипающей злобы, и он даже не повернул головы, продолжая сверлить взглядом чёрный зев портала за её спиной. Он и сам прекрасно, без всяких зеркал и чужих слов, знал, что изменился настолько, что прежний, наивный и доверчивый Итэр умер в одном из бесчисленных сражений с собственной судьбой. Ему не нужны были чьи-то слова для подтверждения этого очевидного факта, и у него не было ни времени, ни желания, чтобы попросту болтать о пустяках вроде «как у тебя дела?» или «как ты тут без меня?».       — Я знаю, что с тобой произошло, — продолжила Люмин, делая один осторожный шаг вперёд по хрустящему снегу. — Я хотела убедиться, что теперь с тобой всё в порядке.       Равнодушие внутри Итэра медленно и плавно таяло, как лед, перерастало в злость. Она прекрасно всё знала, но даже тогда, когда он больше всего нуждался в поддержке, она не соизволила прийти на помощь. Она не помогла, не протянула руку, не вытащила его из той западни, не сказала ободряющего слова — она сделала абсолютно ничего.       Но он и не надеялся на её помощь. У него давно было горькое осознание истинной причины её отсутствия, потому что он далеко не глуп, чтобы не видеть очевидного. Он умел складывать два и два, и ответ всегда получался одинаковым: она хотела, чтобы он прошёл через это в одиночку.       — Ты знала, где я, ты знала, что мне нужна помощь, — его голос задрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ты знала, но не пришла... Ты специально не пришла ко мне, хотя могла вырвать меня из этой клетки.       Её молчание было яснее любого ответа. Она не отрицала и своим молчанием подтверждала, что это правда. А Итэра это безмолвное «да» злило ещё сильнее.       — Ты мне больше не сестра, — проговорил холодно, чеканя каждое слово.       И он наконец повернулся, чтобы посмотреть прямо в её предательские глаза, в которых когда-то отражались все звёзды их общих миров. В его собственных глазах было столько боли, накопившейся за годы обиды и невысказанной горечи, что хватило бы на десятерых преданных путников. Как родной человек мог поступить с ним так жестоко и подло? Они вдвоём так много путешествовали по мирам, терялись в бесконечности звёздных дорог и находили друг друга в любой темноте. Только они и были друг у друга во всей вселенной. По крайней мере, так искренне думал Итэр до того самого момента, когда в его воспалённый мозг пришло осознание, что его бросили умирать в одиночестве.       — Ненавижу тебя... — сквозь зубы прошипел Итэр.       Он резко развернулся на пятках, поднимая вихрь ледяной крупы, и зашагал прочь, не желая больше ни видеть свою сестру, ни слышать её голоса, ни дышать с ней одним воздухом. Она ему больше не сестра — теперь она просто предатель, такой же, как все, кто когда-либо его использовал, а потом выбрасывал на обочину. Ненависть намертво засела в его сердце — ненависть к ней, к людям, что равнодушно прошли мимо его страданий, к этому целому миру, который называл себя Тейватом и считал себя прекрасным.       Люмин осталась стоять одна на заснеженной поляне, где портал уже начал медленно сворачиваться, уходя обратно в небытие, и она долго смотрела в спину своего брата, который с каждым шагом становился всё меньше и меньше на фоне бескрайнего белого леса, а потом тяжело вздохнула, выпуская облако тёплого пара в морозный воздух. Он наверняка уже не услышит этих слов, потому что ветер уносил звуки в другую сторону, но она всё равно произнесла их вслух, зная, что они вернутся к ней эхом, но не к нему:       — Ненавидь меня, ненавидь всех людей, весь этот гнилой мир... По крайней мере, тебе будет намного легче это пережить, когда Тейват сотрётся из вселенной...

***

      В огромной комнате, утопавшей в холодном великолепии стерильного безмолвия, стояла гулкая тишина. Потолок, выгнутый в форме идеального купола, терялся в зыбком, белесом полумраке, который то там, то здесь прорезали острые лучи белого света, исходившего от длинных, едва различимых ламп. Гладкие стены, отполированные до зеркального блеска, но лишенные какого-либо отражения, были сложены из темного, прочного металла.       Воздух здесь обладал собственным агрессивным запахом — смесью озона, жжёного металла и резких, разъедающих ноздри химических реагентов. Иногда в этом едком коктейле проскальзывала еще одна нота запаха, как от перегретых медных проводов, скрытых в панелях управления. Этот запах въедался в горло, выжигал изнутри слизистую, оставляя после себя мерзкую сухость и стойкий, кровянисто-металлический привкус на языке, от которого хотелось бесконечно сплевывать, но слюны во рту уже не оставалось.       В самом центре этого пространства возвышалась платформа, выполненная из матового черного камня, и её со всех сторон окружало кольцо сложнейших механизмов — шестерен, сервомоторов, искрящих контактов и дрожащих индукционных катушек. На этой платформе, словно приговоренный к казни на алтаре безумной науки, стоял Итэр. От его тела тянулись тончайшие трубки, дрожащие провода и бесчисленные приспособления, превращавшие его в часть единого организма.       Это было уже не в первый раз, но каждый из этих экспериментов причинял Итэру невыносимые страдания, и каждый раз ему становилось только хуже. Ни привыкнуть, ни смириться с этой адской машиной было невозможно, и каждое новое испытание он встречал с ужасом, застывавшим в зрачках. Но разве он, жалкий пленник этого металлического склепа, был хоть в малейшей праве отказаться от того, что от него требовал холодный голос?       Дотторе — творец этой пытки— тем временем находился за пределами проклятой комнаты, прямо за толстенным, непробиваемым стеклом, за которым расположился пульт управления. Оттуда, из своей безопасной капсулы, он наблюдал за происходящим с отстраненным любопытством, при этом не забывая фиксировать и записывать каждое показание приборов.       Тишину разорвал нарастающий гул машин — низкий, вибрирующий бас, который зарождался где-то в фундаменте и поднимался все выше, пронизывая кости. Этот звук означал лишь одно: механизм был включен, цепи замкнулись, и необратимый процесс уже запущен. И чем больше алчущий механизм набирал колоссальной энергии, тем пронзительнее и утробнее становился гул, пока стены не начинали мелко вибрировать в унисон. И вот, в один момент, гул перекрыл хлесткий звук электрических искр, и Итэр всем своим существом ощутил, как по телу разлилась дикая боль, словно внутрь залили расплавленный свинец.       Итэр кричал во все горло, раздирая связки до хрипоты, но гул механизма перекрывал его звериные крики, превращая мольбу о пощаде в беззвучную пантомиму. Его тело словно выворачивали наизнанку через мясорубку: каждую несчастную мышцу безжалостно крутили на тугих жерновах, каждую хрупкую косточку ломали в мелкую крошку, каждый внутренний орган разрывали на кровавые кусочки, смешивая их в однородную массу.       Терпеть это было невыносимо. Боль превосходила все мыслимые пределы человеческой выносливости. Он рухнул на холодный пол, судорожно изворачиваясь от боли, выгибаясь дугой и стуча затылком о металл. Он больше не мог выдерживать эту пытку. Сознание то уплывало куда-то в черную пустоту, то возвращалось с новой, удесятеренной силой. Перед глазами все плыло в разноцветных кругах, дышал он рвано, словно задыхался.       Когда казалось, что это безумие никогда не закончится, наступил спасительный миг, когда гул машин начал ослабевать, сдавая позиции, а потом и вовсе прекратился. Механизм, наконец отключился. Лежащий на полу Итэр не мог вообще пошевелиться. По ощущениям, по его распластанному телу словно пробежало целое стадо разъяренных яков, да не просто пробежало, а станцевало дикарский танец, не оставив на нем ни единого живого места.       Он тяжело и хрипло дышал, и сквозь пронзительный звон в ушах сумел различить звук приближающихся, уверенных шагов. Его обессиленное тело всё ещё содрогалось мелкой дрожью, словно в конвульсиях от фантомной боли, которая никак не хотела отпускать гудящие мышцы, а зрение оставалось размытым, как запотевшее стекло, сквозь которое мир превращался в сюрреалистическое пятно света и теней без четких границ.       На его обнаженное, влажное от испарины и покрытое красными следами от электродов тело накинули, пахнущий медицинском спиртом, белый лабораторный халат, а потом и вовсе подхватили под спину и колени, поднимая на руки и унося из этой проклятой комнаты прочь, в коридор с тусклым, щадящим освещением. Итэр же никак пока не мог реагировать на происходящее, он обмяк в руках Дотторе, полностью доверившись их жесткой, но надежной хватке, и позволил нести себя сквозь череду одинаковых металлических дверей.       Он оказался на продавленном диване, который, кажется, был единственным предметом меблировки во всей лаборатории, если не считать рабочих столов и аппаратных стоек. Ткань халата, наброшенная поверх тела, худо-бедно хватало для того, чтобы служить импровизированным одеялом, но только вот длина коротковата, и поэтому его обнаженные ноги, начиная с середины голени, оставались неприкрытыми на холодном воздухе. Главное, чтобы остальное тело было укрыто и сохраняло хотя бы жалкую толику конфиденциальности.       В самый первый эксперимент, когда всё только начиналось, Итэр вообще отказывался заходить полностью обнаженным в комнату, упершись, как осел, и потребовав хотя бы минимального уважения к собственному телу. Для него это было дико — быть голым перед кем-то, кто не являлся ни врачом, ни близким человеком, и к тому же унизительно неуютно, особенно перед Дотторе. Дотторе же казалось абсолютно не волновала чужая нагота, и его позиция могла звучать примерно как «Ну обнаженный — и что с того? Разве это не естественное состояние организма?». Его вообще не колыхала эта глупая, по его мнению, человеческая этика. В конце концов, рассуждал он вслух с ледяной логикой, все на свет появились без одежды. А эксперименту — святому действу познания — ничто не должно мешать, тем более такие мелочи, как чье-то чувство собственного достоинства.       Итэр повернул голову в сторону Дотторе, который уже стоял возле светящейся панели управления и с видимой сосредоточенностью просматривал длинные столбцы данных, полные цифр, графиков и медицинских показателей. Судя по уголку рта, опущенному вниз, его сегодняшний результат не сильно обрадовал дотошного ученого, а скорее вызвал сдерживаемое раздражение.       Дотторе одним резким движением отодвинул стул ногой, с глухим стуком придвигая его к себе поближе, чтобы тяжело опуститься на сиденье и, уперев локти в подлокотники, всматриваться внимательным взглядом в мерцающую панель, словно пытаясь вырвать у бездушных цифр тайну, которая упорно от него ускользала. В лаборатории он никогда не носил свою привычную, парадную одежду, в которой везде показывался на людях — эти длинные мантии, перья и прочие театральные аксессуары. В своем истинном царстве он был в простых черных брюках, синей, расстегнутой у ворота рубашке и неизменном лабораторном халате, слегка запачканном чем-то у манжет. Всё просто и удобно — ничего лишнего.       Дотторе цыкнул и выключив панель, откинулся на спинку стула. В руку он взял один из гнозисов, лежавших на соседнем столике в специальной, обитой бархатом шкатулке. Это был гнозис дендро архонта. Увесистая вещь, похожая на изящную шахматную фигуру коня, но только выполненную в роскошных, переливающихся золотистых и изумрудно-зелёных тонах, словно сама природа застыла в этом куске первородной энергии.       — Любопытно… — протянул он, медленно вращая гнозис в длинных пальцах. — Наблюдается устойчивая блокирующая реакция, препятствующая полноценной интеграции энергии в твою физиологическую систему. Иными словами, нечто внутри тебя либо яростно отвергает, либо фатально ограничивает процесс усвоения.       Он говорил задумчиво, даже с ноткой академического восхищения перед сложностью проблемы, совершенно не ожидая ответа и не нуждаясь в нём. Его слова были частью размышления, вынесенного наружу, монологом безумного гения перед единственным зрителем, который физически не способен был аплодировать.       — В прошлый раз ты смог ассимилировать около пяти процентов от общего потенциала, — продолжил он, слегка наклонив голову к плечу, отчего свет лампы скользнул по гладкой поверхности маски. — Сегодня же показатель едва достиг двух процентов, жалких двух процентов, Итэр. Регресс, пусть и незначительный, но закономерный в контексте твоей не предсказуемой адаптации.       Он плавно развернулся в кресле всем корпусом и теперь в упор смотрел на Итэра так, будто собирался лично обвинить его в этой досадной оплошности, которую Итэр, будучи всего лишь подопытным материалом, контролировать был совершенно не в силах.       Несмотря на то, что Итэр физически не мог видеть глаз Дотторе из-за плотной маски, закрывавшей верхнюю половину лица, он всё равно чувствовал этот сканирующий взгляд, от которого становилось неуютно, словно за ним наблюдало нечто нечеловеческое, изучающее его на предмет съедобности. Он с усилием отвернулся лицом к бетонно-серой стене и спиной к Дотторе, натянув злополучный белый халат повыше на худые плечи, которые так и норовили выскользнуть из грубой ткани. Он словно пытался спрятаться от чужого, слишком пристального внимания.       Дотторе же никак не отреагировал на этот, по его мнению, глубоко инфантильный и совершенно нерациональный детский порыв. Он с легким презрением положил гнозис обратно на бархатную подушку, где тот продолжил тускло мерцать своими изумрудными искрами, и продолжил буравить взглядом застывшую фигуру на диване, не испытывая ни малейшего желания играть в эти эмоциональные игры.       Конечно, от его цепкого взгляда не укрылось то обстоятельство, что в последние несколько дней раздражение и глухая злость у Итэра заметно увеличились, причем особенно остро эти перемены проявились после того, как тот вернулся из столицы, куда Дотторе отпускал его с неохотой, но с определенным расчетом. Что именно там произошло Дотторе мало волновало, как, впрочем, его вообще мало интересовало эмоциональное состояние Итэра само по себе, если только оно не начинало влиять на результаты экспериментов. Важно лишь одно: чтобы Итэр держался рядом, не делал глупостей, и чтобы в этой белобрысой, упрямой голове даже не возникал план о побеге.       Поэтому-то Дотторе и не ограничивал его передвижения слишком жестко, давая поводок достаточно длинным, чтобы у Итэра создавалась иллюзия свободы. Итэр мог заниматься чем угодно в разумных пределах, мог ходить куда-либо, встречаться с кем-либо, но только не дальше Снежной. Однако, судя по всему, не Дотторе был истинной виной столь резкой перемены в поведении Итэра. Но ученый, поглощенный своими великими замыслами и бесконечными вычислениями, не сильно хотел и не имел привычки в этом разбираться. Он предпочитал работать с материей, а не с чужими душевными травмами. Порой слишком хаотична, противоречива и непредсказуема человеческая психика, совершенно не поддающаяся никакому здравому и рациональному смыслу — и это выводило Дотторе из себя больше, чем любой проваленный эксперимент.       Дотторе устало вздохнул и, с легким скрипом ножек по кафельному полу, поднялся со своего стула, чтобы передвинуть его ближе к дивану, на котором, свернувшись в неловкую позу, лежал Итэр, так и не повернувшись лицом к своему мучителю и спасителю в одном лице. Металлические ножки жалобно скрипнули, когда стул занял новое место в близости от изголовья дивана, всего в какой-то вытянутой руке от светловолосой макушки.       Ученый некоторое время просто сидел рядом в тишине, нарушаемой прерывистым дыханием Итэра и собственным ровным. Молча смотрел на эту напряженную, бледную спину, прикрытую грубой тканью сползшегося халата, которая открывала взгляду острые позвонки и беззащитную кожу. Он изучал изгиб позвоночника, движение мышц под кожей, судорожный ритм дыхания.       А Итэр, конечно же, был напряжен до предела. Он уже успел тысячу раз пожалеть о том, что повернулся спиной к Дотторе, и теперь из какого-то нелепого принципа, смешанного со страхом, не стал переворачиваться обратно, словно это могло бы выглядеть как поражение. Он не знал, чего именно ожидать от непривычной близости — удара? Укола? Очередного издевательства? А ожидание неизвестного всегда пугало человека.       Итэр вздрогнул всем телом, словно от удара током, и его тонкая шея вжалась в плечи, когда он почувствовал тяжелую руку, облаченную в черную ткань, на своей обнаженной спине, между лопаток. Кожаная перчатка неприятно холодная отчего по коже тотчас побежали сотни колючих мурашек, заставивших волоски на затылке встать дыбом. А Итэр даже боялся пошевелиться. Он замер, превратившись в статую, задержав дыхание, и только бешено колотящееся сердце выдавало в нем живого, испуганного человека. Что происходит? Зачем?..       Рука Дотторе принялась очерчивать кончиками длинных пальцев замысловатые узоры на выступающих лопатках Итэра, выписывая круги и спирали на покрытой мурашками коже. А потом, облаченная в ткань рука начала спускаться всё ниже, скользя вдоль позвоночника, отчего край лабораторного халата, служившего единственным прикрытием, спадал всё ниже и ниже, открывая холодному воздуху новые участки тела. Тут уже Итэр, повинуясь инстинкту самосохранения, резко перевернулся, с глухим стуком падая на спину и с силой придерживая обеими руками злополучный белый халат, который к этому моменту уже сполз куда-то вниз, едва прикрывая его рёбра и оставляя практически всю грудь и живот неприлично открытыми.       Он широко распахнул глаза и уставился на Дотторе, который сидел рядом на стуле, по-прежнему сохраняя свою обычную позу, и требовательно, срывающимся от волнения голосом спросил, стараясь вложить в слова как можно больше твердости, которая на поверку оказывалась лишь жалкой пародией на уверенность:       — Что ты делаешь?       Дотторе же, услышав полный тревоги и непонимания вопрос, помолчал немного и в своей излюбленной, донельзя раздражающей манере, слегка наклонил голову набок, как любопытная птица, разглядывающая необычное насекомое, и ответил своим спокойным тоном, от которого у Итэра всегда начинали звенеть нервы:       — Ты напряжён.       Светлые брови Итэра удивлённо приподнялись вверх, а потом тотчас же сдвинулись к переносице, образуя гневную складку. Это был не ответ и не пояснение, а какая-то издевательская констатация очевидного факта, сказанная с таким видом, будто это всё объясняло. Итэра часто бесили эти уклончивые, полуфилософские фразы Дотторе, эта его привычка говорить загадками вместо того, чтобы ответить прямо, по-человечески.       Рука Дотторе, не дожидаясь разрешения или хотя бы знака согласия, легла на открытую, вздымающуюся от частого дыхания, грудь Итэра. На то место, где под ребрами и межреберными мышцами колотилось перепуганное сердце. Тук. Тук. Тук. Тук. Сердце билось, выдавая истинное состояние хозяина гораздо красноречивее, чем любые слова или жесты. Этот сбивчивый ритм отдавался пульсацией в кончиках пальцев Дотторе, и ученый даже стал прислушиваться к этому живому механизму.       Итэр хотел возмутиться, хотел оттолкнуть, отбросить непрошенную руку, которая лежала на его сердце с такой наглостью. Но когда его собственная дрожащая рука потянулась к запястью Дотторе, намереваясь схватить и отвести, он вдруг замер на полпути, пальцы застыли в воздухе, и уже с опаской поднял взгляд на лицо ученого, пытаясь угадать реакцию за непроницаемой маской.       Он прекрасно знал, что Дотторе терпеть не может, когда к нему кто-либо прикасается. Особенно к открытым участкам кожи, к тем местам, которые не защищала ткань перчаток или одежды. Вот почему он никогда, даже в самых неформальных обстоятельствах, не снимал своих перчаток. Один раз, в самом начале их вынужденного сосуществования, Итэр, движимый глупым любопытством и мимолетной симпатией, без спроса, просто протянул руку и дотронулся до пряди синих волос Дотторе, спадавшей поверх маски, и тогда же получил такую звонкую пощёчину, что у него на несколько минут зазвенело в ушах, а на щеке расцвел багровый, жгучий след от перчатки.       Поэтому сейчас Итэр, проглотив обиду и страх, не стал испытывать судьбу во второй раз и окончательно злить Дотторе, когда тот и так уже находился в своем нечитаемом настроении. Он медленно, с чувством полного поражения опустил свою руку обратно на диван, безвольно уронив её вдоль тела, и теперь лежал как труп.       Ладонь Дотторе, до сих пор лежавшая на груди, теперь слегка сместилась вверх и принялась лениво поглаживать тонкую шею Итэра. А потом пальцы неожиданно немного сжались, сдавив горло в коротком, контролируемом жесте, от которого Итэр издал испуганный, сдавленный вздох — не то вскрик, не то всхлип, застрявший в глубине перехваченного горла. Кончики этих длинных пальцев, не спрашивая разрешения и не встречая реального сопротивления, пробежались вниз по ключицам, по грудине, отодвигая злосчастную ткань халата всё ниже и ниже, обнажая его впалый, покрытый заметными тенями от ребер живот, который судорожно вздымался и опадал в такт участившемуся дыханию.       Рука продолжала своё изучающее движение, поглаживая плоскую, мальчишескую грудь Итэра размашистыми движениями, не пропуская ни одного изгиба, ни одной впадины. Итэру было неловко от таких прикосновений, не имеющих ничего общего с медицинским осмотром. К нему никто никогда не касался вот так. Жгучий стыд окатил его с головой и этот стыд окрасил его бледные щеки в болезненно-стыдливый румянец, выдавая то, что он так хотел бы скрыть.       Он шумно выдохнул через нос, когда палец Дотторе, скользя вниз, случайно или намеренно задел сосок. Чувствительный бугорок, который до этого момента никогда не привлекал к себе столько внимания. Мимолётное касание отозвалось во всём теле пугающе-приятной волной, будто бы миллионы нервных окончаний, до того спящие, внезапно пробудились под чужим вниманием, и совершенно не считались с его внутренним протестом.       Итэр судорожно сглотнул, ощущая, как его грудь поднимается и опускается слишком быстро. Собственное тело начинало казаться ему предательским механизмом, который откликался на мимолётные касание уверенных пальцев. Он сжал свои пальцы в ткани халата, комкая его, пытаясь хотя бы этим жалким жестом удержать тот контроль над ситуацией.       — Перестань… — выдохнул он..       Дотторе, услышав полусдавленный голос, не остановился, а напротив, слегка наклонился ближе, сокращая и без того крошечное расстояние между ними, и тень от его фигуры легла на лицо Итэра, отсекая тусклый свет ламп. Его пальцы замерли на полпути, чтобы потом с обострённой чувствительностью пройтись по разгорячённой коже, ощутимее сжать то, что попадалось под руку, и наконец слегка, ущипнуть нежную плоть, оставляя на ней быстро краснеющий след — маленькую метку.       Итэр плотнее сжал губы и изо всех сил пытался удержать выражение лица бесстрастным. Однако мелкая дрожь всё же прошла по всему его телу, начиная от кончиков пальцев ног и до самой макушки, отзываясь пульсирующим эхом в самых неожиданных местах. Это было не столько наслаждение, сколько странная смесь противоречивых ощущений, где неловкость, граничащая с унижением, причудливо переплеталась с чем-то смутно-теплым, незнакомо-приятным, заставляя его окончательно теряться в собственных реакциях, которые он не мог ни внятно объяснить, ни тем более остановить.       Когда одна ладонь Дотторе продолжала хозяйничать на теле Итэра, выписывая замысловатые узоры на разгоряченной коже, другая — до того бездействующая, расслабленно лежащая на подлокотнике — вдруг бесцеремонно вторглась в полуоткрытый рот Итэра, заглушив его сдавленный протест на корню и заставив его чуть ли не поперхнуться собственным слюной. Длинные пальцы бесстыдно игрались с влажным языком, перебирая его, оттягивая, сжимая, поворачивая так и этак, щедро, обильно смачиваясь прозрачной слюной, которая уже начинала скатываться по подбородку, оставляя блестящие, влажные дорожки на бледной коже.       Дотторе, не обращая внимания на этот немой протест, свободной рукой полностью откинул сползший халат в сторону, одним движением оголяя Итэра целиком, оставляя его совершенно нагим. Итэр поджал ноги, сведя колени вместе и прижав их к груди в классической, эмбриональной позе защиты, чувствуя себя до крайности уязвимым, выставленным напоказ. Всё происходящее донельзя смущало его. Не только сам факт наготы и чужих прикосновений, но и то, что его тело, отзывалось на эти прикосновения с такой охотой, с такой неприличной готовностью, совершенно не слушая голос здравого смысла, который где-то на задворках сознания кричал о том, что это неправильно, что это надо прекратить немедленно.       Наконец пальцы Дотторе — влажные, скользкие от обильной слюны — покинули рот Итэра, выскальзывая медленно, и оставляя на припухших губах липкий след, который тут же начал подсыхать на воздухе, стягивая нежную кожу. Итэр не видел, что именно делал Дотторе в следующее мгновение, но отчетливо слышал влажный, непристойно-интимный звук, когда ученый провел этими пальцами по собственной ладони, растирая слюну по коже перчаток.       А вторая рука Дотторе — та, что прежде оглаживала его, — тем временем скользнула ниже, минуя живот, изгиб талии, и остановилась там, где сведенные в защитном рефлексе колени создавали последнюю преграду между ним и окончательным вторжением. Ученый, однако, не стал их раздвигать силой. Это было бы слишком просто и грубо, не в его изощренном стиле. Вместо этого кончики его пальцев принялись вычерчивать круги на бархатистой, чувствительной коже внутренней стороны бедра. Слишком близко, чтобы можно было это игнорировать, и одновременно слишком далеко от главного, чтобы это можно было назвать открытым действием.       Итэр дёрнулся всем телом и попытался сесть, опираясь ослабевшие руки, чтобы хоть как-то вырваться из этого душного кокона чужих прикосновений и вернуть себе видимость контроля над происходящим. Но рука Дотторе, перешла резко на его живот, тут же надавила сильнее, возвращая его на место, припечатывая обратно к продавленному, пахнущему потом дивану. Не больно, но достаточно твёрдо, чтобы Итэр осознал: любое сопротивление не просто бесполезно, оно смешно. Дотторе не применял силу — он вообще редко применял грубую силу, предпочитая более изощренные инструменты, — он просто был непоколебим, подавляя попытки бегства.       Пальцы Дотторе с сладострастной неспешностью скользнули вверх и нащупали сосок. Ученый сжал его между большим и указательным пальцами, сдавил, слегка потянул, покрутил. Итэр не сдержал прерывистого звука, сорвавшегося с губ помимо его воли, похожего на всхлип, на полустон-полуплач. Он прикусил губу до крови, проклиная себя за эту непростительную слабость, за то, что позволил себе выдать хоть какой-то звук. Но тело уже не слушалось, оно отвечало на каждое прикосновение с готовностью, прогибалось навстречу ласкающим пальцам, вытягивалось в струну, сжималось в комок, предавая его с следующим движением уверенных рук.       А тем временем другая рука Дотторе — та самая, что еще минуту назад была у него во рту, влажная, скользкая, обильно смоченная его же собственной текущей слюной, — скользнула вниз по животу, по россыпи редких светлых волосков, мимо пупка, и наконец сомкнулась вокруг того, что Итэр пытался игнорировать, прятал за сведенными коленями, отрицал всем своим существом. Длинные пальцы перехватили его у самого основания и начали методичной ритмичностью двигаться вверх и вниз, сжимая, поглаживая, дразня, не оставляя ни малейшего шанса на равнодушие.       Итэр выгнулся дугой, как лук перед выстрелом, отрывая лопатки от дивана и запрокидывая голову назад, издавая при этом сорванный от неожиданного удовольствия стон, который он не в силах сдержать. Его побелевшие пальцы вцепились в потертую обивку дивана, раздирая ткань. Слишком хорошо — настолько хорошо, что захватывало дух и темнело в глазах. Слишком неправильно — до отвращения к самому себе. Слишком грязно — и от этого еще острее, еще запретнее, еще слаще. Так много противоречащих друг другу эмоций и ощущений одновременно обрушилось на него, что сознание начало давать трещины, путаясь в показаниях, не в силах отделить стыд от наслаждения, страх от странного томления.       Чем быстрее и ритмичнее двигалась рука Дотторе, тем сильнее ерзал Итэр на диване от переизбытка. Он метался, извивался, подавался бедрами навстречу ладони и тут же пытался отодвинуться, сжимал и разжимал пальцы, открывал и закрывал рот, ловил ртом воздух и тут же выдыхал его обратно в сбивчивом ритме.       Дотторе же, напротив, оставался абсолютно спокоен. Он ловил каждый вздох, каждый трепет ресниц, каждую едва заметную судорогу мышц, каждую капельку пота, выступающую на бледной коже. И это был вовсе не научный интерес. Лаборатория, приборы, графики и диаграммы остались далеко. Он хотел запомнить каждую деталь, каждое мгновение, каждое движение этих дрожащих ресниц и прикушенных губ — запомнить, запечатлеть, присвоить.       Дотторе сильнее сжал пальцы, ускорил движение, увеличил давление. В один момент Итэра будто прошибло мощным разрядом электрического тока, пронзившим всё тело от пяток до макушки и собравшимся внизу живота огненным комком. Он выгнулся так сильно, что хрустнул позвоночник, задрожал всем телом в мелкой вибрации, запрокинул голову и уже не сдержал стона. Протяжного стона, вырвавшегося из глубины легких, полного облегчения, и стыда, и незнакомого восторга. А когда судороги схлынули, когда тело обмякло и воздух с шумом вернулся в легкие, он увидел, как черные, блестящие перчатки Дотторе теперь запачканы густой, белой, тягучей жидкостью, которая медленно стекала по пальцам, капая на пол и на сползший халат.       Итэр подрагивал от последствий кульминации, обмякший, раздавленный на диване. А Дотторе молча смотрел на свою руку с выражением, которое невозможно было прочитать за маской, но в котором, если бы Итэр сейчас мог видеть, читалось нечто большее, чем просто удовлетворение или любопытство.       Что за бездна только что произошла? Этот вопрос пульсировал в голове Итэра с той же силой, с какой еще минуту назад в его теле пульсировала омерзительно-сладкое удовольствие. С чего бы это вдруг Дотторе, который никогда не позволял себе лишнего жеста, не говоря уже о такой... такой фамильярности, решил сделать это? Что за необъяснимый порыв? .       Сам Дотторе, если бы кто-то посмел задать ему этот вопрос в лицо, не смог бы ответить. Он не знал ответа. Это отсутствие ясности, это зияющий провал там, где царили стройные логические цепочки и железные причинно-следственные связи. Это и раздражало до неконтролируемого желания разбить что-нибудь вдребезги, разнести лабораторию в щепки, лишь бы заглушить непонятное чувство, закравшееся туда, куда эмоциям доступа быть не должно.       Дотторе резко поднялся со стула и, не удостоив Итэра даже мимолетным взглядом, не бросив ни единого слова в сторону распластанного, обессиленного тела, быстрым шагом направился к выходу. Он не обернулся, задержался, положив ладонь в черной перчатке на холодную металлическую ручку, и бросил через плечо голосом, в котором была колючая сталь:       — Я по делам.       Дверь за ним закрылась с глухим стуком, отрезая Итэра от внешнего мира, от любых объяснений, от возможности хотя бы попытаться понять, что, во имя семи архонтов, только что произошло.       Итэр долго лежал неподвижно, глядя в потолок мутными глазами, пока дрожь в теле наконец не начала утихать, уступая место высасывающей все силы опустошенности. Он дотянулся до халата, который валялся на полу в небрежном комке белой ткани, подтянул его к себе непослушными пальцами и снова укрылся, натянул до самого подбородка, кутаясь в ткань. Сил на то, чтобы сделать что-либо ещё — встать, дойти до умывальника, вытереть липкий, противный холод с живота и бедер, — не было совершенно. Он ведь ничего толком и не делал. Но как оказалось, все происходящее вымотало его до такой степени, что даже дышать стало тяжело. Глаза слипались, сознание медленно уплывало, и последнее, что он успел подумать перед тем, как провалиться в беспокойный сон, это: «Что это было?» — на который у него не было, да и уже никогда не будет, ответа.

***

      Дотторе быстрым шагом шел по тускло освещенному коридору, который вел прочь от лаборатории, от проклятого места, где он только что совершил непростительную, необъяснимую, нерациональную ошибку. Лампы, вделанные в потолок через равные промежутки, мелькали над его головой с мерным ритмом, отбрасывая на стены длинные тени, а гулкие шаги отдавались от металлических панелей пола с тяжелым стуком, который заглушал даже шум собственного дыхания.       Его безупречное, годами отточенное, выстраданное спокойствие перевернули вверх дном. Внутри лишь раздражение — не столько на Итэра, который, в общем-то, не сделал ничего, кроме того, что лежал и терпел, сколько на самого себя, на этот ничем не спровоцированный порыв, который он не мог вписать ни в одну из своих логичных систем. Раздражение на ситуацию в целом; на то, что его, Дотторе, великого ученого, второго из Предвестников, вдруг понесло куда-то не туда, сбило с накатанной колеи какое-то жалкое, ничего не значащее касание.       Что это было? Как до этого вообще дошло? Дотторе стиснул зубы до хруста и попытался вернуть себе контроль над собственными мыслями.       Дотторе не чувствует никакой симпатии! — напомнил он себе грубо, вбивая эту мысль в сознание, как гвоздь в стену. Итэр всего лишь часть плана, всего лишь инструмент для достижения его грандиозной цели, и не более того. Не человек, не личность, не тот, кому можно позволить занять хотя бы крошечное местечко в мыслях. Он всего лишь расходный материал, всего лишь винтик в огромном механизме, всего лишь вещь, которая рано или поздно станет не нужной, и тогда её просто выбросят, как пришедшую в негодность деталь. А пока — пока механизм нуждается в его присутствии — он будет наблюдать, будет изучать, будет... да, будет наслаждаться тем, как по-щенячьи этот глупый, наивный мальчишка цепляется за него, Дотторе, как за единственного человека в этой враждебной стране, как за спасательный круг в бушующем море одиночества и страха.       С этими мыслями холодными и жестокими, но такими правильными, внутренний пожар начал понемногу утихать, остывать, превращаясь из буйного пламени в тлеющие угольки. Раздражение отступило, и наконец-то разум пришел в порядок, расставив все точки над "i" и четко, недвусмысленно определяя, кто в каком положении находится и кто для кого кем является в этой иерархии. Итэр — объект. Дотторе — субъект. Итэр — вещь. Дотторе — хозяин. И никаких других ролей, никаких других отношений быть не может и не будет.       Замедлив шаг до обычного, спокойного, размеренного темпа, Дотторе наконец-то уничтожил последние остатки раздражения, раздавив их в себе с той же безжалостной эффективностью, с какой давил любые проявления слабости на протяжении всей своей долгой жизни. Таких ситуаций не должно больше повторяться ни при каких обстоятельствах. И точка. Он сам позаботится о том, чтобы впредь держать дистанцию, сам позаботится о том, чтобы никакие случайные касания, никакие бледные спины и дрожащие ресницы не могли нарушить его безупречное спокойствие.       А пока... пока ему необходимо наведаться к одному давнему знакомому, с которым его связывали долгие, полные взаимных манипуляций и скрытых смыслов отношения. Давненько он не наведывался к Панталоне — этому скользкому, хитрому, расчетливому дельцу, который, несмотря на всю свою внешнюю любезность и шелковые мантии, был опаснее любой змеи. С ним всегда было трудно, с ним всегда было некомфортно, с ним всегда нужно было держать ухо востро, но именно такие встречи лучше всего помогали отвлечься от ненужных мыслей. Именно такие встречи возвращали его в родную стихию интриг, расчетов и холодного, прагматичного цинизма. Дотторе поправил воротник, одернул халат, глубоко вздохнул и двинулся дальше, в другую часть здания, туда, где его ждали совсем иные, куда более предсказуемые и контролируемые дела.