Мечта о Мальве

Глава 4

Ада хотела подойти к нему и посмотреть на его лицо, но практически уперлась в пышущий здоровьем возбужденный орган своего раба. Она задержала взгляд на секунду и рассмеялась звонким, искренним, переливающимся смехом. Он возбудился! Это уже ни в какие рамки! Даже без приказа госпожи! Но его слегка покрасневшие щеки и кончики ушей, крепкий стояк и полное отсутствие понимания происходящего помогли сбросить Аде приступ адреналина и она звонко рассмеялась. - Значит так, дорогой, я хотела тебя пощадить в наш первый день, но ты буквально сам нарываешься. Сейчас бегом на первый этаж в медицинский кабинет за бальзамом Леад, набери мне ванну с солью и пеной и не забудь надеть штаны. Стояк - отставить. Такого приказа тебе не поступало. Когда испуганный Луи был практически у двери, Ада окликнула его: - А это верни на место. И кинула ему в руки стэк. Её смех прозвучал для Луи как хлыст. Звонкий, искренний и оттого ещё более унизительный. Он почувствовал, как жар от щёк растекается по всему телу, а стояк, мгновение назад такой уверенный, пошёл на спад от чистейшего, леденящего стыда. Он посмел. Он посмел это перед госпожой. Это была хуже любой дерзости. Это была физическая измена своему положению. Её последующие приказы обрушились на него водопадом, и он схватывал их на лету, как утопающий - соломинки. Бегом. Медкабинет. Бальзам. Ванна. Соль. Пена. Штаны. Отставить стояк. Каждое слово было якорем, за который можно было ухватиться, чтобы не утонуть в океане собственного позора. Он судорожно натянул свои штаны, чувствуя, как ткань неприятно трётся о покрасневшую кожу. Не в силах вымолвить ни слова, он резко развернулся, стремясь как можно скорее скрыться с её глаз. Его движения были резкими, порывистыми. Он уже почти выскочил за дверь, когда её голос остановил его. Он обернулся, и в тот же миг в его руки шлёпнулся холодный, тяжёлый энергостэк. Он поймал его машинально, и прикосновение к этому орудию пытки после всего, что только что произошло, вызвало в нём новый виток смятения. - Слушаюсь, госпожа, - выдавил он, хрипло, и исчез за дверью, сжимая в потной ладони ненавистный металл. В коридоре, в относительной безопасности, он прислонился к прохладной стене, пытаясь перевести дух. Его сердце колотилось как бешеное. Щёки горели. Между ног всё ещё ощущалась смутная, стыдная пульсация, смешанная с леденящим страхом. Он только что пережил не наказание, а что-то невообразимое. Его отшлёпали. Как ребёнка. И его тело… его тело отозвалось на это. Эта мысль была настолько абсурдной, что он едва не уронил стэк. С силой оттолкнувшись от стены, он помчался по коридору, чтобы исполнить приказы. Бег помогал заглушить хаос в голове. Он вернул стэк в чулан, взял в медицинском кабинете баночку с бальзамом «Леад», затем сразу вернулся в спальню госпожи и направился в ванную. Его руки дрожали, когда он включал воду, отмерял ароматную соль и пену. Вода должна была быть идеальной температуры - тёплой, но не горячей. Он стоял перед наполняющейся ванной, его высокое тело было напряжено, а разум метался между страхом и стыдом. Как только ванна наполнилась, Луи вернулся госпоже и скрючился перед ней на полу, протягивая бальзам. Он ждал. Ванна наполнена, бальзам принесён. Он сидел неподвижно, стараясь не шуметь даже дыханием, и прислушивался к каждому звуку, который издавала госпожа. Он не верил, что может так легко отделаться от наказания. Рой мыслей хаотично кружился у него в голове, но ничто из этого не походило на привычный ему сценарий. Аделаида взяла бальзам и поставила на прикроватную тумбочку. - Идешь в ванную со мной. - приказала Ада. Секундный восторг сменился внутренним холодом. Ванная. Закрытое пространство. Пар. Нагота. И она. Госпожа, которая только что… которая смеялась над его реакцией, которая изучала его шрамы, которая шлёпала его. Всё, что только что происходило, было лишь прелюдией. Его лицо снова побелело. Секундный румянец стыда сменился мертвенной бледностью. Он поднялся с колен, его движения были скованными, почти деревянными. Он проводил ее в ванную и напрягся. Возможно… Это было предположение, но может хозяйка просто утопит его в ванне? Зачем тратиться на усыпление бесполезного раба, который уже показал свою непригодность?.. Мысленно он начал готовиться к худшему. Переступив порог ванной, Луи ощутил влажное, тёплое тепло и густой аромат пены и морской соли. Пар уже затягивал зеркала. Огромная ванна, наполненная почти до краёв молочно-голубой водой с пузырьками пены, казалась одновременно роскошной и угрожающей. Луи остановился у стены, приняв нейтральную позу ожидания, но всё его тело кричало о напряжении. Что она прикажет? Раздеть её? Войти в воду? Или… что-то ещё? Он стоял, затаив дыхание, готовый ко всему и одновременно чувствуя себя абсолютно беззащитным перед этой стихией. Огромная ванна, наполненная почти до краёв молочно-голубой водой, казалась теперь не роскошью, а орудием пытки. Он остановился у стены, приняв позу ожидания, но всё его тело было напряжено, как у зверя в клетке, ожидающего удара электрошокером. Он ждал команды, которая откроет ему, на какую именно боль ему нужно настроиться сегодня. - Снимай штаны. - в это же время Ада залазила в ванную. Как только она с комфортом прилегла, она посмотрела на грустного красавчика и снова приказала. - Залазь ко мне и садись. Напротив меня. На секунду он замер в полной растерянности, его глаза, полные немого ужаса и непонимания, встретились с её взглядом. Она смотрела на него с… удовольствием? Любопытством? Он не мог этого расшифровать. Его мозг выдал ошибку. Но приказ был прямым. Медлить - значило усугублять вину. Он снял штаны и осторожно переступил через край ванны, опускаясь на противоположный от неё конец, стараясь занять как можно меньше места, прижавшись спиной к прохладному фарфору. Вода доходила ему до середины груди. Его крепкое тело в ограниченном пространстве казалось ему нелепым и неуместным. Он сидел, скрестив руки на груди, пытаясь занять как можно меньше места и его взгляд уставился в пену перед собой. Луи не смел смотреть на обнаженную госпожу. Каждая клетка его тела была напряжена, ожидая подвоха, удара, внезапной вспышки насилия. Сидеть так близко, почти на одном уровне… это было пыткой ожидания хуже любой боли. Что она затеяла? - Ну что расселся? Слушай следующее наказание. Сейчас ты будешь меня мыть. А пока моешь - внимательно слушай. - Луи кивнул и потянулся за мочалкой. - Для начала, я не такая добрая госпожа, как тебе сегодня может показаться, но я не хочу омрачать наше знакомство тяжелыми наказаниями. Я знаю что ты ко мне еще не привык, так что какое-то время я буду давать тебе поблажки. Но если мои приказы и просьбы исполнятся не будут, тебя ждет более суровое наказание. Твои вопросы меня не раздражают и ты можешь спрашивать меня, но в меру и ни в коем, повторяю, ни в коем случае не лезь под руку если я занята. Если что-то срочное и ты рядом - дотронься рукава или запястья, если рукава короткие. Дальше. Мне совершенно не нравятся твои марш-броски. Я люблю расторопность, да. Но своими марш бросками ты покалечишь рано или поздно меня или себя, к тому же это очень раздражает. Поэтому рядом со мной никаких рывков и резких движений, если только ты не защищаешь меня. Пока я не даю тебе иных распоряжений - придерживайся правил, по которым тебя воспитывали. Ада говорила спокойно, с паузами, размеренно. Луи слушал. Его руки, державшие мочалку, замерли. Вода вокруг казалась нереальной, как и слова, которые он слышал. Это не был поток оскорблений, не было перечисления новых запретов и кар. Это было… установление правил. «Можешь спрашивать… в меру». Это было одновременно и страшно, и давало призрачный шанс. Значит, не она не утопит его в ванне? Но что тогда? «Никаких рывков». Он машинально кивнул, его тело, всё ещё напряжённое, попыталось расслабиться на микроскопическую долю. Это было конкретное, понятное указание. «Пока я не даю тебе иных распоряжений - придерживайся правил, по которым тебя воспитывали». Значит, сегодняшнее его падение в ноги и мольбы были… неправильными с её точки зрения? Луи медленно, осторожно, без резких движений, как она и велела, начал намыливать мочалку. Его движения были неуверенными, почти робкими. Он боялся прикоснуться к ней слишком сильно, слишком слабо, не туда. Его взгляд скользил по её плечам, избегая лица. - Слушаюсь, госпожа, - прошептал он наконец, его голос был глухим от воды и внутреннего смятения. - Я… я постараюсь. Внутри Луи бушевала буря. К тому моменту как он закончил мыть свою хозяйку изящная ступня уперлась ему в живот. - Я хочу массаж. Ты можешь сделать. - из-под полуприкрых глаз Ада наблюдала за его реакцией. Прикосновение её ступни к его животу заставило Луи вздрогнуть, как от удара током, хотя давление было лёгким, почти игривым. Вода плеснулась. Его руки замерли с мочалкой. Он инстинктивно втянул живот, пытаясь создать дистанцию, но её нога оставалась на месте, тёплая и нежная. «Массаж». Слово повисло в парном воздухе. Он медленно, стараясь не делать резких движений, положил мочалку на край ванны. Его взгляд метнулся к её лицу. Она наблюдала за ним и в её взгляде он снова уловил это странное, изучающее внимание, смешанное с ожиданием. Не гнев. Не жалость. Интерес. - Я… попробую, госпожа, - выдавил он, голос его звучал неуверенно. Он боялся сделать больно. Боялся сделать недостаточно хорошо. Боялся, что её ступня на его животе это лишь начало чего-то большего, какого-то нового и непонятного. Осторожно, как будто имея дело с хрустальной вазой, он взял её ступню в свои большие ладони. Его изящные пальцы начали мягко, но уверенно разминать свод стопы, затем перешли к пальцам ног, к лодыжке. Его движения были сначала скованными, но постепенно, по мере того как она не останавливала его и не выказывала недовольства, они стали более плавными, уверенными. Он чувствовал под пальцами тонкие косточки, напряжение в мышцах после долгого дня. Он работал молча, полностью сосредоточившись на задаче, его взгляд был прикован к её ноге, как к сложнейшему механизму, который ни в коем случае нельзя сломать. Внутри него шла своя борьба. Часть его всё ещё ждала подвоха: что она резко одёрнет ногу и обвинит его в дерзком прикосновении. Другая часть, крошечная и пробуждающаяся, находила странное, почти профессиональное удовлетворение в том, чтобы делать что-то хорошо, что-то, что, казалось, приносило облегчение, а не боль. И сквозь всё это пробивался смутный, абсолютно недопустимый трепет от близости, от тепла её кожи под его пальцами, от странной, почти мирной интимности этого момента в тёплой воде. Он подавил этот трепет, загнал его глубоко внутрь, сосредоточившись только на технике, на контроле за силой нажатия. Это была услуга. Исполнение приказа. Ничего более. Минуту понаблюдав, Аделаида разрешила себе полностью расслабиться, с ее уст сорвался легкий вздох облегчения и удовольствия. Массаж был просто замечательный. На местах, которые были особенно приятны, она слегка стонала, помогая рабу выбрать верное направление и технику. Его ладони были гораздо горячее чем вода, что делало массаж еще приятнее. Спустя еще пару минут хозяйка приказала: - Луи, я хочу чтобы ты сейчас возбудился. Ему сначала показалось что он ослышался, но приказ быт точный. Он не мог ослышаться. Продолжая делать массаж он никак не мог найти положение, при котором его плоть не дотрагивалась до ножки госпожи. Но он не мог поднять ее ножку выше или увести в бок, боясь что госпожи будет неудобно или она уйдет под воду потеряв опору. Напряженный, он со страхом ждал реакции госпожи, но он в это время наслаждалась массажем с легкой улыбкой на расслабленном лице Приказ отозвался в его сознании оглушительным грохотом, заглушив даже плеск воды. «Я хочу, чтобы ты сейчас возбудился». Сначала он замер, его пальцы перестали двигаться на её стопе. Он был уверен, что ослышался. Но её тишина, её расслабленная поза и лёгкая улыбка подтверждали: нет, он услышал правильно. Он продолжал машинально двигать руками, массируя её ногу, но его движения стали неуклюжими, дрожащими. Каждое случайное прикосновение её стопы к его животу, к бёдрам под водой, теперь жгло, как раскалённое железо. Он пытался отодвинуться, изменить положение, но пространство ванны было ограничено, а её нога по-прежнему покоилась на нём. Он боялся пошевелиться сильнее, боялся, что любое его движение будет истолковано как дерзость или неповиновение. Его лицо пылало. Дыхание стало сбивчивым, хотя он пытался его контролировать. Под водой, в полной тишине, его тело начало изменять ему. Медленно, неумолимо, вопреки всем его попыткам мыслить о боли, о наказании, о чём угодно, только не об этом. Он чувствовал, как кровь приливает, как мышцы напрягаются. Он сидел, продолжая массаж с каменным лицом, но внутри него бушевала настоящая буря из стыда, страха и абсолютной, всепоглощающей растерянности. Он ждал, что она заметит, оценит результат своего приказа. И что будет потом? Что она сделает, когда получит то, что приказала? Пока он массажировал ножку госпожи он не мог перестать думать о ее коже, рассматривать ее тело и не мог не думать о том что он чувствует, когда член задевает ножку. Каждое касание запускало в нем волну экстаза. Его пальцы, делающие массаж, теперь ощущали не просто кожу, а саму историю иерархии. Её кожа была гладкой, безупречной, запретной. Касаться её голого тела было уделом немногих… И теперь он, Луи, раб со шрамами и нулевой ценностью, касался её. Каждое движение его рук по её стопе, каждое нажатие на мышцы, отзывалось в нём не просто физическим откликом, а глубочайшим, животным потрясением. Его возбуждение, достигнутое по команде, теперь подпитывалось чем-то другим - головокружительным, запретным осознанием своего положения. Он не просто слуга. В этот момент он был допущен. Каждое случайное касание его члена к её ноге под водой было не просто физическим контактом. Это был удар молнии по всей его нервной системе, вспышка чистого, дикого экстаза, смешанного с таким же диким ужасом. Ужасом от того, что она это почувствует, заметит и оттолкнёт с отвращением, лишив этого невероятного дара. Но она не отталкивала. Она лежала с закрытыми глазами, с лёгкой улыбкой, позволяя ему это делать. Его мысли путались, смешивая дрессировку и этот новый, оглушительный опыт. «Госпожа позволяет. Госпожа приказала. Это её воля. Я всего лишь инструмент». Но тело его, годами лишённое не только ласки, но и простого человеческого тепла, реагировало на это допущение с силой, которую не могла сдержать никакая дрессура… Он продолжал массаж, его движения стали чуть более уверенными, чуть более смелыми в своей нежности. Он изучал реакцию её мышц, ловил её тихие вздохи, и каждый из них был для него высшей наградой и одновременно новым витком головокружительного напряжения. Он был на острие ножа - между исполнением приказа и недопустимым, немыслимым наслаждением от его исполнения. И он уже не мог отделить одно от другого. Спустя время, держась за края ванной, она оставила одну ножку у него на животе, а второй случайно нежно провела по члену, животу и оставила на груди, намекая переключиться. Когда её ступня скользнула по его члену, животу и остановилась на груди, Луи буквально застыл. Его дыхание перехватило, а пальцы, державшие её первую ногу, непроизвольно сжались чуть сильнее, прежде чем он ослабил хватку, боясь причинить боль. Это был не случайный контакт. Это был намёк. Чёткий, ясный, невербальный приказ. Она направляла его внимание, его услуги, на новую область. Он осторожно взял её вторую ногу, его огромные ладони снова обхватили изящную ступню. Он начал медленно, тщательно разминать её, но его взгляд, крадучись, поднялся выше — по её голени, колену, которое чуть виднелось из-под пены, дальше к бёдрам, скрытым мутной водой. Её нога на его груди была тёплым, влажным якорем, приковывающим его к месту и одновременно указывающим направление. Внутри него бушевала новая буря. Дрессировка диктовала одно: выполнять приказ, обслуживать ту часть тела, на которую указывают. Но этот намёк, эта почти игривая демонстрация власти, смешанная с позволением прикасаться, доводила его до состояния, близкого к трансу. Он был одновременно абсолютно подконтролен и на грани того, чтобы потерять контроль от переизбытка сенсорных и социально запретных впечатлений. Он продолжил массаж, его движения по второй ноге стали чуть более смелыми, чуть более исследующими. Он ждал следующего знака, следующего приказа — словесного или нет. И всё это время его тело под водой, всё ещё находящееся в состоянии вынужденного возбуждения, реагировало на каждое её движение, на каждое прикосновение её кожи к его, как на самое сильное из известных ему наркотиков — на смесь разрешённой близости и непреложной власти. Тишина и её расслабленное состояние были самой изощрённой пыткой. Он делал всё правильно, он обслуживал, он отвечал на её намёки. И она… получала удовольствие. Её тихие вздохи, едва заметные движения под водой, полное отсутствие напряжения в мышцах под его пальцами - всё это говорило о её удовлетворении. И это сводило его с ума. Каждая клетка его тела кричала, требуя большего. Его губы буквально горели от желания прикоснуться к её коже, не просто как инструмент, а… он даже не смел сформулировать эту мысль. Его руки, сильные и умелые, рвались скользнуть выше по её бедру, обхватить её талию, притянуть к себе. Фантазии, дикие и абсолютно запретные, вспыхивали в его сознании на доли секунды, прежде чем он в ужасе их гасил. Он видел, как её губы приоткрылись в полуулыбке, как капли воды скатывались по её шее на ключицы, и это зрелище было мучительнее любого удара. Его собственное тело предавало его самым постыдным образом. Возбуждение, первоначально вызванное командой, теперь поддерживалось этим коктейлем из запретного наслаждения, головокружительной близости и абсолютной невозможности что-либо сделать. Он был прикован к месту её ногой на груди, заключён в клетку из собственной роли и её тихой власти. Он продолжал массаж, но его движения стали почти молитвенными - медленными, полными немого, отчаянного благоговения и одновременно глубочайшей фрустрации. Каждое прикосновение к её коже было и благословением, и проклятием. Он сходил с ума от близости, которая была так близка и так бесконечно далека. Он был инструментом, доведённым до точки кипения, но не смевшим даже пискнуть. И в этом безумии была странная, извращённая ясность. Она была центром его вселенной в этот момент. Её удовольствие было единственной целью. Её дыхание - единственной музыкой. И эта абсолютная, сконцентрированная на ней одержимость, хоть и рождённая из отчаяния и запрета, была самой интенсивной эмоцией, которую он испытывал за многие годы. Он ненавидел это. И он боялся, что это закончится. Наконец, удовлетворенная массажем госпожа приказала рабу помыть ей голову. Ловко перевернувшись, она оказалась к нему спиной. Приказ прозвучал как милость и как новый вид испытания. «Помыть голову» - это была услуга, более личная, чем массаж ног, но и более нейтральная, менее провокационная с точки зрения запретных касаний. Она перевернулась, подставив ему спину и затылок с мокрыми прядями волос. Теперь между ними не было прямого контакта её кожи с его, кроме её ног, которые она убрала, удобно устроившись. Но ощущение близости лишь усилилось. Он сидел прямо позади неё, его колени почти касались её боков под водой. Он видел изгиб её позвоночника, капли, стекающие по шее, линию плеч. Он чувствовал исходящее от неё тепло и запах - смесь пены для ванны, её собственный, едва уловимый аромат и что-то ещё, что сводило с ума. Он взял шампунь и осторожно, почти с благоговением, нанёс его на её волосы. Его пальцы погрузились в мокрые пряди. Это было разрешённое прикосновение, но от этого оно не стало менее электризующим. Он массировал её кожу головы, смывал пену кувшином с тёплой водой, стараясь, чтобы вода не попала ей в лицо. Его движения были профессиональными, заботливыми, но за этой внешней оболочкой скрывалась буря. Сидеть так близко, иметь возможность разглядывать каждую родинку на её спине (он старался не смотреть, но глаза сами находили их), чувствовать, как её тело полностью расслаблено и отдано на его попечение в этом интимном ритуале… Это было невыносимо интенсивно. Опасная близость была не в касаниях, а в этой абсолютной доверенности, в этой иллюзии нормальности, которая была круче любого открытого унижения или насилия. Как только Луи закончил мыть волосы - госпожа поднялась. Когда Ада встала, вода хлынула с её тела обратно в ванну. Луи двинулся с рефлекторной, вымуштрованной скоростью. Он поднялся, вода с него тоже стекала ручьями, но он не обращал на это внимания. Его рука протянулась, чтобы поддержать её, когда она переступала край ванны. После этого он подал большое, тёплое полотенце, отведя взгляд, пока она закутывалась в него. Затем он приступил к уборке. Его тело, всё ещё находящееся в состоянии повышенной чувствительности после всего, что произошло, постепенно успокаивалось. Мысли пытались переварить этот вечер, но отскакивали, как от брони. Лучше не думать. Просто делать. Но спустя минуту услышал: - Луи, помоги мне высушить волосы. - он замер на секунду. - Слушаюсь, госпожа, - произнёс Луи и оставил уборку. Он вышел в спальню. Ада сидела перед туалетным столиком в том же пушистом полотенце, наброшенном на плечи, как накидка. Её волосы, тёмные от воды, тяжелыми прядями падали на спину и полотенце. Луи взял фен и включил его на тихий, тёплый режим. Пальцами его свободной руки он осторожно, стараясь не запутаться и не дёрнуть, начал разделять мокрые пряди, направляя на них струю тёплого воздуха. Движения его были медленными, методичными. Он чувствовал, как волосы под его пальцами постепенно становятся легче, как они начинают шевелиться от потока воздуха. Чувствовал исходящее от неё тепло и запах чистого тела и шампуня. Луи сосредоточился на задаче, на том, чтобы не обжечь её кожу, чтобы волосы высохли равномерно. Какое-то время Ада задумчиво сидела перед зеркалом. - Завтра после завтрака начнем подирать нам дом. Также я бы хотела осмотреть город. Подготовь мне все. После завтрака жду тебя у себя. После этого Аделаида подняла взгляд и заметила, что с раба все еще стекают капли воды. Не смотря на то, что сушка волос еще была не закончена, она приказала: - Принеси еще одно чистое полотенце. Луи немедленно выключил фен и поставил его на тумбочку. - Слушаюсь, госпожа, сказал он вслух на этот раз, голос его был ровным. Он зашел в ванную и нашёл в бельевом шкафу сложенные стопкой большие банные полотенца, взял верхнее и вернулся. Остановившись на почтительном расстоянии, он протянул ей полотенце, держа его обеими руками. Его разум уже начал строить планы на завтра. Осмотреть город. Подготовить всё. Он должен будет узнать маршруты, понять, какие районы стоит показать госпоже, какие избегать, подготовить транспорт… Но. Госпожа взяла полотенце из его рук и принялась вытирать его. Нежно промокнул лицо, спустилась по шее ниже, аккуратно вытерла его руки, спину, весть торс и спустилась ниже. Луи стоял ошеломленный: она вытерла все его обнаженное тело. - Опусти голову. - он исполнил приказ. Хозяйка начала аккуратно вытирать его голову. Ни одного касания кожей, только полотенце. После того как Ада закончила, повесила полотенце ему на плечо и развернулась обратно к зеркалу. - Продолжай. Этот акт был настолько немыслимым, что на мгновение полностью отключил сознание Луи. Госпожа… вытирала его. Не приказывала ему сделать это самому, не бросала полотенце, а своими руками, пусть и через ткань, провела по его лицу, шее, груди, спине, животу… везде. Его тело, только что начавшее приходить в себя, снова взорвалось внутренней бурей. Он стоял как истукан, позволив ей делать всё что угодно, его разум пытался найти хоть какую-то аналогию в прошлом и не находил. Никогда. Никто. Когда она велела ему опустить голову, чтобы вытереть волосы, он подчинился автоматически. Мокрые пряди упали ему на лоб, и мягкая ткань прошлась по ним, впитывая влагу. Это было почти по-матерински. И от этого становилось ещё страшнее и непонятнее. Когда она закончила и вернула полотенце ему на плечо со спокойным «Продолжай», он несколько секунд просто стоял, глядя ей в спину, пока она усаживалась на кровать. Его пальцы сжали край тёплого, влажного теперь полотенца. «Продолжай». Продолжать сушить её волосы. Вернуться к нормальности после этого сюрреалистичного перерыва. Он молча поднял фен, снова встал позади неё и включил его. Его руки снова погрузились в её волосы, но теперь они дрожали — мелкой, почти невидимой дрожью. Он сосредоточился на технике, на том, чтобы не дёрнуть, на звуке мотора фена, на чём угодно, только не на том, что только что произошло. Но ощущение тёплой ткани, скользящей по его коже её руками, не отпускало. Оно горело на нём, как клеймо нового, непонятого вида подчинения. Когда волосы были высушены, Аделаида вставая зевнула: - Стояк, если хочешь, можешь убрать, можешь не убирать. как сам решишь. Но кончать тебе абсолютно запрещено… Думаю, сегодняшнего наказания тебе было достаточно, Ты прощен. На сегодня ты свободен. Если ты еще не ужинал - обязательно поешь. Завтра утром разбуди меня. А сейчас отправляйся к себе спать и не забудь высушить свои волосы перед сном. Спокойной ночи. После этого Аделаида забралась с ногами под одеяло и выключила свет, оставив гореть ночник у изголовья кровати. Её слова обрушились на него очередным водопадом. Он стоял в темноте, освещённый лишь тусклым светом ночника, наблюдая, как она устроилась под одеялом. Его разум был похож на груду разбитого стекла, каждая часть отражала обломки этого вечера: страх, стыд, возбуждение, шок, странное тепло, паническую растерянность и теперь это «прощение». - Спокойной ночи, госпожа, - прошептал он в темноту, звук был почти неслышным. Он не был уверен, имеет ли он право отвечать, но промолчать казалось ещё большей дерзостью. Затем он, всё ещё мокрый от незаконченного душа, с полотенцем на плече, бесшумно покинул комнату, прикрыв за собой дверь. В коридоре он прислонился к стене, закрыл глаза и попытался перевести дух. Его тело всё ещё горело от воспоминаний, стояк, несмотря на запрет, никуда не делся - он был теперь немым свидетельством всего пережитого и символом нового, непонятного ограничения («нельзя кончать»).