under гетто

      На районе каждый день начинается одинаково.       И Чимин это хорошо выучил за девятнадцать лет жизни на этой помойке.       Сейчас семь утра, и через две минуты мудила с верхнего этажа, выкидывающий мусор из окна, опять не сможет завести свою старую и вонючую тачку из-за разряженного аккумулятора, потому что в очередной раз не додумался вырубить ебучие фары. Через пять — начнёт орать на каждого, кто будет смотреть на него с незастеклённых балконов, и через десять вернётся в подъезд. Если раньше это бесило, то теперь, спустя время, к этому дерьму привыкаешь и понимаешь, что через несколько лет станешь этим мудилой, хотя до этого был крикливой и тупой малолеткой с хоть какими-то планами на жизнь.       Можно сказать, что всё нормально.       Всякое бывает.       Жизнь хоть и долгая, но быстрая пиздец.              Сейчас лучше смотреть на это со стороны, потому что этим мудилой каждый станет в конце, если не смогут выбраться из этого района, который ещё называется «Круг» из-за ебанутого решения кого-то сверху сделать два дома полукругом. Смысла это никогда не имело, но он появился сам, когда жизнь в «Круге» начала отличаться от той, что за его пределами. Появилась своя инфраструктура и вся хуйня, которая обычно называется правилами, но здесь это больше — это законы, которым ты обязан следовать, чтобы район тебя не убил и не сожрал, отправив на трубы, где обычно собираются бомжи, торчки и алкаши, которым плевать, кого спаивать и трахать.       Это что-то типа человеческой помойки, где все опущенные и даже не думают о том, чтобы соблюдать законы района. Хотя они очень простые: не гоняй на трубы, если у тебя ещё есть повод пожить; следи за базаром, если не хочешь получить пизды; уважай матерей, гаси барыг, уважай старших и сжимай челюсти крепче, чтобы не выбили зубы, а остальное придёт со временем, если сможешь выжить.       Чимин им правда следует, но, как и остальные, находит новые обходы спустя время. Например, никому нельзя на трубы, но до пятнадцати он с пацанами развлекался на «Тринадчике». Название странное, но оно такое из-за того, что находится напротив тридцатого дома, и там была коробка для футбола, где было больше драк, чем самой беготни с мечом. А ещё Чимин постоянно сбегал на пески — точнее, на пути, где уже тридцать лет стоят вагоны с песком, но там было спокойно и вечера чувствовались иначе. Сидишь на этом вагоне и не смотришь вниз, понимая, что прямо сейчас не только район под твоими ногами, а целый мир.       И это было ахуенно.       Тогда вообще всё было ахуенно, потому что правила были проще — и жизнь, кстати, тоже.       Потому что после поступления в шарагу нужно было переходить в другое место. Именно так Чимин узнал от старших про «Шестнарь», где ты тусуешься на крыше единственного шестнадцатиэтажного дома на районе, пьёшь пиво и готовишься получить по хребту за то, что кого-то тронул лишний раз или сказал лишнего. Были ещё случайные хаты и гаражи, но самое любимое — это порты — полуразрушенные торговые ряды, где продавали сигареты и алкашку без паспорта круглосуточно. Да там, если честно, можно было найти абсолютно всё, если знать нужных и следить за языком.       Но единственное, что Чимин понял только два года назад, — это прикол барыг, которых можно было не просто пиздить, а выворачивать их карманы, отбирать деньги и перепродавать, а иногда и забирать себе то, что они приносят с собой на район, который им не принадлежит.       Но да похуй.       Всё равно ему на этом районе гнить, как и всем остальным.       Допив остатки из банки дешёвого энергетика, он расставляет ноги шире и, немного наклонившись вперёд, считает оставшиеся деньги в руках.       Блять.       Их должно было остаться больше.       Чимин сжимает челюсти и, сделав последнюю затяжку, тушит сигарету в пустой банке с окурками.       Ему нужно больше денег.       Срочно.       — Опять не хватает, Рыжий? — отвлекает Хосок, сидящий на неудобной табуретке напротив, и параллельно доедает бутерброды.       — Ага, — бросает Чимин и, спрятав остатки денег в карман спортивок, потирает пальцами виски. — Сука, а через сколько за полкой ехать?       — В семь где-то, когда темно будет. Я докину, если чё, не еби мозги.       — Знаю, как ты докинешь нахуй. Ты в прошлый раз забрал больше, чем договаривались.       — Да ты ахуел просто. Нахуй тачку себе брал, если тебе шмаль важнее, — Хосок зависает, понимая, что сказал лишнего, и немного наклоняется назад, пытаясь рассмотреть хоть кого-то через балконную дверь. — Слушай, а твои ещё не пришли?       — Мать съебалась в шесть, а этот, — Чимин поднимается с дивана и, упираясь в металлическое ограждение локтями, опускает взгляд вниз, прищуриваясь, — валяется в кустах.       — Реально? — Хосок резко поднимается и, сжимая пальцами ограждение, переваливается через них, чувствуя, как его по привычке держат за ремень на широких джинсах. — Реально нахуй валяется!       — А мне смысл пиздеть?       — Ну, типа, вдруг он неожиданно решил измениться после зоны? — он наклоняется назад, сильнее сжимая пальцами ограждение, чтобы не упасть. — Типа, исправиться? Стать лучше? — покачиваясь вперёд-назад, поворачивает голову в сторону Чимина, который на это только вздыхает. — Вообще нихуя не изменилось?       — Тупые вопросы не задавай. Он уже полгода пиздит о том, как мы с матерью должны быть благодарны за то, что он устроился на завод, — качая головой, отвечает Чимин. — Это пиздец нахуй.       — До сих пор?       — Ага.       Чимин не хочет говорить о большем — он уже от этого «больше» конкретно так заебался и знает, что ничего не изменится.       — Слушай, — Хосок открывает балконную дверь и, подхватывая на руки сиамского кота с подоконника, выходит в зал, — а как он на тачку отреагировал?       — Он не знает о ней, — пожав плечами, Чимин упирается локтем в косяк.       — Чё? — не обращая внимание на мурчание, Хосок продолжает гладить кота. — Ты чё?       — Я тебе больше скажу. Даже мать не знает, что у меня есть машина.       — Стоп. Ты копил эти бабки три года, — Чимин кивает, — но ты не сказал даже матери о том, что взял тачку, которая стоила нихуёво так. Она чё, реально даже вопросов не задавала?       — Она даже не знала, что я работал.       — Чё?       — Ей похуй, Хосок, — Чимин поджимает губы и сжимает ладони в кулаки, — она сама впахивает за троих. Ей не до меня.       — Рыжий, — Хосок отпускает кота на пол и легко бьёт ладонью по чиминовому плечу, — ты же знаешь, что мой дедуля тебя всегда ждёт у нас.       — Твой дедуля в прошлый раз заставил меня с ним перебирать половину тачки в гараже, пока ты, придурок, — он бьёт локтем в живот Хосока, — ел бабкины блины, которые она приготовила специально для меня.       — Они были невкусными, — Хосок поднимает указательный палец.       — Верю нахуй, — Чимин выходит с балкона, не забывая забрать пустую банку с собой. — Кстати, — он оборачивается на выходе из гостиной и останавливается, — а ты нахуя припёрся в такую рань?       — А, блять, точно, — Хосок щёлкает пальцами и улыбается во все тридцать два, убирая руки в карманы спортивок, — к нам новенького переводят.       — Круто, — Чимин пожимает плечами и несколько раз ударяет ладонью по дверному косяку, — если что-то пойдёт не так, тёмную устроить нужно будет.       Район ведь не любит, когда в нём что-то меняется.       Он сразу пытается от этого избавиться с помощью тех, кто здесь живёт.       

☢ ☢ ☢

             И это можно понять с первых секунд.       Вытащив наушники и убрав их в карман широких шорт, Чонгук выходит из отцовской машины и сразу же упирается в неё бедром, скрестив руки на груди. Помогать ему вытаскивать сумки с вещами, книгами и всем остальным нет смысла: проще постоять рядом, чем потом выслушивать то, что у него руки из жопы и как он вообще собирается дальше жить, если не может делать настолько простые вещи. А потом это всё перейдёт в скандал, где Чонгук не сможет сдержаться и всё-таки сорвётся на то, что они переехали именно в район, где вырос отец, а не другой город.       Отец просто обещал.       Но, как обычно, забыл.       Чонгук шумно выдыхает и мажет взглядом по серым домам с закрытыми окнами и чёрными решётками на первом этаже. Их стены покрыты небольшими трещинами и граффити с оскорблениями, номерами телефонов и ещё чем-то, что невозможно разобрать. Он скользит глазами дальше, по пустой детской площадке с облупленной краской, где горит одна из мусорок около лавки с выбитой перекладиной, а старые даже не обращают на это внимания — сидят и разговаривают о своём, иногда кивая в их с отцом сторону. Рядом ещё какая-то странная деревянная коробка с воротами, а на лавках с пивом сидят два парня.       Взгляд сразу же цепляется за рыжие волосы и то, как он сидит, запрокинув назад голову.       Хочется…              — Чонгук, ты будешь мне помогать или нет? — отец хлопает багажником и, упираясь в него ладонью, смотрит на Чонгука, который из-за неожиданности дёргается и отворачивается, проводя кончиком языка по внутренней стороне щеки. — Я тебя спрашиваю, Чонгук, или ты кого-то ещё здесь, блять, видишь?       — Сам этим занимайся, — тихо просит Чонгук, потирая ладонью шею сзади. — Мои вещи у меня в рюкзаке и сумке.       — Рот закрой, — мужчина даёт больной подзатыльник и, кивнув на багажник, ещё раз просит: — и помогай, иначе отправлю обратно к матери.       — Ладно, — потирая затылок, Чонгук всё-таки сдаётся и подходит к багажнику, который сразу же открывают.       Багажник буквально переполнен коробками с вещами, постельным бельём, фотоальбомами, посудой, сервизом, старыми книгами из коллекции деда и музыкальными дисками, которые мама часто пыталась выкинуть, а отец каждый раз останавливал её и говорил, что пригодится.       Вот и пригодились.       При делёжке имущества из-за развода.       Если бы только не тот день, всё было бы нормально.       — Бери лёгкие, — бросает отец и, взяв самую тяжёлую коробку с книгами, кивает на небольшую с посудой. — Только аккуратно, а то у нас ничего не останется.       — А зачем ты сервиз забрал? — Чонгук подхватывает коробку и идёт за отцом к закрытому подъезду. — Ты же хотел его выкинуть его, разве нет?       — Твоя мама попросила. Подарок на свадьбу будет.       — А, хорошо, — Чонгук опускает коробку на землю и, прикусив нижнюю губу, кивает несколько раз, пытаясь не рассмеяться в голос из-за всей этой ситуации.       Ага, свадьба.       Обязательно.       В следующей жизни, когда он родится натуралом, а не парнем, смотрящим гейское порно и представляющим, как хоть кто-то из его ленты в рилсах снимет с него штаны. Но в этом нет проблемы, потому что Чонгук умеет контролировать себя, свои чувства и теперь осторожно, чтобы никто не заметил, смотрит на парней в реальной жизни, которые могут его не просто избить за такие желания, но и опозорить на весь колледж, рассылая его сообщения, фотографии, голосовые и видео, снятые только для одного человека, а не для всех.       Всё нормально, пока про него ничего не знают.       Правда.       Отец хлопает его ладонью по плечу и, попросив отодвинуться, открывает домофон, подпирая дверь камнем, чтобы не закрывалась. Чонгук всё понимает без слов и, забрав ключи от машины, подходит к ней и открывает, чтобы забрать свои оставшиеся вещи с заднего сиденья: рюкзак с ноутбуком, подаренным за поступление на бюджет, книгами и аптечкой. Затем он подтягивает к себе тяжёлую сумку с вещами и цокает языком — когда собирал её на старой квартире, думал, что она намного легче, чем сейчас.       — Ты можешь быстрее?! — кричит отец, и Чонгук из-за неожиданности приподнимается, ударяясь затылком об машину, но всё равно вытаскивает свою последнюю вещь.       Скейт, который он выбирал вместе с мамой на свой пятнадцатый день рождения, чтобы быть самым крутым во дворе.       — Чонгук, блять!       — Да всё! — он кричит в ответ. — Всё! — зажав скейт под подмышкой, Чонгук хлопает дверью машины и ставит на сигналку. — Доволен?       — Не пизди, а тащи коробки. Я не собираюсь тут до вечера стоять.       — Ладно, — Чонгук цокает и, сделав шаг к подъезду, не замечает группу парней, и в него врезается плечом один из них. — Эй, осторожнее, — поворачивается он к ним, немного прищуриваясь.       Этот парень останавливается и медленно поворачивается к нему, прищуриваясь, а затем хмыкает, качая головой, и возвращается к своей компании, которая уже успела отойти. Он им что-то рассказывает, но Чонгук слышит только смех и специально громкое: «Приезжий пиздец на педика похож. Надеюсь, что Рыжий его заебашит». И это так странно слышать от человека с мятными волосами, что хочется посмеяться уже над ним, а не над этой ситуацией. Хмыкнув, Чонгук показывает средний палец им в спины и подвисает, когда слышит более громкое: «Пошёл нахуй! Ты знаешь правила».       Удивительное место.       Ему хочется обратно домой.       Убрав руки в карманы, Чонгук возвращается к отцу, который смотрит на него и качает головой, но молчит. Лучше уж так, чем очередные разговоры о том, как не нужно драться, курить, пить, материться и быть осторожным, избегая плохих компаний, которые могут затащить его на то самое дно, откуда даже отец с погонами и корочкой не сможет вытащить.       Вот только почему-то отец, работающий в полиции, так и не смог принять один простой момент — его сын не доставляет никому проблем вообще. В прошлом колледже он выбирал позицию курящего на детской площадке пацифиста, удачно уходящего от любого конфликта и выбирающего стратегию, что его место там, где большинство.       Проблем с этим никогда не было, да и никогда не будет.       Наверное.              — Ты ту странную статуэтку с мужиком забрал? — убирая коробки в лифт, спрашивает отец.       — Пап, — Чонгук качает головой и вздыхает, — это Будда.       — Кто?       — Буддизм, пап.       — Это секта какая-то? — он шумно выдыхает из-за последней коробки.       — Забей, — Чонгук закатывает глаза, упираясь плечом в расписанную маркерами стенку лифта, и нажимает на кнопку нужного этажа.       — Если у тебя проблемы, то расскажи мне сразу же, понял?       Чонгук на это только кивает — прекрасно знает, что после этого разговора ничего не изменится. Отец начнёт пропадать на работе сутками, а по вечерам выделять минут тридцать на разговор, который сто процентов закончится очередной историей о том, как приняли молодого парня, как он не хочет для Чонгука такого будущего, как образование важно и далее по этому бесполезному списку в отцовской голове.       Эти разговоры, если честно, правда душат, но это нормально, потому что отец хоть что-то пытается делать после развода, а не напивается каждый день из-за одиночества.       — Всё нормально будет, пап.       Это всё, что Чонгук может сказать в этой ситуации, — знает и понимает, что ему одиноко, потому что это чувство сейчас у них на двоих.       И разговоры у них теперь тоже на двоих, а не на троих, как было раньше.       — Я просто волнуюсь за тебя, — отец сжимает пальцами чонгуково плечо, раскачивая его из стороны в сторону, — и того, что здесь с тобой может произойти.       — Забей, — просит Чонгук и выходит из лифта, скидывая сумку и рюкзак на холодный бетон. — Нормально всё будет. Ты же здесь нормально жил, — пожимает плечами, — и я смогу.       — Надеюсь, — кивая, отвечает отец.       Он ещё раз бросает взгляд на то, как выглядит сын: скейтборд в руках, расстёгнутая клетчатая рубашка фиолетового цвета, широкие чёрные шорты, белые носки с поношенными вэнсами, купленными года три назад, которые Чонгук так и не согласился выкинуть, и футболка с вышитой фразой: «load up on guns and bring your friends. it's fun to lose and to pretend».       Разноцветными нитками.       Если его сын правда сможет выжить в этом районе, это будет самым лучшим подарком за то, что он сюда вернулся.       — Очень сильно надеюсь, — бросает отец ещё раз, но тише, пытаясь себя успокоить.       Потому что этот район всегда ненавидел, когда в нём что-то отличается, но больше всего район не любит, когда в него возвращаются без раскаяния.

☢ ☢ ☢

             Перетащив все коробки в квартиру, Чонгук сразу же уходит в свою новую комнату со спортивной сумкой и рюкзаком, скидывая их на пол, а потом щёлкает пальцами и возвращается в коридор. Сев на корточки перед коробками, он начинает открывать одну за другой, пытаясь найти нужное — статуэтку Будды, которую он забрал, но забыл, куда именно положил, чтобы не разбилась. А может, это вообще мать её переложила куда-то или всё-таки выбросила, подумав, что она больше никогда не понадобится Чонгуку и это всё был период максимализма, а не повод найти себя хоть в чём-то и прийти к внутреннему балансу, когда это нужно.       Постепенно и со временем.       Потому что спокойствие находится внутри, и нет смысла искать его где-то ещё.       Остановившись, Чонгук хмурится и, запрокинув голову назад, цокает языком, пытаясь вспомнить правильную формулировку этой фразы. Не получается через пять минут и даже десять. И он всё-таки сдаётся, продолжая искать статуэтку, которая в итоге лежит там же, где и бесполезные музыкальные диски. Подхватив её пальцами, Чонгук бросает вэнсы к двери и возвращается в комнату. Он ставит статуэтку на пол и, достав из рюкзака подставку для благовоний, кладёт её рядом и поджигает одну палочку, садясь на матрас, который лежит в самом центре комнаты, где нужно будет ещё сделать ремонт.       — Блять, — тихо проговаривает Чонгук и падает назад, вытягивая руки перед собой и разглядывая пальцы. — Это такая помойка, — наконец-то честно признаётся самому себе.       Как бы он ни пытался это отрицать, но в момент, когда они только заезжали в этот прогнивший район, Чонгук сразу понял, что будет здесь лишним до конца учёбы в колледже и сто процентов не сможет вписаться в какую-нибудь компанию в группе, куда его отправят.       Они все от него отличаются — внешним видом, повадками и, скорее всего, увлечениями. Чем они вообще могут заниматься, если в одиннадцать утра в четверг уже пьют пиво на детской площадке во дворе напротив его нового дома и называют его педиком? Сто процентов это будет группа тупых и ограниченных придурков, которые даже читать не умеют, а что-то большее — и подавно.       Плевать.       Чонгук опускает руки и переворачивает на бок, проводя кончиком языка по внутренней стороне щеки. Всё в этот раз будет нормально. Он сможет с этим справиться и спокойно выпуститься, не создавая себе проблем и не пытаясь стать с кем-то друзьями. Ему нужно только продержаться два семестра до летних каникул, а потом вообще не нужно будет общение с одногруппниками из-за диплома и потраченных нервов. Да и они к этому времени поймут, скорее всего, что он скучный, а точнее, Чонгук просто не будет с ними пить, курить, выходить куда-то и выяснять отношения ради какого-то бесполезного лидерства.       Он научится сосуществовать с придурками.       Не будет привязываться к людям.       Спокойно выпустится.       Свалит в другой город, где его никто не знает.       Не повторит прошлых ошибок.       Это его план до конца учёбы, который никто не сможет разрушить, потому что Чонгук выбирает буддизм, а в буддизме говорится: «Привязанность — источник страдания».       И он в это верит.