under гетто

      Проебаться в первый день учёбы — это уже классика, но проебаться с первой парой у куратора — это пиздец.       Чимин понимает это в тот момент, когда заходит в шарагу и чуть не сталкивается с куратором около кофейного автомата, который стоит к нему спиной и что-то рассказывает какому-то левому пацану рядом. Сделав шаг назад, он разворачивается на сто восемьдесят градусов и упирается ладонью в низкие подоконники, чуть наклоняясь вперёд и закрывая глаза. Полупустая сумка на плече всё пытается упасть на кафель, но он почти сразу же хватает её и сжимает лямку до побелевших сбитых костяшек.       Если его сейчас спалят из-за этого, то точно выебут не только за очередное опоздание, но и за долги прошлого семестра, а ещё — за разбитую губу, потому что опять подумают о том, что он с кем-то подрался на территории шараги в первый же учебный день.       Оправдываться и объяснять что-то впадлу.       Так что, блять, пусть они просто свалят.       Прямо сейчас, иначе он просто ёбнется.       — Эм, извините, — Чимин подвисает и задерживает дыхание, сжимая челюсти, когда слышит голос за спиной, — а во сколько первая пара начинается?       Блять, да ну нахуй.       Если этот хуесос сейчас решил его спалить, то ему пизда.       Без шуток.       — Точно! — голос куратора режет по ушам. — Пошли, мы уже опаздываем. Я тебя потом познакомлю со старостой, а он тебе всё остальное объяснит как раз.       Что?       Приоткрыв один глаз, Чимин медленно поворачивает голову в сторону лестницы и, скрестив руки на груди, цокает языком, замечая на лестничном пролёте не только лакированные туфли куратора, но и вэнсы, которые у них на районе никто не носит. На секунду этого пацана становится немного жаль — его же реально после пар выловят старшаки, а потом разуют за пару секунд и сто процентов изобьют за то, что решил выделиться.       Но похуй, это уже чисто его проблемы, которые никого не касаются.       Чимин хватается пальцами за металлические перила и, наклонившись вперёд, поднимает голову, пытаясь выцепить удачный момент, чтобы наконец-то подняться и попасть в кабинет и не получить очередной платный прогул.       И он наконец-то наступает.       Чимин перепрыгивает две-три ступени, быстро поднимаясь на третий этаж, и ведёт пальцами по недавно окрашенным в отвратительный светло-голубой стенам, что хорошо показывает всем первакам: здесь крыло программистов. Всем ведь так не похуй на это.       Первое и последнее, что они должны знать об этом крыле и профессии, — то, что ради зачёта по большинству предметов во время сессии нужно будет таскать с собой алкоголь и научиться пить с некоторыми преподами на равных, чтобы не завалили. Хотя лучше, если честно, вообще молчать и не отсвечивать, отсиживаясь на последних партах и листая рилсы на телефоне. Всё равно они здесь не ради какой-то ебанутой мечты стать великими программистами и работать по профессии, получая сто косарей за щеку за то, что подышали на код, а ради корочки, чтоб потом устроиться на хоть какую-нибудь работу.       Остановившись около кабинета, Чимин прячет сумку за спиной и открывает дверь, не обращая внимания на то, что куратор и новенький до сих пор стоят прямо у доски. Мужчина шумно выдыхает, смотря на него, а затем упирается ладонями в парту перед собой и опускает голову.       — Пак…       — Я в туалете был, — пожав плечами, Чимин поднимает одну руку, согнув её в локте, а второй держит ремень сумки и идёт к своей парте задом.       Он надеется, что сейчас не будет вопросов про разбитую губу.       Ему впадлу придумывать очередное оправдание.       — Я сделаю вид, что поверил тебе, но это последний раз, — куратор медленно поднимает голову. — Понял меня?       — Ага, — кивает Чимин и, скинув сумку на старый, протёртый линолеум, садится за последнюю парту у стены, откидываясь на спинку неудобного стула.       — Так, на чём мы остановились? — он потирает пальцами переносицу и поворачивает голову в сторону Чонгука, который всё ещё стоит на месте, смотря в пол. — Раз теперь все точно в сборе, у нас новенький, — мужчина делает шаг в сторону своего стола и садится, проверяя журнал. — Это Чонгук. Перевёлся к нам из другого колледжа, и я очень надеюсь, что его вы примете нормально, а не так, как в прошлый раз, — он переводит взгляд на Чимина и щурится, — договорились?       В кабинете на это даже никто не реагирует — они продолжают заниматься своими делами, делая вид, что ничего особенного как бы не происходит и никогда не происходило в их группе. И только Чимин на это усмехается, сцепив пальцы в замок на затылке, и немного наклоняется назад вместе со стулом, пытаясь не засмеяться во весь голос из-за прошлогодней ситуации.       К ним тогда перевели пацана с юристов, который сразу же решил выебнуться своими типа богатыми предками и тем, что он дохуя умный, цитируя кучу философской залупы по типу «Если узы не рвутся сами — попробуй раскусить их зубами». А на деле тупорылый выблядок, решивший, что открыть свою пасть в сторону девчонок из группы во время очередной тусовки на квартире — это лучшее, что он может сделать для того, чтобы влиться в коллектив. Понятное дело, что перепил и всё такое, но шлюхами и мерзкими блядями не нужно было их называть.       Это было реально лишнее — настолько лишнее, что в итоге он чисто случайно полетел с лестницы и случайно сломал себе челюсть нахуй так сильно, что после этого три месяца питался через трубочку, а след от ботинка на лице — это так, случайная хуйня, после которой он наконец-то научится фильтровать своё дерьмо.       — Чон Чонгук, — он медленно поднимает голову и спокойно представляется. — Рад познакомиться.       Чимин цокает языком и, качая головой, пытается игнорировать то, что девчонки перед ним начинают слишком громко шептаться, обсуждая внешний вид новенького и то, что выглядит он намного лучше, чем их придурки. Вот только они какого-то хуя забыли, как почти каждый придурок из группы держал им волосы, пока они блевали в толчке на левой хате из-за дешёвой алкашки, а потом провожали до дома, чтобы ничего не случилось по дороге.       Дуры, блять.       Но им можно.       — Садись на любое свободное место. Они сегодня не кусаются.       — Хорошо, — кивнув, Чонгук медленно подходит ко второй парте у окна и, тихо спросив разрешения, садится на стул, стараясь не обращать внимания на то, что все одногруппники в этот момент на него смотрят.       Ему пиздец.       Однозначно.       Его новое место теперь рядом с ебанушкой Ханыль, которая опять натворит хуйни, а им потом всем разбираться из-за того, что остальные девчонки начнут её защищать и просить помочь, а у них будет только один вариант — сделать то, что просят. Чимин даже как-то чисто из интереса спрашивал у своей уже бывшей девушки на эту тему, мол, какого хуя вы с ней вообще общаетесь и помогаете, если она конченная?       Её ответ, если честно, убил: «Будь с ней мягче, потому что она лучше, чем ты думаешь».       Ага, блять, «лучше».       Настолько лучше, что хочется от неё убежать, закрыв уши, чтобы в очередной раз не слышать о том, как ей грустно и тяжело после смерти отца, которого она так сильно любила, что иногда думает о том, чтобы умереть и быть рядом с ним. Так, блять, любила, что целый год до его смерти ныла всей группе о том, как же она его ненавидит за кучу кредитов, которые он набрал ради бутылки, и теперь к ним постоянно стучатся коллекторы, пытаясь вынести ценное из хаты. Как он её хуярит в очередной раз по синьке за то, что она вылила его бухло, спрятала деньги с ключами и не приготовила пожрать, пока мать была на работе.       Так нахуй любила, что сама орала о том, что хочет его смерти, чтобы потом всем рассказывать, как во время похорон ебалась со своим ёбырем в ванной из-за того, что было грустно и больно, пока её мёртвый папаша лежал в гробу в гостиной.       Крутая любовь.       Нихуя не скажешь.       И это только верхушка пиздеца, который Чимин может легко вспомнить, чтобы объяснить случайному человеку, кто такая Ханыль и почему новенькому реально не фортануло.       Но да похуй.       Это не его проблемы.       Зевнув, Чимин достаёт из заднего кармана джинсов телефон с разбитым экраном и, вставив наушники в уши, начинает скроллить ленту с тупыми видосами, пытаясь не заснуть из-за пары по специальности. Всё равно он здесь сидит тупо ради корочки, чтобы после выпуска устроиться в случайную пивнуху с минимальной оплатой за час или взять пример со своего папаши и сесть на зону, как часто любила повторять кураторша на первом курсе.       Она была той ещё тварью, которая закрывала глаза на то, что у Чимина была золотая медаль.       Конечно, это ведь мелочь.       Так, позорная хуйня, которая ему жизнь почти сломала и заставила проебать всех друзей, оставив только Хосока, сломавшего ему нос в первом классе из-за того, что Чимин его подъебал за золотые адики. Но они правда были настолько убогими и позорными, что в итоге их кто-то спиздил у него на физкультуре, а Хосок не придумал ничего лучше — сломал чиминов нос во второй раз и орал о том, чтобы он вернул ему кроссовки, которых у него не было.       Конченный придурок, который по какой-то конченной причине всё ещё рядом и не бросает его, пытаясь криво поддерживать, когда это реально нужно.       Он правда не понимает причину их дружбы, но рад, что она есть, и никогда об этом скажет.       Без шуток.       — Эй, — Хосок наклоняется к нему, дёргая пальцами провод от наушников, и шёпотом спрашивает, кивая в сторону новенького: — Чё там происходит?       — Чё, блять? — Чимин наклоняется вперёд, чуть прищуриваясь, и смотрит на него, пытаясь понять, но замечает только то, как новенький трясёт ногой и, отвернувшись от Ханыль, прикрывает ладонью рот, упираясь локтем в парту. — Блять, я ставлю сотку, что она ему рассказала историю про похороны.       — Где она трахалась?       — Ага, — кивает Чимин и поворачивает голову обратно к Хосоку, который откидывается на спинку стула и чешет затылок.       — Жалко его.       — Ты пытался меня уломать на тёмную с ним.       — Ну я же не знал, что он сядет с ней, — он пожимает плечами, качая головой. — Да и он реально выглядит как-то стрёмно.       — Есть такое, — Чимин выдыхает и мажет взглядом по новенькому — он пиздец отличается от них: сидит в уебанском чёрном худи и узких джинсах, на ногах вэнсы, на руках браслеты и в ушах гвоздики, как у девчонки. — Похуй, пока от него нет проблем, то…       Он затыкается именно в тот момент, когда новенький резко встаёт со своего места и, ударив ладонями по парте, хватает рюкзак, осматриваясь по сторонам и пытаясь найти свободное место. Вот только все смотрят сейчас не на него, а на Ханыль, которая неожиданно для всех начинает плакать и просить прощения, поднимаясь со стула, а затем толкает новенького в проход между рядами и выбегает из кабинета, как и остальные девчонки, которые бегут за ней.       Чимин усмехается и качает головой, понимая, что с этим дерьмом нужно будет разбираться именно ему, а не кому-то другому, и это значит, что новенькому пиздец после пар.       Это понимают все в группе, как и то, что ему не нужно было отсвечивать — нужно было терпеть.       Куратор на это никак не реагирует и, посмотрев на часы, шумно выдыхает, заканчивая пару на полчаса раньше и выгоняя всех из кабинета.       Чимин не встаёт со своего места, пока остальные быстро поднимаются и собирают вещи в сумки и рюкзаки. Он наблюдает за тем, как теряется новичок, но потом быстро сливается с остальными и выходит. Хмыкнув, Чимин выходит последним и, заметив двух девчонок из группы около окна, просит Хосока подождать и подержать его сумку, пока он переговорит.       Засунув руки в карманы джинсов с дранными коленями и подойдя к ним, Чимин сразу просит объяснить нормально то, что произошло в кабинете. Гаын и Ерим молчат, скрестив руки на груди, и даже не смотрят на Ханыль, потому что про такое говорить реально стрёмно, да и говорить с Чимином без Ёнсу, которая среди этой компании считается главной, ещё хуже.       Он ведь её бывший, а они знают больше, чем нужно.       — Говорите уже, — наклонив голову в сторону, спокойно просит Чимин.       — Ты бывший Ёнсу, — бросает Гаын. — А с мёртвыми обычно не разговаривают.       — Блять, — Чимин делает шаг в сторону и, наклонившись вперёд, поворачивается к Хосоку, указывая большим пальцем на девчонок. — Иди поговори с ними. Они меня, блять, похоронили.       — Ой, блять, — выдыхает Хосок и потирает шею ладонью сзади, подходя к ним. — Чё вообще за хуйня в первый день? Чё вы все начинаете?       — Ничего, — хмыкает Ерим и отворачивается. — Новенький назвал Ханыль тупой шлюхой.       Чимин на это ничего не отвечает и, похлопав Хосока по плечу, делает несколько шагов вперёд, а затем срывается с места и бежит в сторону лестницы. Хватаясь за поручни и перепрыгивая несколько ступенек, он быстро спускается на первый этаж и осматривается по сторонам, пытаясь найти новенького в холле, но никого нет.       Он реально так быстро съебался?       Цокнув языком, Чимин не сдаётся и выбегает на улицу, останавливаясь около входа. Он резко поворачивает голову вправо, а затем опускает взгляд вниз, замечая единственные на всю шарагу вэнсы, и усмехается.       Нашёл.       — Эй, новенький! — зовёт Чимин, спускаясь по лестнице. — Стопорни нахуй.       И он действительно останавливается, медленно разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, и неожиданно делает шаг назад, когда видит перед собой рыжего Чимина, который замахивается на него.       — Подожди, — он бросает рюкзак на асфальт и поднимает согнутые руки перед собой, — стой.       — Добро пожаловать на район, — спокойно говорит Чимин и, не обращая внимания на то, что новенький выше на голову и шире в плечах, резко ударяет его кулаком в нос.       Похуй.       Пусть знает своё место и боится нахуй.       Но всё идёт не по плану — новенький не двигается с места и, прищуриваясь, тупо смотрит на Чимина, проводя кончиком языка по внутренней стороне щеки.       — Реально? — спокойно спрашивая, он вытирает кровь большим пальцем кровь под носом. — И за что?       — Ты Ханыль шлюхой назвал, а у нас тут так не принято, — сжав челюсти, отвечает Чимин и хватает его за ворот чёрного худи. — Иди извиняйся нахуй.       — Окей, — Чонгук кивает и наклоняет голову в сторону.       Что?       Какого?       Почему он такой, блять, спокойный?       Чимин не успевает задать эти три вопроса — замечает за спиной новенького Ёнсу, которая сразу же поджимает губы и выдыхает, качая головой, а в глазах у неё точно такое же разочарование, как и в тот день, когда они расстались.       Да и пошло всё нахуй.       У него всё равно больше нет будущего за пределами этого района.       Пошли они все нахуй.       Отпустив новенького, Чимин ударяет его кулаком в живот, заставляя его согнуться практически вдвое, и наклоняется к его уху. Схватив его за волосы, он натягивает их до предела и повторяет то, что ему когда-то давно вырезали на коже, заставив запомнить:       — Ещё раз откроешь ебало — будет хуже.       И эта фраза намного глубже, чем кто-то может подумать.       Её никто и никогда не сможет понять так, как Чимин, когда услышал её в первый раз.

☢ ☢ ☢

      Чонгук стоит в мужском туалете напротив грязного зеркала и, держась за раковину одной рукой, внимательно рассматривает подсохшую кровь под носом.       Немного, но всё равно болит.       Хотя, если честно, ему сейчас абсолютно всё равно на эту боль и то, что здесь воняет сигаретами, где-то отвалилась синяя плитка со стены, три из пяти зеркал разбиты нахуй, а в мусорке валяются использованные презервативы, бычки и пустые пластмассовые бутылки с плавленой дыркой. Его сейчас больше всего волнует то, что в первый же день его ударили по лицу из-за того, что он не делал — он, если честно, не называл свою новую одногруппницу шлюхой.       Нет, он попросил её просто помолчать и убрать руку с его ноги.       Да, ему было неприятно, но он не оскорблял её, как подумал тот парень с рыжими волосами.       Вот только говорить об этом нет смысла — ему всё равно никто не поверит, да и это может привлечь лишнее внимание к нему, если он начнёт оправдываться и гнуть свою линию, пытаясь добиться бесполезной справедливости, которой уже давно не существует. Потому что все идут за большинством и теми, кого знают дольше, доверяя больше, чем новенькому, который в первый день решил показать сломанные зубы.       Так что всё нормально — нужно просто перетерпеть и сделать вид, что ничего не было, как и всегда. И не нужно думать прямо сейчас о том, что ему этот удар понравился.       Совсем немного.       У него просто никогда такого не было.       Ведь в колледже, куда Чонгук изначально поступил после лицея на бюджет, никогда не было драк. Администрация очень сильно с этим боролась, пытаясь создать комфортные и безопасные условия для обучения: ставила камеры, которые не пишут звук, и исключала любого, кто начинал размахивать кулаками на территории колледжа. Они называли это защитой, а Чонгук понял только спустя время: это замена любого физического насилия на моральное, где наказывают игнором, порчей лишних вещей, оскорблениями за спиной и пересылкой сообщений, которые позже становились причиной слишком громких разговоров.       А здесь его просто ударили по лицу, назвали причину и предупредили.       И это для Чонгука выглядит намного лучше.       Да, это правда намного лучше.       Выдохнув, он проводит ладонью по лицу и разворачивается, облокачиваясь копчиком на жёлтую из-за ржавчины раковину, повторяя про себя, словно мантру: «Три вещи нельзя скрыть: солнце, луну и истину». А затем прикусывает нижнюю губу, когда слышит за дверью мужского туалета голоса. Он поворачивает голову и почти давится воздухом, когда видит в проёме рыжие волосы за спиной другого парня.       — Чонгук, да? — он закрывает дверь, протягивая ему руку. — Короче, смотри, я староста группы. Меня зовут Сокджин, типа, приятно познакомиться.       — Да, — кивает Чонгук и жмёт сокджинову руку в ответ. — Что-то ещё случилось?       Нужно делать вид, что ничего не произошло.       Всё нормально.       Его никто не бил.       — Я бы хотел услышать… — он замолкает в тот момент, когда парень с рыжими волосами проходит к окну и, открыв его, садится на подоконник, ставя ноги на холодную батарею и подкуривая сигарету. — Короче, что у тебя случилось с Ханыль? Почему она плакала?       То есть их реально волнует только это?       — Ничего не случилось, — спокойно отвечает Чонгук. — Всё нормально.       — Эй, — Сокджин делает шаг вперёд и улыбается, наклоняя голову в сторону, — не пизди мне. Я знаю, что твой папаша из ментовки, и если что-то случится, то проблемы будут у всей нашей группы, а нам это нахуй не надо. Не коси под долбоёба и отвечай на вопрос прямо, понял меня?       Откуда?..       Откуда он знает об этом?       Они всё о нём узнали?       Эта мысль сразу же бьёт по мозгам, заставляя думать о самом худшем — о том, что они знают про его небольшие проблемы в старой группе, про настоящую причину переезда и о том, что у него сейчас в рюкзаке вместе с толстой тетрадью для учёбы и пеналом.       Они всё о нём знают.       Это конец.       — Что случилось? — повторяет Сокджин.       — Ничего не случилось, — Чонгук поджимает губы, чувствуя, как начинает пульсировать в висках.       — А кто нос разбил?       — Упал с лестницы. Голова закружилась из-за волнения, — если это неправильный ответ, то его точно изобьют или утопят в этом туалете, а потом начнут распускать слухи по всему колледжу.       Его здесь точно убьют.       Вот почему отец так беспокоился.       — А ты не тупой, — Сокджин отходит назад и облокачивается спиной на стену, скрещивая руки на груди. — Рыжий, доволен? — он поворачивает голову в сторону парня на подоконнике, который сразу же тушит бычок об стену.       — Ага, — он кивает и, спрыгнув, убирает руки в карманы. — Объясни ему правила ещё, чтоб такой хуйни больше не было, лады?       Что?       Всё так просто?       Его отпустят без лишних вопросов? Серьёзно?       — Без проблем, — Сокджин даже не смотрит на закрывающую дверь — держит встречный взгляд Чонгука и усмехается, понимая, что совершенно не хочет быть помощником в подобном, но из уважения всё равно быстро рассказывает не только про их теперь общую группу, но и о тех, кто в ней учится.       За два учебных года все в группе стали довольно близки, что уже выглядит для Чонгука странным и непривычным, потому что они не готовы перегрызть друг другу глотки за более высокий балл, похвалу преподавателя и просто ради галочки, чтобы успокоиться. Они реально стараются помогать друг другу по возможности и решать проблемы в том числе за пределами группы.       Они что-то типа близких знакомых?       Возможно, но Чонгук ещё не смог до конца этого понять или прочувствовать, потому что его в первый же день ударили в нос, обвинили в том, чего он не делал, а ещё угрожали почти на грани.       Сокджин объясняет ему даже это.       У них есть четыре подгруппы: ботаники, которые отвечают за домашку, курсовые, практики и всё подобное, потому что считаются отличниками и им учёба реально важна; задроты — таскают на пары ноутбуки, делают записи пар и просто играют в игры, прикрывая тех, кто сидит за их спинами; девчонки — они чисто для красоты, но даже им Чонгук в первый день перешёл дорогу, и сейчас ему нужно буквально стоять на коленях перед Ёнсу, которая считается их типа лидером, чтобы она убедила Чимина — того рыжего парня — в том, что конфликт закончен и больше нет смысла его трогать.       Чонгук этого не понимает.       Этот Чимин — лидер всей группы?       — Нет, — неожиданно отвечает Сокджин и усмехается, когда Чонгук теряется. — Он просто здесь сидит ради корочки и особо не напрягается, а ещё он немного припизднутый.       — Почему?       Сокджин ничего не отвечает и, похлопав Чонгука по плечу, выходит из туалета.              И что это было?       Что это, блять, было?       Чонгук чувствует, как руки, до сих пор сжимающие раковину, дрожат и челюсти начинают стрёмно щёлкать даже в тот момент, когда он их сжимает со всей силы, чувствуя привкус крови во рту. Шумно выдохнув и опустившись на корточки, он сжимает пальцами волосы и медленно повторяет про себя несколько раз мантру, которую выучил до боли в переломанных пальцах, сломанного давным-давно носа, выбитого зуба и косого шрама на щеке от ногтя.       Вдох. Три вещи нельзя скрыть. Выдох.       Вдох. Солнце. Выдох.       Вдох. Луну. Выдох.       Вдох. Истину. Выдох.       Ему нужно это запомнить, повторить ещё раз и успокоиться, потому что иначе его опять затолкают к частному психотерапевту, выпишут больше таблеток, пытаясь найти очередную правильную дозу. Начнут повторять, что так нужно ради его безопасности, чтобы Чонгук снова стал таким же спокойным в дневное время, как и в ночное, но ему этого больше не надо. Он может себя контролировать самостоятельно без седативных по рецепту — он научился и именно для этого обратился к буддизму, который реально ему помогает.       Правда.       Он не хочет опять возвращаться к школьным временам, когда ходил к психотерапевту трижды в неделю по поводу девиантного поведения, вспышек неконтролируемой агрессии и проблемами со сном. Все приёмы заканчивались тем, что Чонгук не спал по три-четыре дня, а затем вырубался на остановке, в автобусе или ванной со сбитыми костяшками и разбитой губой. Просыпаясь, он не понимал, что происходит и почему мать в истерике спрашивает у него, что она опять неправильно делает, если у неё настолько проблемный сын. На каждое своё молчание в такие моменты Чонгук получал больное: «Садись в машину».       Но сейчас он со всем справился: не доставляет проблем с класса восьмого и научился нормально спать, закрывая глаза на всё то, что происходит вокруг, а ещё стал спокойным — и это самое главное.       У него теперь хватает сил на то, чтобы контролировать себя, и он справится со всем — со своей ориентацией, манией, агрессией, проблемами со сном, не привяжется ни к кому в этой помойке и выпустится, а потом сбежит в другой город и обязательно станет нормальным. Только нужно ещё раз сделать вдох-выдох и вспомнить, что три вещи нельзя скрыть: солнце, луну и истину, а потом пойти домой и вбить себе в голову, что это всё ещё не худший день жизни — худший был в марте, когда его слили на весь колледж.       А это так, мелочь.       Подумаешь, в нос ударили с кулака.       И что с того?       Они хотя бы ничего не знают или делают вид, что не знают про его больные и истеричные признания в любви парню из группы, который полгода вешал лапшу на уши насчёт своей ориентации и просил подождать ещё немного, пока не разберётся в себе. Они не знают про голые фотографии и видео, где Чонгук дрочит, потому что тому парню было интересно, как сильно его хотят и на что готовы пойти. Не знают про пьяные голосовые, где Чонгук повторяет то, что ему пишут, и стонет, потому что — опять же — его попросил тот самый парень, который был его другом, потом стал влюблённостью, а в конце — настоящей любовью, сломавшей всё внутри него нахуй.       Хотя Чонгук с самого начала знал, что так нельзя делать — такое обычно всегда плохо заканчивается, но в тот момент он думал, что это другое. Это та самая настоящая любовь, а на деле оказалось, что это пиздец, который невозможно контролировать.       Всё то, что он отправлял ему, как влюблённый придурок, за неделю было слито всему колледжу.       На него смотрели как на мусор и старались не приближаться, боясь заразиться, но иногда «случайно» задевали плечом, толкали или проливали на него кофе, воду, газировку или энергетик, делая вид, что ничего не произошло. Они прятали его вещи, распечатки и иногда даже выбрасывали в мусорку, а потом пожимали плечами, повторяя, что ничего не знают. Вот только они, сука, всё знали и продолжали это делать до конца года, постоянно обсуждая его за спиной и называя «пидором», «уёбищем» и «тупорылым придурком», потому что Чонгук должен был знать, что всё всегда заканчивается сливами и обсуждениями.       Реально?       Нет, правда? Прям всегда всё заканчивается этим? Серьёзно?       И если они такие умные, то почему тогда не остановили его в тот момент? Почему его вообще в тот момент не остановили и не сказали, что не нужно верить другим людям, которые изначально обещают разобраться в себе и целуют на вечеринке в туалете, а потом сливают?       Почему?       Почему он полюбил не того человека, а теперь сидит здесь?       Он ведь не виноват в том, что умеет любить, верно?       Верно, и сейчас он просто выбирает пропустить две следующие пары и пойти домой, просто чтобы не вскрыться в этом вонючем толчке, как его просили в конце сессии.

☢ ☢ ☢

      Чимин стоит на улице около шараги после двух пар, упираясь копчиком в капот старого «Ниссана», и курит, смотря на сообщение от Ёнсу. Она пишет о том, что новенький попросил Ханыль убрать руку с ноги и помолчать.       Ахуенно.       — Блять, — шипит Чимин, вытирая большим пальцем уголок глаза. — Слышь, придурок, — он поворачивает голову вбок, смотря на Хосока, сидящего на переднем сиденье с открытой дверью, — он не называл её шлюхой.       — Да и похуй, не? — лениво спрашивает Хосок, наклоняясь вперёд и ставя локти на колени. — Ты же ему не особо сильно въебал.       — Ну так-то да, но всё равно как-то хуёво получилось.       — Да забей. Ему всё равно по еблу щёлкнули бы потом. Слушай, Рыжий, а чё у тебя с Ёнсу случилось? Почему я только сегодня узнаю, что вы расстались?       — Ты на приколе? — Чимин щёлкает бычок в сторону и, скрестив руки на груди, наклоняется вперёд, смотря на друга как на последнего придурка. — Она при тебе мне пощёчину въебала.       — Да? — Хосок хмурится, пытаясь вспомнить. — Пиздишь.       — Ты ей предлагал с нами полку поделить, придурок, а потом сидел и такой, — он поправляет волосы и специально делает голос выше: — «Ёнсу, чё за хуйню ты несёшь? Полка — это шмаль. Будешь через бутылку или тебе водник сделать?»       — Блять, — тянет Хосок и, закрыв глаза, опускает голову. — Сказал бы, что я пошутил?       — Ага, блять, пошутил. Ты так ахуенно пошутил, что снял чехол с моего телефона и предложил ей понюхать.       — А она понюхала?       — Ты ей под нос мой чехол сунул, придурок, а там, блять, плюха лежит с прошлого месяца.       — И она тебе после этого въебала? — Хосок поднимает голову и смотрит на Чимина.       — Нет, — он пожимает плечами. — Подождала, пока ты не отрубишься, а потом начала спрашивать с меня. Типа какого хуя я курю, когда знаю, что она это ненавидит? И вся подобная хуйня.       Ему вообще не хочется вспоминать их последний раз.       Она наговорила слишком много и прошлась по каждому косяку полуторалетней давности.       — Даже тут ты выбрал шмаль, — Хосок качает головой. — Я тебя уважаю, Рыжий, реально уважаю.       — Завались, блять.       И это всё, что может ответить Чимин, потому что сам прекрасно понимает, что проебался по всем фронтам в своих первых отношениях с девушкой, которая, наверное, была не его уровня — она была лучше. Воспитанная в любви и в полной семье с нормальным отцом, который держит небольшой круглосуточный продуктовый магазин. Слишком доброй матерью, которая сидит дома и постоянно готовит, развлекая себя тем, что разводит сиамских котов и делает на заказ торты. Старшим братом, который поступил в столицу на бюджет и уехал из этого района. И с ней — принципиальной отличницей с золотой медалью, поступившей в колледж, потому что так захотела — и всё. Ёнсу всегда была и есть такая хорошая, всегда первая во всём и идеальная.              А у Чимина что было?       Да нихуя у него не было и никогда не будет.       Потому что у него папаша сел в тюрьму на восемь лет за убийство, когда ему было восемь, и единственное, что его волновало в то время, — это коллекционные карточки с Человеком-пауком и Черепашками-ниндзя, пока отец вбивал ему в голову перед судом, что жениться на бабе надо по залёту, но не любви. А вернулся, блять, когда Чимин заканчивал девятый класс, и папаша вместо того, чтобы как-то наладить отношения и стать нормальным, начал ебать ему мозги за профессию, объясняя всё тем, что нужно идти на ебучего сварщика и даже не думать о поступлении в столичный универ на психолога.       Ему же не выбраться с этого района, как и всем остальным.       А он хотел.       Правда хотел, блять, так сильно, что учился до крови из носа и пахал с четырнадцати официантом, грузчиком, крутил вонючую и протухшую шаурму, мыл посуду и иногда воровал с Хосоком металл со стройки, раскидывал закладки, научился вскрывать тачки и снимать колёса.       Он пытался, пока мать, как и остальные здесь, воспитывала его одна, работала на трёх блядских работах, а когда приходила домой, каждый раз — каждый ёбанный раз — проверяла домашку и рвала тетради, если была хоть одна ошибка или переписано не с черновика, который она должна была проверить. Орала за грязную посуду, пол или пыль на верхних полках, куда никто не смотрит. Просила о понимании, когда запрещала идти в очередную школьную секцию из-за того, что она неожиданно становилась платной. А потом сидела в одиночестве на кухне, напивалась дешёвым пивом, заедая этот весь пиздец вонючим кальмаром, и плакала, потому что у неё не было кого-то, кто мог её поддержать в такой ебать сложный период жизни.       Наверное, из-за этого она разрешила вернуться к папаше в семью.       И решила закрывать глаза на то, что он поднимает руку и бухает, воруя бабки из ржавой коробки из-под китайского чая.       Член и отсутствие денег ведь важнее, чем спокойствие.       Чимин не осуждает её за это.       Он же реально был плохим сыном, который хотел сбежать с этого района и жить, наверное, как человек среди людей, которые всегда будут лучше и не смогут принять его. Они будут постоянно жалеть его и говорить, что родители должны были обеспечить лучшую жизнь, а не вот это всё.       И у него не будет ответа или правильной реакции, потому что с одной стороны он думал об этом каждый раз, когда заваривал дешёвый дошик и тянул его на целый день, потому что у матери задержали зарплату, но с другой…       — Да ладно тебе, — Хосок выходит из машины и, надев кепку, упирается ладонью на капот «Ниссана». — Нормально всё будет.       Точно.       Хоть Чимин и не знает, но понимает, что обязан быть благодарным матери за то, что она его воспитывала.       — Ага, — кивает Чимин.       Да, он ей благодарен.       Правда.       — Вы с ней сойдётесь через неделю. Принеси ей там букетик, выеби — и всё по красоте будет. Ты же этот, — он щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить, — как его нахуй…       — Кто, блять? — Чимин медленно поворачивает голову в его сторону. — Реще думай.       — Секс-террорист! — Хосок хлопает в ладоши, делая шаг вперёд.       Пиздец.       Лучше бы молчал.       Какое же позорище.       Шумно выдохнув, Чимин качает головой и, вставая с капота, толкает Хосока рукой, а затем со всей силы пинает его под зад и, не обращая внимания на крик, садится в машину, хлопая дверцей.       — Да ладно тебе! — быстро запрыгнув на заднее сиденье машины, Хосок пытается перелезть на переднее. — Дай сяду.       — Отъебись, блять, — Чимин ударяет ладонью по козырьку хосоковой кепки и толкает его обратно.       — Ну, Ёнсу же сама рассказывала, что ты весь такой нежный, внимательный, — часто моргая, Хосок заправляет указательными пальцами волосы за уши, — весь такой из себя пиздатый, — потирает ладонями себя от плеч до локтя и переходит на шею. — Можешь часами…       Чимин даже не пытается слушать дерьмо из хосокова рта дальше — заводит «Ниссан» с третьего раза и, подключив телефон через аукс, выкручивает громкость на максимум. Сжав руль одной рукой, он выезжает на дорогу и откидывается на сиденье, стараясь незаметно кивать под бит и подпевать под очередной трек, найденный на «Саундклауд».       Хосок, понимая, что его игнорируют, хмыкает и ложится на заднее сиденье, доставая телефон из кармана спортивок и закидывая лодыжку на колено.       Больше всего его беспокоит то, что по какой-то ебанутой причине Чимин за полтора года ни разу не обсуждал с ним свой секс, повторяя каждый раз: «Сорян, это личное», хотя они как бы лучшие друзья с начальной школы.       Типа личное.       Личное.       Что вообще за уебанское слово?       Такого слова вообще не должно было быть в их дружбе. Они же всё вместе делали: курили шмаль из одной бутылки и одного водника, пили пиво и водку, которую иногда смешивали по приколу, вместе сидели в ментовке и спали на одном диване по пьяни. Хосок отправлял ему свои лучшие шутки, делил с ним еду, сделал дубликат ключей от его квартиры, ходил с ним в туалет, прогуливал физ-ру, сдавал металл и воровал люки, чтобы не оставлять его в одиночестве.       А Чимин что-то начал говорить за личное, как только начал встречаться с какой-то Ёнсу.       Вот кто она вообще такая на фоне Хосока?       Это разве она распускала шутки про его анальную трещину? Сливала его рейтинг в играх? Доставала телефон, когда ему хотели разбить ебало? Подписывалась на паблики с гейской порнухой, чтоб потом заскринить и всем показать? Рисовала красивые члены и свастики в его тетради и на лице перманентным маркером? Смеялась, когда он падал? Выучила его квартиру как свои пять пальцев?       Нет, это всё делал Хосок.       Это всё он.       И после этого ему сказали, что разговоры про секс — это личное.       Пиздец.       Единственное, что спасло в тот момент Хосока, — длинный язык Ёнсу, которая довольно часто обсуждала всё это с девчонками на переменах и тусовках, а ему в этот момент, как единственному лучшему другу Чимина, приходилось подслушивать. Он не хотел этого делать, если честно, но по-другому было нельзя, да и было реально интересно. Ещё всё в таких подробностях и деталях было, что Хосок мог только прикрывать рот ладонью, хвататься за сердце и буквально ахуевать с того, что его друг способен на подобное.       Всё-таки его Рыжий не мог быть в чём-то плох.       Хосок им гордится даже сейчас, когда вместо отношений он выбрал шмаль и его.       Всё-таки он был прав, когда сказал Ёнсу, что он-то на свадьбе будет, а вот она — под вопросом.       — Хули ты ржёшь, придурок? — Чимин останавливается около подъезда и, закинув руку на соседнее сиденье, поворачивается к Хосоку.       — Вспомнил, как ты вчера в «КС» хуй сосал со своими уебанскими флешками.       — Ты чё, на мои раскидки на мираже рот открываешь? — изогнув бровь, Чимин хмыкает. — Так-то я каждый раунд забирал, пока ты хуй сосал.       — О, мы приехали уже? — упираясь рукой в сиденье, Хосок поправляет кепку и игнорирует вопрос. — Пойдёшь сегодня пить на «Шестнарь?»       — Не, я сегодня дома.       — Кидок, — бросает Хосок и, размяв плечи, выходит из машины, забирая свой полупустой рюкзак.       — Не дуйся, сладкий, — открыв окно, Чимин протягивает согнутую руку в локте другу, который стоит к нему спиной.       — Как ты меня сейчас назвал? — Хосок резко разворачивается, закидывая лямку рюкзака на плечо, и упирается одной рукой в бок, а второй заправляет волосы за ухо. — Сладкий? А где там цветы и вся хуйня? Или ты чё, думаешь, что я такая простая давалка?       — Ой, блять, иди нахуй, — Чимин закатывает глаза. — Завтра я с тобой пива выпью. Только не ной.       — Забились, — Хосок крепко жмёт его руку до побелевших костяшек, а затем дёргает, отпуская. — Всё, пиздуй домой, романтик. Завтра не проебись.       Он попытается.       Правда.

☢ ☢ ☢

      Чимин заходит в квартиру и, скинув кроссовки, сразу заходит на небольшую кухню, слушая мяуканье под ногами. Достав из сумки пакетик с мокрым кормом, он садится на корточки и выдавливает всё в миску, но почти сразу замечает под деревянным старым столом с клеёнкой пустые бутылки дешёвой водки.       Как же это всё заебало.       Держа пустой пакет в руках, Чимин кладёт выпрямленные локти на колени и запрокидывает голову, закусывая нижнюю губу и пытаясь просто, блять, не думать о том, что у него не папаша, а ёбанная раковая опухоль, которую невозможно вылечить. Она, сука, тупо пульсирует и бьёт по мозгам, повторяя, что лучше сдохнуть где-то под обоссанным забором, чем возвращаться домой и чувствовать запах перегара по всей квартире, кроме собственной комнаты, где воняет шмалью, дешёвым освежителем воздуха и какими-то вонючками, подаренными просто так.       Он пиздец от этого устал.       Хочется убежать отсюда, но нет денег и возможности.       Хочется вскрыть себе вены или повеситься, но мать будет плакать, да и похороны сейчас пиздец дорогие.       Как же, сука, это всё сложно.       Чимин медленно поднимается и, выкинув пустой пакет в мусорку под раковиной, хватает сумку со стола и уходит к себе в комнату, забивая на то, что на столе какого-то хуя стоит переполненная пепельница и пустая рюмка. Он бросает взгляд на выбитое стекло в двери на кухне с остатками своей крови, которая всё ещё не отмылась или на неё просто забили. А в холодильнике стоит уже протухший суп, приготовленный неделю назад, и ничего больше, кроме майонеза и сливочного масла, потому что мать до сих пор не может нормально сходить в магазин или хотя бы написать, что нужно купить.       Ей проще выебать мозги — ей же никто не помогает.       Раздражает, блять.       Зайдя в комнату, Чимин кидает сумку в угол, снимает с себя футболку и, достав телефон из заднего кармана джинсов, идёт к окну и садится на подоконник, подгибая под себя согнутую ногу.       Может, после шараги у него всё-таки будет шанс свалить отсюда?       Хотя бы не с этого района, а с квартиры?       Найдёт какую-нибудь комнату в коммуналке или общаге, где будут нормальные двери в комнату, а не с вмятинами от ударов и дырками от ножа, прикрытыми плакатами на дешёвом скотче. Будут обои или хотя бы ёбанная краска, а не голые бетонные стены с остатками газет и какой-то чёрно-белой хуйни, найденной в интернете и распечатанной у Хосока на принтере. Может, если повезёт, будут ещё пластиковые окна, а не деревянные с выбитой форточкой из-за какой-то тупой хуйни по типу сорванного поступления в универ или очередного скандала, где пьяная мать кидалась в него посудой и повторяла, что он испортил ей жизнь.       Чимин уже не помнит.       Может, так даже лучше, потому что не может на неё из-за этого злиться.       Да и всё остальное он сможет купить со временем. Накопит, блять, и купит самостоятельно.       Нормальную кровать, где не нужно подгибать ноги, чтобы нормально уснуть. Стеллаж для старых книг, а не ебучие старые полки, которые прогибаются из-за тяжести, и приходится всё лишнее закидывать на старый и скрипучий шкаф, обклеенный наклейками и плакатами. Поменяет наконец-то стол, и на нём больше не будет царапин и следов от ножа-бабочки, купленного в переходе в тринадцать.       Блять.       Это ведь реально всё, что ему надо, чтобы чувствовать себя человеком.       Хотя бы на одну ёбанную секунду.       А к остальному он уже привык — ему поебать на постоянно трахающихся соседей в квартире справа, где их ебля больше похожа на хуёвое порно с самых низов анонимных форумов. Там девка то скулит, то орёт, то просит не останавливаться, и мужик-то реально не останавливается — берёт дрель и постоянно, сука, сверлит. Чимину как бы даже похуй на бесконечные скандалы во дворе, подъезде и за соседней стенкой, обычно заканчивающиеся ментами, скорой, драками и слишком громкой музыкой, от которой уже тошнит. Ему похуй на изрисованные и исписанные голубые стены с облупившейся краской, двумя старыми табуретками с мусорки на лестничном пролёте и разъёбанном подоконнике с пепельницей, где обычно они с Хосоком сидят просто так.       Там его успокаивали в первый раз.       Предложили две вещи, которые до сих пор есть в его жизни.       И вернули в реальность, где понятие вырасти в «Круге» — это значит остаться в нём навсегда, а потом сгнить или сесть в тюрьму.       Чимин неожиданно вздрагивает, услышав уведомление на телефоне, и, разблокировав его, смотрит на сообщение, слезая с подоконника.       — Так быстро? — одной рукой он достаёт сигарету из пачки на подоконнике и, зажав её зубами, подкуривает.       Хоть что-то смешное, чтоб не думать о привычном пиздеце.       Он усмехается, переходя на профиль новенького, и начинает скроллить: куча подписок на паблики с музыкой и типа пиздец эстетичными пикчами. Парочка постов с фотками, где он прикрывает ебало или стоит спиной, с цитатой из какой-то английской песни и ебать какой необычной прикреплённой музыкой по типу «Мартышек», «Соседей» и «Нирваны». Чимин потирает большим пальцем глаз и включает одну из песен по приколу, готовясь закрыть страницу, но зависает из-за новой записи на странице.       Что за?..       Три фотографии, пять скриншотов, два видео и одна тупорылая подпись: «сдохни в уебанском районе, ссыкло!»       Чимин не понимает зачем, но открывает первую фотографию с голыми ключицами. Смахивает на вторую — смазанное лицо и рука с кольцами, которая держит пиво, а на третьей уже хорошо видно лицо — точнее, он просто лежит на животе с мокрыми волосами.       Блять, что за позорные фотки?       Может, ему нужно остановиться сейчас?       Чимин сглатывает и, скинув бычок в пустую банку на подоконнике, шумно выдыхает, проводя пальцем по экрану.       Он жалеет об этом почти сразу: пять скриншотов с признаниями в любви, где каждый раз новенький просит о разговоре, который должен поставить между «ними» точку. Как ему тяжело из-за такого отношения, холода и того, что ему не могут ответить прямо. Как он устал, потому что с ним не могут просто поговорить на людях, но в личке общаются почти каждый день, требуя домашку и лекции с пар. Но больше всего Чимина напрягает то, что замазаны почти все сообщения его собеседника — оставили только имя новенького и «не лезь ко мне с таким дерьмом, блять».       Теперь понятно, что у новенького реально были проблемы с девками в прошлом колледже, но типа всё не может быть настолько плохо, чтобы настолько унижаться, верно? Может, пиздец влюбился и был готов на такое, а теперь не может забыть и из-за этого так отреагировал на Ханыль, которая реально устроила хуйню? Всё может быть, но это всё равно выглядит стрёмно и жалко. Мог бы забить хуй, найти себе другую и не ебать себе мозги из-за такой дуры.       Вот только всё окончательно рушится в тот момент, когда Чимин доходит до видео с записью экрана.       Он конченный долбоёб нахуй.       Там ебучие, блять, стоны.              — Ой, блять, — он потирает пальцами переносицу, качая головой и смахивая на следующее видео. — Какого хуя?!       Чимин из-за полного ахуя и неожиданности роняет телефон на пол, зажмуриваясь и открывая рот, поднимает руки и разворачивается к окну, хватаясь пальцами за подоконник.       Это пиздец.       Это нахуй не то, что он хотел увидеть, — он вообще этого видеть не хотел, если честно.       Блять.       Ударив по подоконнику ладонями, Чимин резко садится на корточки и пытается сделать тише пятиминутное видео, где новенький стонет на всю комнату и дрочит свой ёбанный член, но не может. Просто, блять, не может, потому что телефон зависает и никак не реагирует, продолжая воспроизводить видео, и звук убрать тоже не получается: у него за месяц до начала учёбы сломались кнопки на этом ебаном шестом айфоне, который он купил у торчков за полтора косаря.       Чимин правда старается не смотреть на хуй новенького, который буквально на весь разбитый экран, и бьёт ладонью по нему, пытаясь привести телефон в норму, но стоны продолжают резать уши, которые уже почти горят.       Это пиздец.       У него странное ощущение, что прямо сейчас он бьёт не по экрану, а по члену, пока в видео хаотично стонут и повторяют, что почти всё.       И это реально всё, потому что видео наконец-то заканчивается, как и сам Чимин — он сидит в полной тишине на коленях, прижимаясь лбом к полу, и тяжело дышит, держа телефон трясущимися пальцами над своей головой. Чувствуя из-за нагретого телефона, что прямо сейчас ему реально кончили в руку и спросили: «Понравилось?»       Нихуя ему не понравилось.       Ему хочется забыть об этом и закрыть нормально глаза, а не видеть перед собой ебучий член.              Если, сука, Бог есть, то Чимин сто процентов у него в чёрном списке.       Это пиздец.       Это просто нахуй п и з д е ц.