Hey, Mr. Policeman

В салоне держалось выверенное тепло — не жар, не духота, а плотное, ровное дыхание печки, перемешанное с мягким урчанием мотора. Из дефлекторов шёл упругий поток, и поверх всего витал знакомый шлейф: тот самый одеколон, к которому он уже привык. Чистая свежесть с лёгкой, едва горчащей нотой — как короткий знак «здесь», который появлялся каждый раз, когда Шарль входил в помещение. За этот шлейф и приходилось цепляться, будто за поручень в трясущемся вагоне: всё остальное пахло химией. В носу сладко и резко щипало, к горлу подступала тошнота, и её приходилось удерживать усилием воли. Даже без предостережения Шарля ронять содержимое желудка в эту машину он не собирался. Секунды слипались одна с другой. Сердце билось вяло, глухо, как если бы кто-то стучал изнутри кулаком по толстому стеклу. Тело сделалось болезненно чувствительным — каждый редкий удар отзывался волной, и каждая пауза между ударами тянулась дольше положенного, будто следующий мог не прийти совсем. Частые, поверхностные вдохи не приносили облегчения: воздух будто застревал в горле и не доходил до лёгких, а голова от этого кружилась ещё сильнее — то ли от сбившегося дыхания, то ли от того, что бы там ни было в том грёбаном пакете. — Адрес? — коротко спросил Шарль, вывозя машину из переулка на широкую улицу. Внутри время растянулось, как тягучая нуга. По ощущениям Макса, они уже успели «проехать половину города». До него только теперь дошло, что никакой половины не могло быть, пока даже маршрут не задан. — Авеню… — губы приоткрылись, начало сорвалось едва слышным выдохом и тут же захлопнулось, потому что ещё слово — и вывернет. — М-м… Звук вышел беспомощным, как у человека, пытающегося говорить с ватой во рту. Веки сами сжались. Хотелось, чтобы Шарль понял без расшифровок: говорить сейчас — выше его сил. Мысли путались, адреса накладывались друг на друга. Авеню? Там его настоящая квартира? Или квартира под прикрытием? Может, штаб? Он не мог сообразить, который адрес безопасный. И даже будь возможность договорить — наверное, хорошо, что не смог. Ответа не последовало. Машина плавно сместилась к дальним полосам; курс взялся на спальный район. Шарль только изредка через зеркало ловил его взгляд — проверял цвет кожи, слушал ритм дыхания, отмечал дрожь в руках. Дорога текла, как неспешная речка. Фонари резали дождевые струйки на короткие блестящие щепки; по стеклу ползли тонкие ручейки, и каждая капля вспыхивала крошечной звездой, прежде чем снова стать прозрачной. Снаружи город перекатывался с вечернего бока на ночной: гул мопеда где-то на параллельной, пустая остановка, редкие окна со светом на кухне. Внутри всё шло ровно, стрелка спидометра не дёргалась, педаль тормоза не срывалась — Шарль вёл машину спокойно и с присущей ему уверенностью. Остановка вышла мягкой — без рывка, с коротким покачиванием вперёд. Тело тут же само село рывком, рука нащупала ручку двери. Если бы не чужие пальцы, успевшие перехватить за локоть, Максу пришлось бы знакомиться с тротуаром носом. Холодный воздух ударил в лицо чистым лезвием — свобода на одно мгновение — и его сразу же согнуло пополам. — Я, конечно, предупредил только насчёт салона, но моих ботинок это тоже касается, — недовольно цокнул Шарль, отступая на полшага в сторону, но захват с локтя не снял. Когда, кажется, весь желудок Макса вывернулся наизнанку, Шарль чуть подтянул его, увёл в сторону от мокрого пятна и развернул к свету подъезда. — Куда мы? — прозвучало хрипло, почти шепотом, без попытки вырываться: ноги сами шли туда, куда вела уверенная ладонь. — Я здесь живу. — Ты привез меня к себе домой? — удивление и одновременно надлом проступили в голосе.  Подъезд встретил их тихим щелчком, тяжёлая дверь поддалась, и тёплый, пахнущий мокрым камнем и пылью холл распахнулся внутрь. Шарль держал Макса крепко, локтем страховал его от падения и буквально протолкнул через порог: ступни скользили, тело тянуло вбок, в животе перекатывалась густая тяжесть, от которой горело горло. — Ты бы предпочёл, чтобы я выбросил тебя где-то на дороге? — Шарль вызвал лифт, кнопка отозвалась мягким щелчком, и двери тут же разошлись, блеснув чистой сталью. Ещё один короткий толчок — и Макс шагнул внутрь. Дверцы сомкнулись, дрогнули, лифт пошёл вверх, мягко качнувшись. Свет под потолком был плоский и безжалостный, как в процедурной. Воздух стоял неподвижно, от него хотелось отвести лицо. — Я… я этого ожидал, — честно ответил Макс, приложившись лбом к прохладному зеркалу. Холод пробрал мгновенно, лоб, влажный от испарины, немного прилип. Во рту было пустынно, как после долгого бега без воды: слюна не собиралась, язык казался чужим, слишком большим и сухим, будто не двигался неделями. Запах металла стоял на корне языка — не сильный, но настойчивый, как будто по нёбу провели ржавой монетой и оставили след. — Я мог бы, — согласился Шарль, — но, честно говоря, если выбирать, как от тебя избавиться, я бы лучше тебя просто пристрелил. Я не садист, чтобы наслаждаться знанием, что ты где-то на улице захлёбываешься собственной рвотой. Слова врезались без нажима, легко и просто как дважды два. Макс кивнул — стекло в ответ тонко пискнуло под кожей. Плечи у него были ватные, шея тянула назад, каждый вдох давался со скрипом — как будто лёгкие склеились изнутри, и воздух с трудом отдирался от стенок. Пальцы вцепились в металлический поручень, и тот неожиданно оказался тёплым — прокалённым человеческими руками. На нужном этаже лифт дёрнулся и, плавно остановившись, выплюнул их в коридор. Свет здесь был мягче — матовые плафоны давали жёлтые кружки на полу. Шарль повёл Макса за собой, уверенно, без рывков, и тонкая дорожка на ковролине, казалось, подсказала правильный темп — Макс старался идти именно по ней.  Дверной замок послушно щёлкнул. Внутри пахло тишиной квартиры — знакомой смесью чистых поверхностей, тёплого дерева и чего-то едва пряного, кухонного, застоявшегося в воздухе. Макса усадили на диван, и он тут же сполз, как вода по наклонённому стеклу, в положение полулёжа — спина не держала, поясница ныла, плечи проваливались. Ткань под щекой была прохладная, шероховатая; эта фактура неожиданно закрепила ощущение реальности — он здесь, не на улице, не в машине, не в лифте, а в тёплой комнате, где свет не резал, и можно было не держаться за поручень. Ком в желудке шевельнулся, подкатив к горлу, и Макс сжал зубы, выдохнул неглубоко, будто боялся потревожить тошноту. Шарль исчез на секунду — тихие шаги, поворот в коридор, короткий стук пластика о кафель, и снова шаги. Он вернулся с белым тазом и поставил его рядом. Потом ушёл на кухню: послышался шорох крана, тонкая струя ударилась о стекло, звякнула ложка о край раковины. Вода заполнила стакан, и этот звук почему-то показался Максу особенно обнадёживающим — как будто можно было налить в себя немного жизни. Шарль подал стакан, не касаясь пальцами его пальцев, чтобы не выбить из хрупкого равновесия.  Макс перехватил протянутый стакан, и вода в стекле дрожала крошечной рябью, отражая свет. Не думая даже, он набросился на неё — горло взяло первый глоток как пустыня дождь. Холод скатился вниз, оставив на стенках пищевода острый след. Второй глоток оказался крупнее; в животе тут же перевернулось, и через минуту вода вышла обратно — чистой, горькой, с кислым привкусом в носу — в таз. Пальцы уцепились в его край, и пластик промялся под хватом. — Пей понемногу, — спокойно проинструктировал Шарль и скрылся в ванной. Дверь закрылась мягко, за ней на секунду шевельнулась вода — слышно было, как она тонкой струёй бежала по кафелю. Макс остался в полутьме комнаты, в звуке собственного дыхания, стараясь поймать его ритм. Он набрал немного воды в рот — совсем чуть-чуть — и покатал на языке. Холод облизал слизистую, и всё равно ощущение пустыни никуда не делось. Язык оставался «не своим», тупым и чужим, как будто чья-то грубая деталь была временно вставлена вместо живой. Он проглотил — и горло, будто из сухого войлока, скрипуче провело внутрь крошку влаги. Сразу захотелось облизать губы. Они были растрескавшиеся, и даже собственная слюна на них казалась воздухом: касание — и ничего. Он поставил стакан на столик, чтобы не выронить. Посмотрел на пальцы: ногти чуть посинели по краям, кожа на костяшках краснела от напряжения. Жар и озноб сменяли друг друга быстро, как плохие кадры на старом проекторе: то бросало в холод — кисти ныли, плечи покрывала липкая леденящая испарина, то будто кто-то незримо подносил к нему тёплый радиатор. От этого колебания в голове возникал гул — пустой, как в трубе, и в нём терялись звуки квартиры. Он заставил себя дышать размеренно: вдох — на четыре, задержка — на два, выдох — на шесть. Воздух входил неглубоко, лёгкие словно провалились внутрь, оставив в груди место пустым. Это пустое и вызывало панику — волнами, с короткими гребнями, которые накатывали, когда вдох вдруг обрывался, как нитка. Макс не позволил волне подняться выше груди — ловил её на краю, уговаривал тело не дрожать. Запястья сжались, плечи опустил сознательно, чтобы не задирать их к ушам. Под затылком нашёлся край подушки; она хрустнула под нагрузкой, и этот бессмысленный, бытовой звук странно успокоил. Комната дышала тихо. За окном кто-то выгуливал собаку — карабин звонко брякнул и утих. Издалека донёсся бас машины, проскользнувшей по мокрому асфальту, в подъезде хлопнула чужая дверь. Все эти шорохи были ровными, не требовали ответа, и от этого становилось легче: мир на своих рельсах, просто он был сбит с них на время. Макс снова сделал маленький глоток, удержал воду во рту, пока не почувствовал, что язык перестал царапать нёбо. Проглотил. Секунда — тишина в животе. Ещё секунда — неровная, но без кувырка. Тело прислушалось, как зверёк к лесу. Ничего. Пальцы ослабили хватку. Макс позволил себе откинуть голову чуть глубже — не до конца, чтобы не закружилось, — и медленно закрыл глаза. Под веками всплывали тусклые круги света — как в лифте; они смещались и расплывались. Каждый раз, когда изнутри тянуло к горлу кислотной верёвкой, он переводил внимание на предметы рядом: на холодный край стекла, на ребро пластикового таза, на шершавую нитку на подлокотнике. Этого хватало, чтобы верёвка растворялась. Он провёл ладонью по лицу — почувствовал щетину, перегретую кожу скул, след от зеркала на лбу, как тонкую ледяную полоску, которая почему-то не прогревалась телом до привычной температуры. Снова вдохнул. Пахло металлом, чистящим средством и немного табаком — не свежим, старым, въевшимся в ткань пальто где-то в прихожей. В ванной что-то зашуршало и стихло. Шарль двигался ритмично, без суеты — эта ритмичность пробиралась сквозь стены и работала не хуже любого лекарства. Макс ещё раз, очень осторожно, отпил — пару крошечных глотков — и прислушался к животу. Тот отозвался нагнетающей тяжестью, и он снова сполз по дивану, прикрывая глаза.  Шарль вышел из ванной — Макс понял это по шагам, по тихому изменению воздуха рядом, но глаза не открыл. Так было легче. В темноте всё сходилось в одну примитивную задачу: случайно не перестать дышать. Вдох считал сам себя, как метроном без батарейки. Выдох спотыкался и отставал. Макс удерживал ритм усилием воли, потому что сам ритм из тела ушёл и не собирался возвращаться. На журнальном столике что-то пошуршало — гладкое по дереву, стекло по стеклу, короткий звук пластика. Затем тёплые пальцы перехватили его предплечье. Мысль сформировалась медленно и вязко, будто пробиралась через жгучую вату: держал руку. Что-то закреплял выше локтя. Зачем? На кожу легло холодное и мокрое, пахло спиртом, и организм сработал раньше сознания — Макс резко распахнул глаза и отдёрнулся к спинке дивана, спина ударилась о ткань, в горле подпрыгнул воздух. Шарль сидел рядом. В одной руке — вата, в другой — шприц. Макс быстро опустил взгляд на руку: выше локтевого сгиба туго сидел медицинский жгут. Он дёрнул его, снял одним рывком, и дыхание сбилось, стало частым, коротким, злым. В голове закипело мутно. От самой идеи, что его, и так пришибленного невнятным порошочком, сейчас собирались ещё и уколоть невесть чем, поднималась новая волна паники. Она цеплялась за всё, за каждый звук, за блеск иглы, за запах спирта. И наркотики, что уже работали в крови, только подливали масла — мысль вспыхивала и гасла, не успевая оформиться, но успевая пережать глотку тисками. — Я подумал, ты отключился, — спокойно сказал Шарль и отложил шприц. — Давай сюда руку, заново жгут наложу. — Что это? — рвано выдохнул Макс, кивая на шприц, стараясь сфокусировать взгляд. — Налоксон, — Шарль не успел добавить пояснения, как Макс подался ближе и уже протягивал руку. Шарль чуть вскинул бровь. — Знаешь, что это? Сердце рефлекторно дёрнулось, как загнанная зверушка; в грудной клетке стало тесно. Конечно, Макс знал. Он был детективом наркоотдела. И сейчас нужно было отвечать так, чтобы всё оставалось в его роли, не вываливалось наружу лишним. — Работа такая, — абсолютно честно сказал Макс. Это тоже вписывалось. Он же сейчас «работал» на картель, почему бы ему не знать? Шарль коротко кивнул и снова закрепил жгут — туго, чуть выше локтя. Сухая резина впилась в кожу. — Раз в сознании, сжимай-разжимай пальцы. У тебя вены сейчас едва видно. Макс послушно сжал кулак, разжал, снова сжал. Кожа на костяшках натянулась, пульс бился в запястье несильно, где-то на дне. Шарль взял новую ватку и прошёлся по сгибу локтя — прохладно, с нарастающим, привычным медицинским запахом. Снял колпачок со шприца, придвинулся ближе, подыскал правильный угол. — Расслабь. Макс разжал пальцы — не полностью, насколько позволяла нервная дрожь. Игла вошла неожиданно ловко. Кожа практически не успела протестовать — короткое щипание и тёплый укол вглубь. Шарль снял жгут. Струйка воздуха скользнула по коже там, где только что давило, и стала ещё одним странным ощущением в ряду остальных. Меньше минуты — и будто с груди сняли затянутый ремень. Вдох прошёл длиннее. Не полностью, не свободно, но глубже. Сердце перестало упираться в одну и ту же цифру, как заевшая стрелка, и дёрнулось к новому ритму — не ровному, но живому. Плечи заметно опали. Макс не расслабился — он просто отметил факт: тиски ослабили хватку. Сразу вслед за облегчением, как за усталой собакой, приплёлся страх. Он знал, что это ненадолго. — Это лишь на какое-то время, — будто читая его мысль, утвердил информацию Шарль. — Налоксон держится в крови меньше, чем метадон. — Метадон? — Макс нервно дёрнулся. Так вот что там было. Он провёл ладонью по влажному лицу, смазал липкий пот, попытался отдышаться и откинулся обратно на диван, придерживаясь за подлокотник, чтобы не уехала комната. — Разыгрываешь комедию до конца? — Шарль уже собранно убирал использованные ватки в пакет, шприц — в контейнер, движения были хладнокровные, как у человека, который всегда делал своё дело уверенно и быстро. — Я ничего не делал, — в очередной раз повторил Макс.  Слова пришлось вытолкнуть через напряжённую диафрагму. Он чувствовал, как сердце теперь то выравнивалось, то срывалось на галоп. Уже, видимо, из-за кокаина, что был в том же пакете и расходился в крови. Организм, как плохо сыгранный дуэт, то глох, то задирал темп. — Кто тогда делал? — как бы невзначай бросил Шарль. В голосе не было нажима, но в самой конструкции вопроса оставлялось место для ответа, который давал возможность не оправдываться, а обозначать позицию. — Не знаю, — Макс моргнул пару раз, дезориентированно, слишком медленно. Чёртов кокаин, отбившись от метадона, принялся брать управление в свои руки. — Может… Может, твоя собачонка Ландо, — выдохнул он. Он и впрямь был почти уверен, что это был Ландо, но трезвым он бы в жизни не озвучил это Шарлю. — Он же тоже там был… И притащил к тебе эту коробку. И именно он требовал, чтобы я занюхал это дерьмо. Дыхание снова поехало. Язык стал вязким, расслабленным, непослушным, как будто просто лежал в чужом рту и ожидал, когда его кто-нибудь сдвинет. По телу прокатывались волны мурашек и лёгкого онемения, в пальцах попеременно жгло и ныло, спина стала липкой от пота. Шарль посмотрел на него внимательно, подошёл ближе и развернул, помогая лечь на бок. Движение было деловым, без нежности, но в нём было умение обращаться с телом, которое сейчас могло либо вывернуть, либо бросить в обморок. — Так, то есть ты теперь говоришь, что один из моих подчинённых, которого я знаю много лет, творит какую-то херню у меня за спиной, а ты, который только появился, совершенно ни при чём, и я должен поверить тебе? Макс чуть нахмурился, зубы неплотно коснулись друг друга. Тело подрагивало, как от озноба. — Блядь, ну, да, — вырвалось против воли. — Не хочешь — не верь, но вообще да. Шарль тихо усмехнулся — не с издёвкой, а так, будто просто отметил прямоту. В состоянии Макса удивительного тут не было. — Честно говоря, мне плевать, кто из вас это сделал, — Шарль присел на корточки перед диваном, так, чтобы быть на уровне его взгляда. — Если бы я не оказался в Скудерии, когда Ландо принёсся на всех парах, я бы даже не разбирался с этими тремя пакетами дерьма. Такие мелкие вопросы мог решить и Пьер. Или Андреа, — голос снова стал ровным, холодным, как металл. — Но раз уж это дошло до меня, довожу до твоего сведения — я не потерплю таких выходок ни от кого из вас. С какой бы целью кто-то из вас ни подменил пакеты, это всё ещё товар, а значит деньги. Он пару раз щёлкнул пальцами перед лицом Макса — коротко, чётко. Взгляд у Макса поплыл, он чуть дёрнулся, заставил глаза сфокусироваться на лице Шарля, выровнял сместившийся фокус. — Поэтому если ещё раз попадёшь в подобную заварушку, я вышибу тебе мозги. — Понял, — коротко выдохнул Макс. — Не повторится. Мысленно он материл Ландо, потому что не хватало ему ещё таких разборок. Шарль не шутил — не оставлял места для «может быть». И будет плохо, если Макс окажется у него в немилости из-за чужих фокусов. Эта мысль, неожиданно ясная, зацепилась в голове и не ушла — в тумане и приступах хотя бы одно оставалось чётким: не позволить, чтобы его списали как расходник. Угроза «вышибу тебе мозги» легла на Макса тяжёлым грузом, но в ней была какая-то холодная честность — предельно понятные правила игры. И ему, к собственному удивлению, было проще принять эту ясность, чем мягкую неопределённость. На мгновение он — против своей воли — примерил эту фразу к прежнему Шарлю, которого когда-то знал. Тот был совсем другой, совсем не сходился с новым. Даже зелень в его глазах при тусклом свете была живой и тёплой. Сейчас на него смотрели два холодных изумруда, и того прежнего мальчишки там не было. Совсем. Когда они только вошли в квартиру, когда он подал воду, помог лечь на диван, Максу показалось на секунду, что «тот» ещё где-то рядом, за гранью, которую Макс ещё просто не пересёк. Видимо, это был не Шарли — это был чёртов приход. Он продолжил лежать и не отводил взгляд. Знакомого Шарля там не появилось, но смотреть всё равно было на что — форма глаз, блики на радужке, едва уловимое движение ресниц. Красиво, даже в холоде. В этом созерцании было мало смысла, но много дисциплины — пока смотришь на конкретное, не проваливаешься внутрь. Тошнота снова подняла голову. Налоксон явно проигрывал метадону, и эта дуэль в крови шла вразнобой. Он и так знал: антидот подтянет его ненадолго, а потом отпустит. Сколько прошло времени — он не понимал. Минут тридцать. Или десять. Или вообще час. Времени не было. Было только то, что Шарль всё ещё здесь, а значит, вряд ли прошло настолько уж много времени. Он больше не сидел на корточках, а сел напротив на пол, согнув ноги и положив руки на колени, как на подлокотники. Макс не помнил, когда тот пересел. Казалось, всё это время он смотрел именно на него, значит, секунды просто пропадали. — Перси, — сказал Макс и сам не понял, зачем позвал. Имя сорвалось, как бы само, раньше любой мысли. — Эмилиан? — Шарль чуть склонил голову набок. Он наблюдал, как Макс медленно моргал. Светло-голубые глаза дёргано бегали по комнате и редко задерживались на чём-либо. Когда находили его лицо, там на секунду появлялся фокус и сразу же срывался дальше — на лампу, на край стола, на дверной косяк. Макс ничего не добавил. Язык не слушался — стал тяжёлым и безвольным, как мокрая тряпка. Сердце снова провалилось куда-то, будто под ним открылся люк. Он попытался поймать взгляд Шарля. Поймал — и в тот же момент перед глазами стало темнее. Чёртов метадон выстоял против налоксона. Мысль о втором уколе возникла и исчезла. Он мог бы попросить, но не хотел. Внутри и так всё рвалось, нервная система, перегруженная как перетянутый кабель, искрила на краях. Переживать оставшуюся ночь между метадоном и кокаином, перетаскивая себя туда-сюда, казалось мучительной бессмыслицей. Хотелось, чтобы это закончилось. Любым способом. Хоть тишиной, хоть провалом, хоть темнотой без звуков. Пол тихо скрипнул под шагом Шарля — тот двинулся ближе. Макс закрыл глаза почти полностью. Шарлю хотелось верить, что он просто отключился, а не отъехал у него на диване. Даже в этой мысли был остаток профессиональной вежливости — не организовать смерть подчинённого в своей же гостиной. Тёплые пальцы легли к изгибу его шеи — точно, без лишнего давления. Шарль сам прикрыл глаза, как будто так лучше слышал. Где-то в темноте, очень глубоко, как с дальнего конца длинной трубы, доносилось что-то неровное, тихое, но живое. Слабый удар сердца Макса дрогнул под его рукой.