Hey, Mr. Policeman

Утро вышло скомканным. Вернее, даже не утро. По настенным часам было ясно, оно давно перетекло в день — стрелки стояли чуть за двенадцать, свет у окна был белым и ленивым, без остроты.  Макс очнулся на диване с тупым ощущением пустоты в мышцах — как будто из него вычерпали силу и забыли долить назад. Хотелось спать ещё, но память щёлкнула, вернула комнату, тишину, вчерашний вкус металла на языке. Он резко сел, ладонью упёрся в подлокотник — так легче удержать равновесие — и увидел Шарля. Тот сидел в кресле сбоку от дивана, склонившись над распечатками: ровные стопки, узкие столбцы цифр, слипшиеся строки примечаний. На журнальном столике лежали резиновый жгут и приоткрытая аптечка, рядом — целая ампула налоксона, видимо, «на всякий случай». В воздухе ещё держался плоский запах спирта, едва уловимый, но достаточный, чтобы вернуть в тело ту прохладу, когда в вену входила игла. Тело ломило. Хотелось пить. В голове гудело глухо, как в лифтовой шахте, сердце держало странный, непонятный ритм — чуть быстрее, чем можно было назвать спокойствием, и чуть медленнее, чем паникой. Похоже на похмелье после ночи с крепким, когда организм вяло согласен жить дальше, но требует к себе внимания. Ничего необычного — из тех состояний, с которыми справляются молча. — Сам найдёшь дверь или проводить? — Шарль оторвался от бумаг и посмотрел на Макса. — Сам, — коротко сказал Макс, и голос выдал сухость, от которой слова слегка похрустывали. Он поднялся. Ноги на секунду подогнулись. Картинка дрогнула. Шарль едва заметно дёрнулся в кресле — как будто собирался встать и подхватить — но Макс устоял. Шарль вернул взгляд в отчёт, будто между их двумя вдохами ничего не произошло. Макс молча прошёл к коридору, сунул ноги в кроссовки, пальцем помог пятке сесть на место, взялся за холодную ручку. Пауза сама остановила плечо в проёме. Он обернулся обратно — всего пара шагов до грани гостиной — выглянул. — Перси, — Шарль повернул голову на звук. — Спасибо. Макс смотрел прямо, не мигая, напряжение собрало губы в тонкую линию, кулаки прижались к бёдрам, словно он держал ими равновесие. Шарль задержал взгляд на его лице ещё на пару секунд, коротко кивнул и снова отвернулся. Макс выдохнул, кивнул уже самому себе и вышел. В прихожей ковролин тихо ответил под подошвой; входная дверь, закрывшись, оставила после себя очень ровную тишину. Шарль посидел с отчётом ещё какое-то время. День светлел, но внутри оставалось сумрачно — не от погоды, а от цифр. Данные снова не сходились. Не катастрофически, не так, чтобы любому бросилось в глаза. Съезжали на полпроцента здесь, на дробь процента там, а в сумме давали груз, который уже нельзя списать на обычный шум. Их крыса работала осторожно. Не оставляла заметных с первого взгляда следов. И всё же что-то менялось — не в бумагах, в манере. Осторожность постепенно расправляла плечи и превращалась в наглость. Это тянулось не вчера и не неделю. Началось вскоре после смены руководства и почти совпало по времени с тем моментом, когда Шарль официально стал правой рукой нового Шефа. Тогда он не сразу заметил. Работа делалась аккуратно, без заломов по углам, почти без следов. Объёмы были такими, что за одной потерянной коробкой никто бы не бросился. Этот бизнес не жил без рисков, и всем было удобно думать, что потеря — статистика, а не чей-то умысел. Сначала — пара коробок в месяц. Потом — пара контейнеров. Никто не докладывал, что характерно. То ли потому, что подавляющее большинство не питало к Шарлю симпатий — это он знал и особых иллюзий не питал по этому поводу. То ли потому, что боялись за свою шкуру и предпочитали не видеть. Он заметил слишком поздно, чтобы придушить это в зародыше. Теперь пропадало по десятку контейнеров в месяц, и при этом внутри было чисто. Внутренние документы сверкали правильными цифрами, как бланшированные яблоки в витрине. Дополнительная подпольная сеть в и без того подпольной сети успела разрастись — за то время, пока Шарль, уткнувшись в другие задачи, не разглядел вовремя знаки. Очевидно, у крысы было много рук. И не только руки. Были глаза, что смотрели туда же, куда смотрел он. Были уши, которые слышали те же команды и те же перестановки маршрутов. Он стал осторожен с теми, кому доверял, почти до паранойи. Не только потому, что люди легко могли продаваться за лишние деньги. Деньги вообще редко бывали лишними — особенно там, где твоя подпись в одном месте стоила как чей-то год жизни в другом. Ещё и потому, что недовольных было много. Шеф в тени, без имени, без лица. Он — правая рука. Лицо, которое выходит к людям, когда есть хорошие новости, и то же лицо, которое появляется, когда нужно вызвать палача.  При Брауне такого не было — структура была ясной и не вызывала лишних сомнений. Когда же наверху оказалось неизвестное лицо, смута была вопросом времени. Люди подчинились, потому что у этого человека были в руках все нужные нитки — схемы, контакты как клиентов, так и поставщиков, а вместе с ними и «спонсоров», документы, код-ключи, без которых весь процесс ложился на бок.  Пока правой рукой был Карлос, всё держалось ровнее. Карлоса любили, или, по крайней мере, уважали. Его манера разговаривать мягко, почти по-дружески смазывала острые углы, и он успевал тушить пожары до того, как они становились заметны. Когда Карлоса не стало, и его место занял Шарль, недовольные получили голос. Несколько голосов. Этого толчка хватило, чтобы запустить планомерный саботаж. Устранять Шарля напрямую не было смысла — он был единственной ниткой к ядру. Порвёшь нить — и неизвестно, чем обернётся для всех. До неизвестного лица наверху тоже не доберёшься. Значит, кто-то решил не ломать систему в лоб, а переплести её своей паутиной, вплести поверх, медленно и терпеливо, пока изначальная конструкция не просядет под чужим весом. Он отложил один лист, взял другой — заказчики, веса, номера машин, коды портов. Карандашная пометка на полях, ещё одна. На полях уже набрался свой язык — короткие крючки, стрелки, обводки, которые заменяли абзацы. Мысль упёрлась в старый список: это кто-то, кто хотя бы немного застал Брауна. Не обязательно с самого начала — достаточно пары лет, чтобы понять, где выложены кирпичи и какие из них несущие. Таких было много. Фактически вся верхушка плюс ближайшие координаторы. Список, который не помещался в одну строку и не сокращался одним решением. Это был не один человек — ещё один штрих. В одиночку можно украсть коробку. Контейнер вытаскивают уже связкой. Нужен хотя бы один единомышленник, не просто исполнитель за деньги. Тот, кто видит ситуацию схожим образом. Или хотя бы мыслит в сторону «убрать Шарля с дороги». Таких тоже хватало. Деньги и власть — старые дрожжи, на них быстро поднимается любое тесто. Он пытался идти от обратного. Слежка — бесполезно. Ловушки с пустыми контейнерами — бесполезно. Перерасчёт маршрутов, внезапные проверки накладных — бесполезно. Крыса адаптировалась слишком быстро. Это значило, что где-то рядом, совсем близко, кто-то читал его движения почти синхронно, почти одновременно с ним. Значит, ближайший круг. Не те, кого принято называть пешками. Пешки подменяли цифры в накладной, переписывали номер контейнера, ошибались «по невнимательности», проставляли не тот штамп. Они видели только короткий участок дороги, за который отвечали, и не знали, куда эта дорога ведёт дальше. Им хватало мизерной суммы и обещания, что их не тронут. Они не интересны. Их много, а общая логика при этом не меняется.  Приказы к ним приходили уже в готовом виде, и для них это выглядело как обычная рутина, а настоящего источника команды они могли даже не знать. Между ними и тем, кто тянул за нитки, лежала цепочка, как в организме: головной мозг — спинной мозг — периферическая нервная система. Головной прятался в крепкой черепной коробке и наружу не высовывался. Периферическая нервная система с ним напрямую не контактировала — она лишь послушно приводила сигналы в действие там, где ей указывали. Проще было поймать «спинной мозг» — того, кто получал сигнал от головы и раздавал команды конечностям. Такой человек должен был быть достаточно высоко, чтобы его слушали, и достаточно близко к людям, чтобы его не боялись. Сочетание редкое, но не уникальное. Первой мыслью снова падал Ландо. Он терпеть не мог Шарля и делал это открыто. К тому же держал авторитет и саботажем не гнушался — сцена с тремя пакетами была слишком показательна. Ландо любил быстрые решения и громкие демонстрации. Любил сердце толпы и тёплые места возле него. Слишком удобная фигура, чтобы не подозревать. Слишком удобная — чтобы не ошибиться. На Макса в той ситуации он, по правде, и не думал. Слишком свежее, слишком прямое, слишком внимательное к мелочам присутствие — он будто только учился ходить по чужому дому, ориентируясь по скрипу пола. Ему не было никакого смысла рисковать ещё и таким неаккуратным образом.  К тому же именно Макс первым пришёл и доложил о пропаже того тринадцатого контейнера, хотя прекрасно понимал, что стрелка в таких ситуациях любила показывать на говорящего. В нынешней ситуации этим нельзя было прикрыться — произнеси он это вслух, Макс тут же оказался бы под ударом того, кто в действительности этот контейнер украл: незачем оставлять под боком того, кто любит докладывать начальству. Да и давать вообще всем понять, что Макс так легко выпал из подозрений, тоже было неразумно. Можно было только запомнить эту деталь и отодвинуть её в сторону на чёрный день. Он перевёл взгляд на край стола, где лежала коробочка от вчерашней «медицинской» спасательной операции. Пальцы сами рывком приподняли её крышку —  щелчок — поставил на место. Мысль вернулась к Ландо. Шарль не мог позволить себе сейчас назвать виновного. Ему нужно было заставить виновного выйти в поле зрения и сделать лишний шаг. Для этого полезной могла оказаться ажиотажная версия — такая, что понравится тем, кто любит простые объяснения. Ландо как кандидат идеально закрывал эту нишу. Слишком эмоциональный, слишком шумный, слишком прозрачный. Пусть думают, что он в центре — настоящий центр всегда молчит. Он взял новую пачку распечаток — порты, даты, грузоотправители. Кто-то научился обходить метки. Их снимали на промежуточной точке и ставили обратно, когда машина возвращалась. Схема сработала бы только в том случае, если человек на промежуточной точке был уверен, что маршрут действительно изменили по распоряжению сверху. Иначе слишком рискованно. Значит, в цепи был тот, кто имел доступ к свежим приказам и их корректировкам. Тот, кто мог подчистить хвосты в системе или, по крайней мере, указать, где хвосты лежали. Шарль провёл ногтем по полям, оставив тонкую линию. Против него играли умно — без жадности, без лишнего. Он знал, как выглядит жадность: в таких делах стоило ей сделать шаг шире, и она сразу ломала ногу. Здесь шаги были короткими и равномерными, дозированными, как тренировки на выносливость. Это не случайность и не отчаянная ставка. Это проект. Он мысленно раскладывал людей по группам — кто с кем пил кофе, кто с кем держал склад, кто с кем входил и выходил из Скудерии, кто любил устраивать сцены, а кто умел исчезать в проёме, пока ты моргал. Линии соединялись и рвались, рисунок менялся. Шарль облокотился, откинулся в кресле. Внутри вставало сухое решение: продолжать давить на места, где, по идее, должно хрустнуть, и именно поэтому вчера, когда Ландо устроил целый цирк из-за трёх жалких пакетов дури, он не стал гасить сцену, а аккуратно подыграл. Ландо был готов с пеной у рта доказывать, что это Макс. Вцепился в эту идею так, будто речь шла о личной трагедии, а не о трёх пакетах кокса. Шарля это не радовало и не удивляло. Скорее вызывало вопрос: почему так сильно? Просто личная неприязнь, накопившаяся из-за каких-то разборок? Если причина только в этом, то допустить, что сам Ландо мог всё это устроить, было проще простого. Слишком уж ему хотелось, чтобы всё сложилось против Макса. При этом Ландо обычно не рвался помогать Шарлю вылавливать даже самых мелких крыс. В порту шли вечные рейды, бесконечные поездки туда-сюда, и каждый раз он возвращался с одним и тем же результатом — ноль. Пустота. Ни одной зацепки, ни одного странного ящика, ни одного подозрительного маршрута. Слишком чисто. Слишком последовательно чисто. Это тоже вызывало вопросы. Там действительно всё настолько идеально? Ландо настолько плохо работал? Или он намеренно приносил пустые вести, чтобы сохранить иллюзию «добропорядочного» порта и не дать никому копать глубже? В момент, когда Лиам дал Максу подобие алиби, Ландо резко сдал назад. Шарль это видел — тот на глазах стух, как пиротехника, в которой отсырел фитиль. Здесь тоже было несколько вариантов. Либо он понимал, что подстава рушилась, и не хотел идти до конца по прогнившей доске. Либо действительно потерял уверенность в своей правоте, потому что не привык сомневаться всерьёз в тех, кого считал «своими».  Алиби для Макса автоматически ставило под удар Лиама, и Ландо своей нелепой проверкой вдруг бросился его защищать. Не потому что любил героические жесты, а потому что Лиам, в общем-то, был тихим и мирным парнем, с которым у него никогда не возникало проблем. Ошибка Ландо в «коварных» расчётах или неверных суждениях не стоила наказания Лиама, и он, конечно, попытался этого избежать. А может, они просто сообщники. Вариантов у Шарля было достаточно. Каждый из них выглядел возможным, ни один пока не выглядел доказанным. Но в тот момент его интересовали не Лиам и не Ландо. Его интересовали остальные в комнате. Фредерик, который почти не отрывался от своих бумаг, как будто происходящее вообще не трогало его сферу ответственности. Андреа, который напротив выглядел слишком собранным, словно пытался не дать себе проявить лишнюю эмоцию.  Шарль мог поверить, что за этой конкретной выходкой стоял один Ландо. Ситуация была слишком неаккуратной, слишком театральной. Однако такая вспышка могла поставить под удар и «головной мозг», и если он находился в комнате, то хотя бы невербально мог выдать что-то лишнее — заминку, лишний взгляд, неверно поставленную паузу. Фредерик, который вечно пел песни о былых временах, сидел как влитой. Умный, расчётливый, вероятно, самый матёрый из них всех. Он строил империю чуть ли не вместе с Брауном, знал каждую ступень, на которой когда-то стояли, и каждый неровный бугорок в фундаменте. Он вполне мог нашептать на ухо Ландо любую чушь, достаточно убедительную, и отправить его раздавать приказы направо и налево. Остальные же Ландо бы послушали. В той ситуации Фредерик остался спокойным. Реагировал мало, ровно настолько, насколько требовал статус, как будто всё происходящее его не касалось напрямую. Это могло означать одно из двух. Ему действительно было всё равно, кто тут прав, а кто виноват, пока его лично не попросят поучаствовать. Или он слишком хорошо понимал, что если отреагирует хоть немного живее, Шарль это заметит и начнёт копать в его сторону. Андреа, наоборот, в тот момент вёл себя предельно очевидно. Был напряжён, следил за каждым движением, за каждым словом, и очевидно, что в восторге от происходящего не был. Его внешняя реакция была честной: мимика, сжатая линия губ, взгляд, который перескакивал между говорящими и пакетами. А что насчёт более глубинного уровня? Недоволен тем, что Ландо какой-то глупостью привлёк внимание туда, где его быть не должно? Или просто переживал за своего подопечного, которого сам же и продвигал? Шарль видел, как они вечно шушукались по углам. Не в открытую, не с заговорщическим видом, а просто как люди, которым было о чём поговорить без лишних ушей. Он бы очень хотел знать, о чём именно. Но проблема была в том, что ни один из них не подпустит Шарля достаточно близко, чтобы он даже случайно мог услышать такой разговор. Андреа тоже был давно в деле и был очень умён. Не настолько хладнокровен, как Фредерик, но всё же достаточно хитёр. Он умел выстраивать связи, встраивать людей туда, где они будут максимально полезны. Его было трудно представить в роли крысы, которая тихо тянула на себя контейнеры, но легко представить тем, кто при желании был более чем способен накинуть поводья на «спинной мозг» и с ювелирной точностью отправлять сигнал в нужные нервы.  За спиной у Шарля стоял Пьер. Тихо, без возражений и лишних движений. Фактически Шарль считал его своей собственной правой рукой. Подозревать его не хотелось почти физически. Такие мысли заставляли Шарля чувствовать себя параноиком, который начинал грызть собственный мозг изнутри.  Пьер прошёл с ним огонь и воду. Был рядом, когда всё шаталось, и продолжал быть рядом сейчас. Помогал ему раскладывать по полочкам всё это расследование, приносил данные, сводки, поправки. Было бы очень кинематографично, если бы оказалось, что за всем стоял именно он. Это выглядело бы красивой историей про предательство; про того, кто всё время держал нож за спиной. Но реальность вела себя иначе — Шарль проверял большую часть информации сам, независимо, настолько, насколько это было возможно, и она совпадала с тем, что приносил Пьер. Либо Пьеру можно было доверять, либо он был настолько искусным двойным агентом, что подставлял буквально и самого себя, и портил свои же схемы, и одновременно ломал жизнь Шарлю. Такая комбинация казалась слишком вычурной даже для их мира. Благоразумным образом Шарль, конечно, не рассчитывал, что благодаря этой нелепой ситуации с тремя пакетами сразу всё поймёт. Это была не развязка, а очередной маленький эпизод. Но каждая деталь отправилась на свою полочку. Кто как сел. Кто на кого посмотрел. Кто слишком громко уверял. Кто слишком спокойно промолчал. Кто встал между ним и возможным ударом. Всё это сложится позже, когда появятся новые фрагменты. Сейчас это была только выверенная фиксация. Ему только было жаль, что Макс за эти данные поплатился таким образом. Не смертельно, но достаточно тяжело, чтобы тело запомнило. И всё же Шарлю это было нужно. Он не видел другого способа слегка встряхнуть поверхность и посмотреть, кто именно пошёл рябью. Телефон на столе коротко завибрировал, тонко, как если бы под столешницей проехала маленькая гоночная машина. Шарль глянул на экран. Пьер. Сообщение было таким же кратким, как и всё, что тот присылал по делу: «8 дней». Больше и не требовалось. Он перехватил телефон удобнее, чтобы тот не выскользнул из пальцев, и набрал номер. — Да? — из динамика донёсся хрипловатый голос. — Восемь дней. Готовь порт, Фернандо. Инструкция была короткой, но понятной. Они уже несколько недель гоняли план по приёму крупной поставки. Расписывали подход, разгрузку, отвлекали лишние взгляды, переставляли людей, как фигуры. Фернандо прекрасно знал, что делать, и лишние слова здесь только мешали бы. — Понял. Шарль после ответа тут же сбросил вызов и поднялся. Найти крысу по-прежнему было нужно. Это никуда не делось. Но основная работа тоже не могла ждать. Через несколько часов все ключевые люди будут проинформированы о сроках, и механизм снова придёт в движение. Он обязан был встретить эту поставку так, чтобы любая чужая рука, протянувшаяся туда, стала заметной хотя бы по тени. Это самое «через несколько часов» для некоторых наступило даже быстрее ожидаемого. Макс уже валялся в кровати дома, распластанный по простыне, как паршиво выжатое полотенце. Пытался позволить телу отдохнуть, пока можно, — мышцы всё ещё отзывались тупой ломотой на вчерашний метадон, голова время от времени напоминала о себе гулким, вязким звоном где-то за глазами. Одеяло сползло к пояснице, простыня под лопатками была тёплой, немного влажной от пота. Он попытался перевернуться на бок, но организм послал чёткий сигнал: «Полежи ещё». Экран телефона рядом вдруг загорелся, как маленький маяк. Макс на автомате потянулся, перехватил его, чуть приподняв голову, и уставился на сообщение. «8 дней» — от Юки. Он, как и все, кого Шарль гонял по инструктажам на собраниях, прекрасно знал, что это значило. Внутри что-то коротко дрогнуло, но не от неожиданности — скорее от того, что ожидание наконец материализовалось в цифры. Сроки поставки изначально намечались размыто и условно — «в районе месяца-двух». Когда первый месяц прошёл, стало ясно, что такое уведомление могло прийти в любой момент. Где-то наверху уже давно всё согласовали: «кухня», маршруты, график, сопроводительные грузы. Точные сроки обговаривались верхушкой с теми, кто держал выход на поставщика, и в нужный момент спускались вниз. Конкретный день определялся людьми вроде Шарля или Пьера — теми, кто видел всю схему целиком и умел вписать её в жизнь. После этого от них же уходило решение, за сколько остальным положено узнать фактическую дату с учётом всей необходимой подготовки. Процесс был не просто важным — он был нервной системой их бизнеса. Десяток небольших контейнеров можно было относительно безболезненно разгрузить за раз и распределить по целевым точкам. Сейчас речь шла не о десятке, а о трехзначной цифре. Такой груз вообще не предполагался для распределения по складам и долгого хранения. Он не предназначался для частных клиентов или любителей «весело провести время на выходных». Этот товар уходил от Монако по всей Европе — в другие картели близлежащих стран, в те зоны, где давным-давно наладились свои маршруты, — а иногда и по юридическим лицам, за ширмой которых скрывались очень серьёзные и очень уважаемые схемы. В определённых кругах, разумеется.  Макс в своё время совершенно не ожидал, что клиентской базой «Ривьеры» могут оказаться настолько крупные самые обычные на первый взгляд компании. Логистика, какие-то «международные перевозки» с приличными сайтами и аккуратными логотипами, фармакологические организации, даже компании товаров для детей. И тем не менее, как выяснилось, вся остальная Европа кишела нелегалкой, просто распределённой тонким слоем по тем, кто умел делать вид, что всё у них исключительно в рамках закона.  Именно поэтому раз в несколько месяцев «Ривьера» принимала крупные поставки с «кухни». Та находилась в Южной Америке, и оттуда торговые суда — не только их, но и с кучей других грузов — регулярно тянулись через океан и привозили грузы в порт Cap d’Ail, что находился в пяти минутах от порта в Монако. Макс уже бывал там, когда речь заходила о поставках чуть больше обычного. Те самые «тринадцать-по-накладной-двенадцать» контейнеров он привёз как раз оттуда. Но в этот раз должно было быть иначе. Сейчас одно только слово «масштаб» получало другую плотность. В этот раз в Монако поедет лишь часть груза. Остальное курьеры увезут сразу — бóльшая часть контейнеров уйдёт по своим дорогам ещё во Франции, не оставляя ничего на складе. Задачей Макса будет доставить оставшиеся до Монако и передать уже там. На бумаге это звучало почти примитивно. В реальности всё ломалось об детали. Порт находился во Франции. Часть людей будет там, часть останется в Монако. Весь процесс важно было организовать так, чтобы не допустить ни одной расщелины в схеме. Да, во французском порту у них тоже были свои люди, но это всё равно была не их территория. Не «домашний трек». Порт нужно было подготовить: и по документам, и по людям, и по времени. Разгрузка должна была занять не больше определённого промежутка — каждую лишнюю минуту там могли увидеть, запомнить, задать лишний вопрос. Накладные должны быть заполнены ещё в порту Франции, сразу, на месте и без задержек — чтобы формально было что предъявить при вывозе контейнеров. Далее — перегрузка, так же оперативно, с минимумом лишних глаз и движений, и уход. Без права на заминку. Всё осложнялось количеством нужных контейнеров и контейнеров для прикрытия. Забрать нужно было и те, и другие. Более того, отправить с курьерами нужно было тоже весь комплект — в определённом соотношении. Теми, что уходили сразу, прикрывали настоящие, те, что оставались за Максом, были уже «вычищены» от лишних грузов, но не от риска. Каждый контейнер имел номер. Префикс, серийный номер, контрольная цифра — длинная строка, которая для обычного глаза была просто очередным набором символов, а для них — ключом от содержимого. Каждый номер был заранее согласован с поставщиком: в каких контейнерах будет их товар, в каких — обычный груз, исправно проходящий по документам. Задача портовых и курьеров заключалась в том, чтобы сразу, безошибочно по номерам отличать нужное от фонового. На зубрёжку этих номеров уходило время. В этом и был смысл «8 дней». За это время все, кому полагалось, должны были впитать в память цифры до автоматизма — чтобы не всматриваться, не путаться, не наводить на себя лишнее внимание. В списках, которые им передадут, за каждым номером будут стоять свои пометки.  С контейнерами Макса всё обстояло проще. Важно было забрать их как можно скорее и не мешать основной разгрузке. По сути, ему достаточно было выцепить «свои» только по определённым контрольным цифрам, забрать именно их и исчезнуть с маршрута основной массы. В теории — ничего сложного. Цифры должен был сообщить Юки по факту прибытия груза, и Макс особо не нервничал из-за этого. Их будет две или три — количество, которое можно держать в голове без всяких бумажек. Ему не нужны восемь дней, чтобы выучить три цифры. И всё же после последних событий с Ландо, после угрозы Шарля, тело реагировало по-другому. Внутри поселилось плотное, никуда не спешащее напряжение. Накосячить было нельзя. Несколько контрольных цифр. Только эти контейнеры. Быстро, чисто, без повода к придиркам. Чем лучше он покажет себя на крупном деле, тем больше завоюет доверие и сможет забраться глубже в цепочку. Данных он и так собрал немало. Небольшие образцы отправлял на экспертизу Джорджу; вытаскивал коды, что замечал в бумагах Лэнса; выписывал их и пересылал Оскару для анализа. Сам он едва начинал понимать, чем именно Лэнс занимался в своих схемах, но уже мог хоть немного перевести этот особый «бухгалтерский» язык на нормальный. С Дэном он обсуждал стратегии или просто говорил ни о чём. Иногда часами. Чтобы разгрузиться. Чтобы хотя бы на время почувствовать себя снова нормальным человеком, который мог позволить себе обсуждать глупости по одноразовому телефону, а не отчёты и маршрут.  Он чертовски скучал. И по дому, и по Дэну, и по Оску. По Джорджу с его улыбчивым стажёром Кими — вечной парой «старший—младший», которая держала лабораторию живой. Скучал по Джанпьеро, которого во вне рабочее время ласково, по-товарищески называл GP, и это как-то само собой приелось всему отделу. И по работе в отделе он тоже скучал. Да вообще по обычной жизни, где ему не нужно было возить горы кокаина из пункта А в пункт Б и считать это привычной рутиной. Когда он подписывался на это чёртово прикрытие, он не ожидал, что оно окажется настолько тяжёлым именно морально. Он уставал быстрее, чем привык. Чувствовал странное дрожание внутри — не то от адреналина, не то от выгорающего до дна терпения. Болтовня Дэна всегда помогала развязать этот комок — просто слышать знакомый голос, шутку, какое-нибудь ворчание про отчёты. Тогда всё ненадолго возвращалось на место, снова становилось трёхмерным, а не таким, как сейчас — плоским и серым. Он раньше не задумывался об этом так ясно, но после адской ночки под метадоном ощутил в полной мере, насколько вся эта жизнь придавила его. Хотя он допускал и другое объяснение: кокаин выжал из него весь дофамин и серотонин, и сейчас он просто лежал в какой-то отходняковой эмоциональной яме. Из этой ямы почти всё — и опасность, и усталость, и собственная злость — казалось громче. От этого осознание того, как его всё это откровенно заебало, только усиливалось. Но он не был из тех, кто отступал. Даже когда каждый нерв трещал, а тело просило «хватит». К тому же за ним теперь вдобавок болталось обещание почти двадцатилетней давности. Обещание, которое он давал не в кабинетах и не под запись, а себе. Он не мог просто взять и не поймать Шарля.