Hey, Mr. Policeman

В кабинете у Шарля с самого утра стояла вязкая, сосредоточенная тишина — из тех, что не расслабляла, а наоборот давила на виски. На столе лежали раскрытые папки, листы с цифрами, поверх них — несколько свежих распечаток с аккуратными столбцами. Кружка с остывшим кофе стояла сбоку, на неё уже давно никто не смотрел. Ещё ночью, вернувшись из французского порта, после найденных контейнеров и встречи с Максом, Шарль набрал Пьера и коротко попросил приехать пораньше, на рассвете. Никаких подробностей, только: «Нужны будут цифры». Накануне он уже передал ему список: кому и какое количество контейнеров он называл перед поставкой в Монако, чтобы тот к утру подготовил простую сводку — какой процент получится у каждого, если считать, что по факту украли четыре контейнера. Пьер с задачей справился. Теперь на листе перед ними всё лежало в выверенном порядке. В верхней строчке аккуратно было выведено: фактическое число — двадцать один контейнер, украдено четыре. Девятнадцать процентов. Почти ровно столько, сколько Шарль и ожидал на крупной поставке. Он заранее предполагал, что крыса попытается взять около двадцати процентов. И в этом плане реальность совпала с прогнозом почти идеально. Но при этом же эта цифра совершенно не укладывалась в его расчётную игру с ложными числами. Если крыса должна была действовать, исходя из того, что слышала сама или через людей, то, по хорошему, должны были пропасть совсем не четыре контейнера. Никому, кроме Пьера, Шарль настоящей суммы не называл. Он машинально коснулся пальцем строки «Лэнс» — там было написано: шестнадцать контейнеров. Ему он «случайно» оставил в папке лишнюю таблицу с выписками и входящими счетами от поставщика именно на шестнадцать штук. Если подозревать Лэнса, то выходило, что при четырёх украденных он забрал бы двадцать пять процентов. Слишком много для кого-то, кто привык жить осторожно. С учётом того, как резко Шарль ужесточил схему вместе с Алексом, бросаться воровать целую четверть партии было бы безумием. Слишком заметно, это вылезло бы всеми краями, подняло лишний шум, а лишнее внимание крысиному боссу точно ни к чему. Против Фредерика и Андреа он придумал другой ход. Знал, что они оба любили обсуждать всё подряд и легко перекидывались информацией, как болтливые приятели. Им он дал разные числа — не слишком далёкие друг от друга, чтобы в случае прояснения количества, они не выбились из одной группы. Фредерику — двадцать восемь, Андреа — тридцать два. При четырёх украденных это давало около четырнадцати и двенадцати с половиной процентов. Маловато. Если бы в итоге пропало около тридцати процентов от фактических двадцати одного, можно было бы смело отсеивать Лэнса и внимательнее всмотреться именно в эту парочку. Но по факту увели меньше. Шарль откинулся на спинку кресла, потёр пальцами переносицу и снова наклонился вперёд. Пьер, стоявший рядом с блокнотом, молча ждал, пока тот ещё раз пробежится по строкам. Разумеется, Шарль мог бы допустить, что цифры Фредерика и Андреа вполне вписывались в обычные объёмы. На них традиционно пропадало от семи до пятнадцати процентов — как устоявшееся «рабочее» значение. Но это была не первая крупная поставка. По опыту именно на таких проценты никогда не опускались ниже пятнадцати, а скорее даже с каждым разом росли. Последний раз выходил двадцать один. Сейчас он сам сдвинул систему, подключив Алекса, запутал привычные дорожки, но был уверен: крыса либо немного снизит планку, либо оставит процент почти тем же, если вообще решится в этот раз прикарманить товар. Фактические девятнадцать идеальным образом попадали в эту вилку. На соседнем листе, который Пьер аккуратно положил ближе к нему, была простая сводка по трём основным подозреваемым. Почерк у Пьера был понятный, красивый и почти печатный: «Лэнс — 16 → 25% Фредерик — 28 → 14% Андреа — 32 → 12,5% Факт — 21 → 19%». Шарль провёл пальцем по строчкам, будто вслушиваясь в ритм. Всё снова упиралось в привычный, уже надоевший принцип: либо все, либо никто. Ни одна из искусственно выданных цифр даже близко не совпадала по процентам с фактическими потерями. И это не позволяло сузить круг. Отдельной строкой в голове у него стояли ещё двое — Алонсо и Юки. Им он называл самое правдоподобное число, без хитрых игр. Не из доверия, а по чистой необходимости: им предстояло разбираться с контейнерами уже в Монако. Им нужно было верно посчитать время, которое потребуется Максу с Лиамом, чтобы забрать всё из порта, распределить места на стоянках, запланировать дальнейшую работу курьеров по городу. Ради проверки ломать рабочую часть бизнеса он не собирался. Поэтому им досталось число двадцать три — почти фактическое двадцать один. При четырёх украденных это выходило примерно в семнадцать процентов, самая близкая к реальности цифра, что выглядело логично. Проблема была в другом. Согласно показаниям курьера, который рассказывал, как и когда он получил свои инструкции, количество контейнеров, которые нужно было увести, ему передали ещё до того, как Шарль сообщил Алонсо и Юки число двадцать три. То есть кто-то назначил «четыре» раньше. Тот, кто отдавал приказ, не мог опираться на почти верное количество, которое получили позже. Ни Юки, ни Алонсо физически не успевали ни просчитать нужную цифру, ни передать её выше или курьеру, потому что сами истинного объёма ещё не знали. Пьер тихо постучал карандашом по полю листа. Голова уже закипала от того, сколько они варились в одном и том же котле. Перекладывали бумаги, пересчитывали проценты, пытались придумать объяснение, каким именно образом их крыса так чётко попала в нужную цифру. А главное из-за проклятой четвёрки Шарль понимал, что, с формальной точки зрения, он всё ещё не мог вычеркнуть ни Юки, ни Алонсо, как тех, кто узнал число двадцать три слишком поздно, чтобы построить на нём план. Потому что она не подходила ни для кого, и из-за этого оставался неприятный вариант: цифру четыре кто-то просто взял с потолка. Ткнул пальцем в небо, решив украсть некий «разумный» объём. В таком случае это мог сделать вообще кто угодно. Он даже мысленно перебрал имена и остановился на Ландо. К примеру, вполне мог и он. Получил от кого-то сверху туманное «увести немного», а дальше выбрал количество сам, не имея на руках вообще никаких сведений. И когда Шарль, уже довольно уставший от чистой математики, в какой-то момент хмыкнул и бросил Пьеру, что Ландо всегда любил цифру четыре, это прозвучало почти как шутка. Почти. Потому что он и правда вспомнил, как тот с азартом когда-то давно рассказывал, что в детстве, гоняя в футбол, бегал как раз под этим номером. И мысль о том, что тот просто мог назвать его по привычке, теперь не казалась совсем уж невозможной. От этого легче не становилось совершенно. Если цифру и правда выбрали так, «на ощупь», то их красиво выстроенная система ложных данных превращалась в набор неиспользованных ловушек. И тогда в графе «подозреваемые» снова оказывались все сразу.  Когда настенные часы уже подбирались к полудню и стрелка медленно ползла к отметке «двенадцать», в дверь кабинета тихо постучали. Шарль с Пьером одновременно подняли головы от бумаг. Дверь распахнулась, и на пороге показался Макс. Он помнил, о чём его просили, и старался изо всех сил выглядеть так, будто до последнего не понимал, к чему его здесь собирались вести. Плечи чуть напряжены, пальцы будто не находили места, взгляд коротко ёрзал, прежде чем зацепиться за стол. Вышло, как ему казалось, достаточно убедительно: не паника, но здоровое нервное ожидание. Пьер на секунду застыл, глянув на Макса с лёгким удивлением, затем перевёл взгляд на Шарля. У Макса возникло отчётливое ощущение, что Шарль его о визите не предупреждал. Несмотря на доверие к Пьеру, сейчас, похоже, он решил оставить их новую договорённость с Максом в полной тайне — от всех, включая того, кто обычно стоял у него за спиной. — Оставишь нас с Эмилианом? Нам есть что обсудить насчёт ситуации с поставкой, — спокойно произнёс Шарль. Пьер ещё раз посмотрел на Макса, потом на Шарля. Он явно собирался что-то сказать, язык будто упёрся в нёбо, но в итоге так и не решился. Только молча кивнул, обошёл стол, прошёл мимо Макса и вышел. По пути он бросил на него какой-то странный взгляд, от которого у Макса внутри всё чуть дёрнулось. То ли сочувствие, то ли подозрение — разобрать он так и не смог. — Иди сюда, — Шарль махнул рукой, даже не делая паузы, словно заранее решил не тратить время на прелюдии. Макс подошёл ближе и остановился перед столом. В привычных ситуациях, когда «на ковёр» его вызвал GP, он стоял напротив, через стол, или садился на стул, который в кабинете Ламбьязе обычно стоял боком к столу, но всё равно напротив человека за столом. Сейчас такого стула не было. Единственный неприкаянный стул в комнате, помимо кресла Шарля, стоял у стены, чуть позади и сбоку от него, явно не для того, чтобы смотреть в глаза. Создавалось ощущение, будто в этом кабинете не проводились аудиенции лицом к лицу на равных: за столом был только Шарль, а всем остальным оставалось выстраиваться по другую сторону, стоя, как будто граница проходила прямо по кромке стола. Макс так и остался стоять там, куда дошёл. Руки по швам, губы сжаты, подбородок ровный. Шарль сидел, и приходилось смотреть немного вниз, но стойка всё равно получилась почти образцовой, солдатской. Точно так же он стоял когда-то в академии, выслушивая нотации и разносы. Шарль уставился на него и чуть вскинул бровь. — Ты чего завис как школьник на линейке? Я имел в виду сюда, — он кивнул на свободное место за столом справа от себя, там, где минутой раньше стоял Пьер. Шарль ждал его именно там? На позиции, которая обычно была закреплена за негласной правой рукой — за Пьером? Макс на секунду запнулся. Сердце колотилось неровно, словно пыталось догнать мысли. Перемена в поведении Шарля была слишком резкой, он банально не успевал перестроиться. До этого всё их общение укладывалось в простую схему. Короткие приветствия в коридоре, если они пересекались. В кабинете Вассёра — длинные монологи Шарля про планы, стратегии и распоряжения, где Макс только слушал и запоминал. Плюс несколько крайне неприятных эпизодов, которые он прожил по воле того же Шарля: чёртов метадон, пистолет в горле — всё это стояло за спиной живыми картинками. Он прекрасно понимал, что чем ближе окажется к нему, тем больше появится реальных возможностей узнать что-то важное и наконец довести своё расследование до конца. Но чем ближе Шарль его сейчас подпускал, тем сильнее внутри росли сомнения. В этот момент он меньше всего походил на большого страшного босса, решения которого могли с одного слова снести кому-то голову с плеч. Он скорее напоминал Максу Оскара, который, когда находил что-то интересное, подзывал его поближе к компьютеру с тем самым «посмотри, посмотри, что я нашёл». Только Оскар, при всём своём уме, был простым и добрым человеком, от него не ожидалось выстрела в затылок за одну неправильную мысль. От Шарля — очень даже ожидалось. Подобное сближение казалось Максу одновременно шансом и угрозой. Если теперь от него будут ждать, что он станет играть исключительно по Шарлевым правилам и выполнять отдельные, тайные поручения, значит, и ответственность ляжет уже не размытой полосой «где-то в цепочке», а очень конкретно — на него. И если здесь он с чем-то не справится, сорвётся или не успеет, Шарль выйдет из себя уже не как босс, вынужденный реагировать на чужие косяки, а как человек, чьё личное решение не сработало. А это звучало совсем не утешающе.  Раньше, в ситуациях, когда он ощущал себя почти на волосок от крайне печального финала, он хотя бы не был прямым виновником. Даже когда, как считал Макс, Ландо пытался подставить его с тем самым метадоном, ответственность финально на него так и не легла. Это не было доказано, не было чёткой линии «виноват Макс». То же самое и с пропавшими контейнерами: он сообщил, он сделал, что должен, и дальше происходящее нельзя было повесить на него одного. Сейчас всё менялось. Всё, что он будет делать по приказу Шарля, будет записано на него, и отвечать перед ним придётся тоже лично именно Максу. Но отступать сейчас Макс не мог. Да и не умел. Поэтому без лишних комментариев он шагнул в сторону, обошёл стол и занял место чуть позади и сбоку от Шарля — ровно там, где до этого стоял Пьер. — Вот, посмотри, — Шарль переложил листок с итоговой сводкой так, чтобы тот оказался прямо перед Максом. — Каждому я дал разную информацию о количестве контейнеров для Монако. Недосчитались четырёх, процент отображает, сколько было украдено от обозначенных чисел. Понимаешь, что я хотел этим узнать? — Ага, — коротко отозвался Макс. Он и правда понимал. У Шарля были свои ожидания, основанные на статистике, сколько крыса попытается увести с крупной поставки, и была фактическая цифра. Он хотел увидеть, кто окажется ближе всех в соотношении. — Сколько ты думал, что уведут? — уточнил Макс. Шарль чуть улыбнулся краешком губ. Макс схватывал смысл быстро, и это вполне совпадало с тем, что он о нём уже думал. — Около двадцати. Минимальное восемнадцать. Макс наклонился к листку ближе, вчитываясь в имена и числа. Бумага зашуршала под пальцами. Чтобы лучше рассмотреть строки, он невольно склонился чуть ниже, нависая над столом и, как оказалось, над самим Шарлем. Тот уловил движение периферическим зрением, повернул голову и внезапно обнаружил его почти вплотную у себя сбоку. Лицо Макса оказалось слишком неожиданно близко. — Если хочешь, можешь взять стул, — заметил Шарль сухо, словно между делом. Макс дёрнулся, почувствовав, как чужое дыхание буквально обдало его щёку, и тут же отпрянул, выпрямляясь и только сейчас до конца понимая, насколько сильно наклонился. — Вон там, — Шарль кивнул ему за спину, туда, где у стены сиротливо стоял стул, замеченный Максом ещё в начале. Макс перехватил его за спинку, подтянул ближе и сел сбоку от Шарля, так, чтобы видеть и лист, и чужой профиль. — Никакие числа не бьются, — констатировал он то, что Шарль и сам прекрасно видел. — Ты пробовал их свести? — Что ты имеешь в виду? — Шарль чуть повернул к нему голову. — Люди общаются, обмениваются информацией, — не отрывая взгляда от листа, проговорил Макс. — Если сложить, скажем, число Лэнса и Андреа и посмотреть среднее, то выйдет как раз ближе к фактическому. Очевидно, что ты пытался выставить планку либо сильно больше, либо сильно меньше. Если они знали числа друг друга, то могли все прийти к тому, что поставка где-то в районе двадцати–двадцати пяти контейнеров. Шарль несколько раз моргнул, переваривая сказанное. Он допускал, что Андреа и Фредерик могли перекинуться между собой цифрами — они и правда обсуждали всё без умолку и часто не ощущали границы, где стоило остановиться. Но Лэнс всегда держался особняком, говорил только по делу и только то, что можно было говорить. Если он чист, не стал бы разбрасываться информацией, чтобы не подкинуть крысе лишних ниток. Если он и есть крыса, тем более не стал бы делиться лишним, чтобы не выдать объём своих знаний. Шарль даже не ставил его в курс дела напрямую, лишь «случайно» подсунул ему данные. — Андреа и Фредерик — да. Лэнс очень вряд ли бы заговорил, — выдохнул он. Макс чуть свёл брови, снова уткнувшись в числа. Взгляд бегал по строчкам, как по трассе: туда, обратно, с короткими остановками. Весь его вид кричал о сосредоточенности. Шарль невольно задержал на нём взгляд. Его уже давно забавляло, насколько у Макса всё было написано на лице. Он буквально видел, как тот подбирал внутри одну версию, примерял её, оставался недоволен, отчего нижняя губа чуть поджималась, а потом расслаблялась, уступая следующей версии. И так по кругу. Как будто в кабинете напротив него работал не только мозг, но и весь мимический аппарат — в режиме живой схемы. — Что если Андреа и Фредерик обсудили цифры, узнали о несостыковке и сообщили Лэнсу? — наконец заключил Макс, поймав ту самую нитку, за которую можно было тянуть без лишних замудрённых теорий. — Тогда кто-то из них мог просто спросить Лэнса о цифре. Свести данные для всех. И для невиновных, и для крысы. Мысль была до обидного простой. Достаточно двум людям заметить, что цифры не сходятся, чтобы начались вопросы. Первый спросит второго, второй — третьего, и вот уже раскладка на руках у всех, кому она может пригодиться. — Если они выяснили, что числа не бьются, они поняли, что я сделал это намерено, — выдохнул Шарль и устало потёр переносицу, на секунду прикрыв глаза. — Тогда попытки узнать другие цифры могли донести эту информацию и до крысы. Это никому не нужно. Макс на миг задумался, прикидывая цепочку дальше. По сути, в этом и была проблема: любая логика, которую выстраивал Шарль, рано или поздно начинала работать и на того, кого они пытались вычислить. — Ты прав. Это было бы нужно только крысе, — Макс чуть улыбнулся и повернулся к нему, отрывая взгляд от листа. — Если ты уверен на все сто, что Лэнс ни при каких обстоятельствах не стал бы сам поднимать вопрос количества, а числами обменялись Андреа и Вассёр, значит, тот, кому из них было очень выгодно узнать всю раскладку, с наибольшей вероятностью и есть крыса. Воздух в кабинете сразу стал тяжелее, как будто кто-то незаметно прикрутил кислород. Макс это почувствовал кожей. Шарль — по-своему: взгляд чуть потяжелел, пальцы сжались на краю стола. На сто процентов он сейчас не был уверен ни в ком. Даже Пьер, при всей лояльности Шарля, уже стоял у него в дальнем углу внутреннего списка подозреваемых. Он знал точное количество, узнал про Алекса раньше других — недостаточно, чтобы идеально перестроить теневой план, но это так или иначе свидетельствовало о том, что Пьер всегда знал больше других, а потому как и остальные попадал под подозрения. Как ни странно, сейчас наибольший процент доверия оказался в руках у Макса — именно поэтому Шарль и не сказал Пьеру, зачем позвал его. — Твоя теория очень хорошая, — тихо согласился Шарль. — Проблема в том, что это только теория. Я не могу вынести приговор на основе догадок, все эти люди играют крайне важную роль в общем процессе. Если я начну убирать кого-то, не будучи полностью уверен, что это наша крыса, я могу убрать не тех и остаться с крысой один на один. В голосе звякнула усталость — тихая, щемящая. Макс её узнал. Последние месяцы он сам жил в похожем состоянии. Ощущение было такое, словно его самого за эти полгода медленно загоняли в угол: прикрытие само по себе давило каждую секунду, а сверху ложились тайные схемы, угрозы, пропажи контейнеров и подставы — всё разом, без передышки. Но у него, в отличие от Шарля, где-то в запасе всё же оставался аварийный выход: в любой момент он мог сказать «хватит», выйти из роли, закрыть это дело и вернуться к привычной жизни, где он полицейский и с этим гнилым миром, в котором он жил сейчас, его ничего не связывало. Он не собирался этого делать, даже в мыслях не разрешал себе вариант, в котором сдаётся и не доводит дело до конца, и всё же осознание того, что такая дверца была хотя бы теоретически, давало тонкое, почти невесомое, чувство опоры. У Шарля такой роскоши не было. Да, на бумаге где-то существовал «другой» он — тот, прошлый, где был двор, площадка и Макси. В теории он мог попытаться вернуться туда, но чёрт его знает, как бы всё это для него же обернулось, если бы правая рука Шефа в один день просто исчезла. Для него это был не простой выход, а, скорее, аварийный. Пункт «крайний случай», до которого ещё нужно было дойти. А пока «крайнего случая» не было — была ровная изматывающая дистанция, где нельзя было ослаблять бдительность ни на секунду и никому нельзя было доверять до конца. Понимал ли тот мальчик с площадки, когда в детстве обещал стать преступником, что на деле это выглядит вот так — скрытые схемы, ночные вылазки и постоянный риск, — а не «весёлая игра»? Шарль смотрел сейчас прямо на него, и Макс не отводил взгляд. Два зелёных глаза в плохо освещённой комнате — и почему-то именно в этот момент они показались ему самыми знакомыми за всё время. В них была усталость. Было упорство. Живой огонёк, который упирался в собственную цель и отказывался сдавать дистанцию. Там не было льда, не было злости — только очень человеческое упорство. Макс поджал губы. Под диафрагмой шевельнулось странное, неуместное желание помочь — не ради дела, не ради отчёта, а просто потому, что эти хрупкие плечи его лучшего друга детства не должны были тащить всё это в одиночку. Мысль полоснула болезненно, и он внутренне отшатнулся от неё, сразу утопив поглубже. Нет. Это не тот мальчишка. Он взрослый, сам выбрал этот путь. Макс здесь, чтобы сделать свою работу, а не спасать прошлое. Мысль попыталась всплыть ещё раз, но он прижал её тяжелым ботинком: он поможет Шарлю найти крысу — а потом упечёт их обоих за решётку. — Если мои глаза и уши помогут тебе узнать что-то наверняка, я в твоём распоряжении, — наконец выдавил Макс. — Скажи, кого я должен слушать, за кем наблюдать и какие детали будут для тебя ключом. Голос вышел не совсем ровным, но в нём ясно звучала готовность. Чем скорее они докопаются до правды, тем скорее всё это наконец закончится.