Hey, Mr. Policeman

В Скудерии, да и вообще по всей «Ривьере», после той ночи словно срезало тонкий слой привычной стабильности. Всё осталось на своих местах — бар, музыка, люди, поставки, — но под этим чувствовалось неприятное дрожание. Макс про себя упрямо называл происходящее «смутными временами» и всякий раз ловил себя на том, что это определение слишком хорошо садилось на реальность. Разумеется, разговор между верхушкой и Шарлем всё равно состоялся, даже несмотря на то, как Макс выдернул его тогда из кабинета, не давая развернуть сцену до конца. Беседа вышла тяжёлой, это чувствовалось ещё до того, как двери закрылись. Макс стоял в стороне и всё время косился на Ландо. Тот выглядел так, будто его держали на тонком, плохо закреплённом поводке: ещё немного — и он сорвётся, достанет пистолет и уже не станет ограничиваться тем, чтобы трясти Шарля за грудки. На фоне общей суеты в его глазах вполне читалось желание одним махом решить все вопросы — выстрелом в Шарля, а заодно и в Макса, который, как он, без сомнения, считал, уже влез между ним и «справедливостью» в прошлый раз и не дал довести начатое до логического конца. Ландо и прежде Макса недолюбливал, но теперь эти чувства явно только усилились, и это ощущалось кожей, даже если он молчал. Проблема заключалась не только в том, кому поверит верхушка вроде Вассёра, Лэнса или Пьера. Немаловажным оказалось и то, на чью сторону встанут люди, стоящие ниже. Верхушка принимала решения, проводила деньги и грузы, контролировала документооборот, следила, чтобы никакие данные не просачивалось к полиции. Но без тех, кто таскал ящики, возил фуры и стоял за стойками, эта стройная конструкция моментально разваливалась.  Если сейчас все, кто уважал Андреа, да ещё и те, кто привык верить каждому слову Ландо без доказательств, решили бы, что Шарль действительно убивал «своих» по одному, «Ривьеру» могло накрыть волной бунта похлеще любой облавы. Поэтому люди вроде Вассёра и Пьера изо всех сил старались заглушить ропот, обтесать острые углы, хоть как-то вернуть ощущение управляемости. Но и это выходило слабо: сказать «Шарль не стал бы тихо пристреливать Андреа без прямых доказательств того, что он крыса» означало одновременно почти открыто принять альтернативу — тогда это сделал Ландо. Так или иначе, трещина прошла по всему коллективу. Один лагерь уверенно вставал на сторону Ландо: да, это вполне мог сделать Шарль. История с Карлосом подпитывала их уверенность — людям нравилось простое объяснение, в котором Шарль оказывался чем-то вроде ходячего воплощения зла: кто-то неудобен — исчезает, кто-то встаёт на дороге — убирают. «Избавился сначала от Карлоса, потом Шефа и занял его место, теперь дошёл до Андреа, который тоже чем-то не устроил» — эта логика разошлась по коридорам быстро и охотно.  Другие держались рациональнее и допускали, что стрелять мог именно Ландо. Конечно, все знали, как тепло он относился к Андреа, но и в этой версии довольно быстро появились куда более осязаемые основания, чем просто то, что кто-то видел его бегущим со склада. Во-первых, Ландо сам сболтнул, что, убегая, видел там не только Шарля, но и Макса. Эту деталь пришлось подтверждать — лучше уж сразу выложить правду, чем выдумывать обходные истории, которые потом могли всплыть и похоронить любую попытку защитить Шарля и добиться доверия среди подчинённых. Как только стало ясно, что Макс действительно был в ту ночь рядом с ним, выбора не оставалось: при всех своих собственных сомнениях насчёт того, кто именно спустил курок, он подтвердил, что в момент, когда они добрались до склада, Андреа уже был мёртв. За то время, что Макс числился в «Ривьере», он успел заработать репутацию человека прямого и несгибаемо порядочного, поэтому многие предпочли опереться на его слова, а не на истеричную атаку Ландо, который и внешне, и по манере речи явно сейчас выбивался из состояния «в норме». Вторым кирпичом в эту стену встала история с пистолетом. Выяснилось, что привычное оружие Ландо — почти кастомный пистолет под специальные патроны — которое он таскал с собой почти как продолжение руки, внезапно «куда-то делось». Оружия у него, конечно, было не одно, но именно этот пистолет все привыкли считать «его». И вдруг он исчез почти сразу после ночи, когда в голову Андреа попала пуля, про которую Шарль уверенно заявил: «все используют нормальные патроны, кроме Ландо, а не вот это вот». Был ли ствол действительно потерян аккурат в те же дни, или Ландо просто больше не рисковал светить оружие убийства, чтобы не провоцировать лишних вопросов, оставалось туманной загадкой. Но совпадение, что бы он сам ни утверждал, выглядело слишком аккуратным. Словом, «смутные времена» вполне оправдывали своё название. И всё же хоть для большинства людей виновная сторона более-менее определилась, то для Макса всё так и оставалось тёмным лесом. Причины, по которым Ландо мог убить Андреа, всё равно казались ему шаткими. Недостаточно весомыми, чтобы сказать: «да, это точно он». Однако и отбросить их он не мог.  Ровно так же, как и не мог вычеркнуть Шарля. В его голове Шарль всегда стоял в отдельной категории — человек, который просчитывал шаги, любил заранее продумывать ловушки, разбираться с противниками не силой, а схемами. Поэтому чем больше Макс крутил в голове ту ночь, тем чаще ему приходила в голову мысль: мог ли Шарль вообще позвать его не потому, что ему нужен был напарник, а просто чтобы создать у всех нужную картинку? Подвести Макса, дать ему своими глазами увидеть, как со склада вылетел Ландо, и тем самым надёжно закрепить за ним роль убийцы, а самому обзавестись идеальным алиби: «мы были там вместе и вместе нашли труп». Сюда же опять вкручивалась сцена с пулей. Макс снова и снова вспоминал, как Шарль, едва окинув взглядом тело, не тратил ни секунды на молчаливое «переварить». Пошёл к груде металлолома, нашёл кусок проволоки, вернулся, зафиксировал голову Андреа и без единой лишней эмоции начал ковыряться в пробитом черепе, пока не вытащил пулю, не переложил её в файлик, не посмотрел и не сказал, что такими пользовался лишь Ландо.  Макс головой понимал, что у них у всех была выработана определённая профессиональная чёрствость. Но всё равно трудно было представить, что, увидев мёртвого человека, с которым много лет делил один бизнес, первое, что ты сделаешь, — это столь холодно и методично займёшься «технической частью». Он не мог точно сказать, как поступил бы сам, если бы на полу лежал кто-то из его отдела, но от одного предположения, что он вёл бы себя так же, Максу становилось не по себе. При этом, если вспомнить, как Шарль любил просчитывать комбинации, все эти действия смотрелись как очень аккуратный, грамотно выстроенный ход: собрать улики в пользу одной версии, пока остальные только «входили в помещение». Ещё больше Макса тревожило другое: он так и не нашёл до конца внятного объяснения, зачем Шарль вообще позвал его к складу, если не ради подобного сценария. Если верить его словам, в момент, когда он отправлял сообщение, он уже держался на хвосте Андреа — Макс же сидел в доках, о чём Шарль, разумеется, знал. Какой смысл был вытаскивать его оттуда? Сам Шарль тоже мог подслушать разговор, подкараулить нужный момент, проследить. Макс по срокам всё равно добрался бы позже, максимум успевая захватить финал беседы. Да и с точки зрения простой конспирации одиночка всегда незаметнее двух: вдвоём легче засветиться, сложнее спрятаться. Единственная версия, которая хоть как-то сглаживала эту дыру, заключалась в том, что Шарль мог рассчитывать не только на «прослушку», но и на дальнейший хвост — следить потом и за Андреа, и за Ландо, а для этого банально нужен был второй человек. И этим вторым автоматически становился Макс. Но даже эта гипотеза плохо стыковалась с тем, что случилось дальше. Ландо, вылетевший из дверей склада. Шарль, который не просто не отправил Макса следом и сам не кинулся за ним, а, наоборот, фактически выдал их местоположение, отодвигая Макса и выходя из тени. Да, Макс разумом признавал: Шарль не мог заранее знать, оглянётся ли Ландо, да и в темноте тот вряд ли увидел бы их лица настолько отчётливо, чтобы всерьёз задумывать такой ход заранее. Возможно, Шарль действительно просто пытался лучше оценить обстановку. Но сама сцена всё равно оставляла после себя слишком много вопросов. По большому счёту, только одна вещь удерживала Макса от того, чтобы тихо, для себя самого, признать виновным именно Шарля. Его личная логика, как ни крути, всё чаще приводила к тому, что такая картина выглядела чуть более стройной, чем Ландо, который хладнокровно убил своего же наставника. Потому единственное, за что оставалось цепляться Максу, — поведение самого Шарля после всей этой истории.  С каждым днём Макс всё отчётливее замечал, как у Шарля до банального изменилась даже моторика. Руки, которые раньше двигались экономно и уверенно, теперь иногда выдавали нервозность. Когда тот перелистывал отчёты, перебирал сводки, выбирал лист, чтобы передать Максу, пальцы чуть сильнее обычного сжимали край бумаги, сминали угол, теребили. Это не бросалось в глаза издалека, но если присматриваться, становилось почти навязчивой деталью. Максу это казалось странным: если Шарль решил отыгрывать роль «усталого, неуверенного» специально, чтобы убедить его в своей невиновности, то делать это столь точечно, только при нём, выглядело уже слишком тонкой и не такой уж результативной работой. При других же всё оставалось прежним. Когда речь заходила о крупных поставках, когда они собирались в кабинете Вассёра, когда Шарль разговаривал с подчинёнными в коридоре, — там ни дрожащих пальцев, ни лишних жестов не было. Только жёсткость, собранность, привычная холодная сосредоточенность. Можно было, конечно, списать это на расчёт: не показывать трещины перед теми, кто мог считать это как скрытую вину, а перед Максом — наоборот, позволить себе слабость, чтобы тот прочитал это как искренность. Но была и другая версия: за время их совместной работы над поиском крысы Шарль действительно начал к нему привыкать. Доверять. Чувствовать себя рядом с ним достаточно свободно, чтобы не прятать сомнения так тщательно, как перед остальными. Отдельно в этом всём торчал Пьер. Макс не замечал, чтобы при нём Шарль позволял себе такие же маленькие срывы, хотя именно Пьер, по всем ощущениям, должен был оставаться для него «самым близким». Возможно, фраза Андреа про то, что крысой мог быть именно Пьер, сделала своё дело. Посеяла в голове Шарля новую, колючую неуверенность, и теперь он инстинктивно держал дистанцию, даже если внешне всё оставалось таким же.  Поиски крысы на этом тоже не остановились, и хотя кто-то мог бы решить, что с гибелью Андреа всё закончилось, сам Шарль последовательно утверждал: нет, он не уверен, что это был именно Андреа. По совокупности фактов это выглядело вероятным, но Андреа не успел признаться напрямую, а, наоборот, ткнул пальцем в Пьера, да и ещё чёрт знает зачем был убит. Значит, расследование приходилось продолжать. И всё же, несмотря на то, что имён и версий у них было больше, чем хотелось бы, Шарль упорно возвращал Макса к Ландо. Просил держать его в поле зрения, искать причины, по которым тот мог захотеть смерти Андреа. Со стороны это вполне читалось как логичный ход человека, который сам не понимал, что произошло, и поэтому цеплялся за единственного реального кандидата, но Макс уже и это не мог воспринимать так наивно. Если допустить, что Шарль убил Андреа и намеревался успешно подставить Ландо — то гонять Макса по его следам было бы абсолютно естественной стратегией. Чем дольше все будут смотреть на Ландо, тем меньше кто-то продолжит задумываться о том, что в этой истории мог быть альтернативный сценарий. Пока что на полноценное расследование времени у Макса почти не оставалось. Даже со всей этой тревогой, суетой и разговорами работа вокруг шла не меньшим темпом — обычные задачи никто не отменял. Наоборот, их стало больше: где-то нужно было подстраховать, где-то замкнуть разболтавшуюся цепочку, где-то погасить очередной всплеск паники. К вечеру он порой едва дотягивал до квартиры Шарля, чтобы сесть на диван, прогнать по кругу всё, что удалось собрать за день, а потом уже добирался до дома на остатках сил.  Шарль выглядел не лучше, а порой и хуже. Макс не раз ловил себя на мысли: можно ли было всё это предвидеть, свернуть как-то по-другому, не доводить до точки, в которой они сейчас застряли. Смотреть на него становилось откровенно тяжело. Под глазами начали аккуратно прорисовываться синеватые тени, кожа выглядела тоньше, чем раньше. Казалось, он похудел, будто стал занимать чуть меньше пространства. По тому, как он держался в гостиной, как молча сидел над картами, было видно: он почти не спал. Ночи уходили на то, чтобы в десятый, в двадцатый раз проглядывать те самые документы, которые когда-то не сходились, пытаться выловить в них хоть какую-то новую зацепку. Снова и снова он пролистывал сводки, фотографии, отчёты, которые приносил ему Ландо после своих старых пробежек по порту, складам, ангарам. Пытался разглядеть в этих маршрутах, цифрах, фразах не только усталую рутину, но и повторяющийся, пусть едва заметный рисунок: или того, что крысой всё это время был именно Ландо и теперь заметал следы — свои и Андреа, — или того, что настоящий источник утечки где-то рядом, просто Ландо недальновидно списал его шаги на «норму», а сейчас в них можно было уловить ошибку. Очевидно, никакой стройной картины пока не вырисовывалось ни на йоту. Сколько бы Шарль ни гонял по кругу цифры, отчёты и карты, всё оставалось той же кашей из несостыковок. Он только загонял себя глубже, и Макс это видел почти физически: по тому, как тот сутулился над столом, как тёр переносицу, как пальцы с силой цеплялись за край листа, будто за перила.  Макс поначалу честно пытался его разгрузить: перехватывал часть документов, забирал на себя сводки, приносил вечером из бара или из ближайшей пекарни что-то поесть — пару булочек, кусок пирога, лишь бы тот не обходился очередным остывшим кофе. Уговаривал его хотя бы иногда откладывать бумаги пораньше, чтобы поспать, но быстро понял неприятную закономерность: чем раньше он сам исчезал из дома Шарля, тем позже, по его ощущениям, Шарль в итоге ложился. Стоило Максу уйти — свет у Шарля в окнах продолжал гореть, порой до самого утра. В какой-то момент он принял другое решение: оставался с ним допоздна. Сидел рядом, перебирал бумажные стопки, пока у Шарля окончательно не начинало резать глаза, пока тот не отключался прямо на диване — сначала просто прикрывал глаза на пару секунд, а потом уже не просыпался. Тогда Макс осторожно подбирался ближе, перетаскивал его ноги на диван, поправлял плечи, чтобы не затекла шея, перехватывал плед со спинки и накрывал его поверх, чуть пригладив ткань у ключиц. Потом так же тихо гасил свет и уже сам уходил в ночь. Каждый такой вечер дёргал в нём струну, о которую он старательно притворялся, что не спотыкался. Всё подсказывало, что, возможно, эта забота доставалась не просто вымотанному человеку, который держал на себе огромную организацию, чтобы та не рассыпалась, а тому самому хладнокровному убийце, который мог просчитать на несколько шагов вперёд и склад, и пулю, и его, Макса. Даже если снять с Шарля убийство Андреа, тень от истории с Карлосом никуда не делась — почти всё говорило о том, что именно он тогда нажал на курок. И всё равно Макс упрямо пытался объяснить самому себе своё поведение чем угодно, кроме очевидного. Будто он делал это исключительно из профессионального расчёта: пока Шарль в более-менее рабочем состоянии, расследование будет продвигаться быстрее, информация — идти ровнее. Но чем чаще он ловил себя среди ночи в наклоне над диваном, поправляя чужие ноги на подушках, подтягивая плед выше к плечам, задерживая взгляд на растрёпанных волосах, на едва заметной дрожи ресниц во сне, на тихом, почти детском сопении, когда тот переворачивался на бок, тем яснее понимал: сказка про «чистый расчёт» трещала по швам. Что ещё хуже — каждый такой эпизод до обидного переставал помещаться в лёгкое, мелкое «нравится» и всё настойчивее толкал к другому слову, от которого хотелось бегать, как от огня: «влюбился». Стоило ему добраться до своей кровати и попытаться просто закрыть глаза, как мысли возвращались туда же. В голове всплывали не схемы, не даты и не номера контейнеров, а то, как Шарль держал в руках стакан, как хмурил брови, как в коридоре у квартиры нервно мял край рубашки. Макс с какой-то смесью ужаса и злости на самого себя пытался переключиться на что угодно — отчёты, план действий, лицо Ландо, — но всё возвращалось к одному и тому же. Это казалось чем-то за гранью допустимого, чем-то, чего не должно было случиться ни в одной из версий его жизни. Однако ощущение было таким, будто эта ситуация уже давно не просто где-то в поле зрения, а внутри — вшита где-то глубоко, как метка, которую уже не отодрать. Главная проблема даже была не в самом факте. Где-то в глубине, почти шёпотом, он уже признал — он влюбился по уши. Беспокоило то, что он совершенно не понимал, что с этим делать. На одной чаше висело всё то, чем он был: полицейский под прикрытием, который оказался здесь, чтобы собрать достаточно грязи на «Ривьеру» и в частности на самого Шарля, чтобы всех разом упрятать за решётку. Отступать от этого плана он не собирался — слишком много сил вложено, слишком ровно стояли его личные границы и принципы, да и цена вопроса слишком велика. На другой чаше сидело что-то упёртое и живое, что категорически отказывалось мириться со сценарием, в котором «развязка» заключалась просто в наручниках и камере. Даже в мелочах всё переставало быть простым. Каждый раз, когда Шарль оказывался ближе, чем положено начальнику преступной структуры и оперативнику под прикрытием, сердце Макса захлёбывалось так, будто кто-то решил изнутри подпрыгивать и стучать о рёбра. Он ловил себя на том, что думал не про то, что сейчас стоило бы уточнить по делу, а про то, как бы ненароком не потянуться ближе, не коснуться плеча дольше, чем требуется. Шарль позволял ему быть рядом, доверял, подпускал к себе, но Макс едва ли мог всерьёз допустить, что для него всё это могло означать что-то ещё, кроме удобства. Для Шарля он видел два понятных статуса: полезный инструмент и собеседник, с которым комфортно и легко распутывать сложные узлы. Разумеется, были детали, которые не укладывались в сухое «только работа». Взгляд, задержавшийся на долю секунды дольше. Улыбка, мягче, чем для других. Внимание к его усталости, пара вопросов, сказанных как будто между делом, но слишком точных. Макс мог сходу придумать десяток рациональных причин этому, и все они аккуратно вписывались в рабочую плоскость: надо держать под рукой единственного человека, которому можно поручить расследование, важно укреплять его лояльность, важно, чтобы он не сломался. Он подозревал, что, возможно, сам не хотел видеть ничего, что выходило бы за эти рамки: стоило признать, что это больше, чем рабочий союз, и всё рухнуло бы куда трагичнее и больнее. Всё это холодная часть его головы понимала прекрасно. Она честно выписывала уравнение: он — коп под прикрытием, Шарль — не коронованный босс наркосети. Любое движение в сторону лично-переживаемого — мина под всей операцией. Но внутри было ещё что-то, что отказывалось считать цифрами. Что-то тёплое и упрямое, что вообще не желало укладываться в график, и, судя по всему, у этого «что-то» уже было своё мнение. К счастью, пока на данный момент все эти внутренние перепалки имели ограниченный вес. В первую очередь Макса по-прежнему занимал вопрос очень конкретный: когда, наконец, придут записи с камер и хоть какая-нибудь внятная информация от Оскара и Джорджа.  Там, за пределами «Ривьеры», жизнь продолжала идти по служебным рельсам. Оскар занимался тем, чтобы выбить разрешения на доступ к частным камерам домов, которые стояли ближе всего к складу. Государственные камеры фиксировали всё слишком далеко — на других улицах, на других перекрёстках, и по ним можно было только гадать: вот здесь проскочила машина Ландо, а где она была следующие десять минут, непонятно. Максу нужны были такие записи, где машина не растворялась между кварталами, а хотя бы несколько кадров подряд проходила через один и тот же сектор — чтобы видеть не только факт присутствия в районе, но и примерную динамику. Кроме того, он сразу сообщил Дэну точку, куда, по инструкции Шарля, «псы» должны были оттащить тело Андреа. Дальше уже включилась другая машина: по словам Дэна, полиция сработала быстро и забрала труп на вскрытие с нужного места без лишних хлопот. Макс прекрасно понимал, что шанс найти камеру, которая смотрела бы прямо на вход склада и честно записала момент, когда кто-то входил или выходил, ничтожно мал. Поэтому рассчитывать стоило хотя бы на то, что эксперты по относительно свежему трупу дадут максимально точное время смерти. Тогда можно будет уже не «на ощущениях» прикидывать, где кто мог оказаться, а сверять минуты: в какой точке города во сколько засветились машины Шарля и Ландо, где включались телефоны, какие камеры их цепляли хотя бы по периметру. Он был более чем уверен, что в отделе вся эта работа кипела — Оскар выжимал из камер максимум, Джордж копался в протоколах, патологоанатомы крутили свои часы смерти. А сам был вынужден делать то, что ненавидел больше всего: ждать. Ждать и параллельно продолжать жить внутри «Ривьеры» — присматривать за Шарлем, чтобы тот не рухнул окончательно, и по возможности не попадаться лишний раз на глаза Ландо, который с каждым днём, судя по тону и взглядам, только сильнее закипал от ярости на «предателя, что пропагандировал версию про Ландо, убившего Андреа». К сожалению, как бы Макс ни пытался свести пересечения с Ландо к минимуму, превратиться в призрака у него не получалось. Дела в «Ривьере» крутились по своим маршрутам: днём доки с Эсти, шум погрузчиков, запах солёной воды и топлива; ближе к вечеру — Скудерия с её коридорами, где каждое эхо шагов теперь ловили внимательнее обычного.  Ландо всплывал в этих местах, как будто был частью пейзажа: то переговаривался с кем-то у ворот, то маячил у машин, то появлялся в коридоре в тот самый момент, когда Макс выходил из кабинета. Приходилось заранее высчитывать траектории: заметил знакомую фигуру — нашёл себе срочное занятие в другой части помещения, сменил направление, пересёкся с кем-то из людей Вассёра и завис в стороннем разговоре, только бы пройти мимо. Любая лишняя перепалка грозила тем, что на них могли обратить внимание, и Макс совершенно не планировал этого допускать. Но одно он просчитал плохо: если Ландо вбивал себе в голову, что ему нужно до кого-то докопаться, он находил способ, сколько бы раз его ни обходили стороной.  Со смерти Андреа прошла всего неделя, а Ландо успел попытаться перехватить его по меньшей мере раз десять; Макс уже почти автоматически отмечал, как часто ловил на себе этот цепкий взгляд, и держался за мысль, что вот-вот Оскар с Дэном закончат работу с камерами и дадут хоть что-то конкретное. Те молчали, но он сознательно не выходил на связь первым: знал, что как только у них появится более-менее чёткая картинка, его уведомят сами. Ему нужны были эти данные хотя бы для того, чтобы наконец честно признать, в чью сторону смотреть, а не крутить в голове бесконечные варианты одной и той же сцены.  Ландо же ничего ждать не собирался — к Шарлю он теперь полезть не мог, после разборок в кабинете Вассёра ему очень доходчиво объяснили, чем могут закончиться нападения на правую руку Шефа, даже если ты уверен, что прав. Зато Макс оставался вполне досягаемой целью, и в какой-то момент стало очевидно, что злость Ландо сместилась именно на него. В один из вечеров эта смещённость буквально материализовалась на парковке перед домом Шарля. Макс привычным маршрутом доехал до нужного подъезда, заглушил двигатель, на секунду остался сидеть за рулём, давая себе время выдохнуть после доков, а потом выбрался из машины, хлопнув дверцей так, что звук глухо отозвался по округе.  Воздух был сырой, от асфальта под фонарями шёл тусклый блеск, легонько тянуло бензином и тёплой пылью. Он уже на автомате накинул капюшон, захлопнул машину и шагнул в сторону входа, когда взгляд зацепился за фигуру у соседнего автомобиля. Ландо стоял, прислонившись к капоту, руки скрестил на груди, голову чуть наклонил, и вся его поза выражала то ленивое ожидание, за которым обычно скрывалось что-то куда менее безобидное. Если бы Макс заметил его ещё из салона, он бы, скорее всего, просто завёл мотор обратно и поехал домой, но момент был упущен — теперь оставалось только идти вперёд, как будто так и задумано. Он попытался сделать вид, что ничего особенного не происходило, и продолжил шагать в сторону подъезда, но Ландо отлип от машины и двинулся навстречу, перехватывая траекторию уверенно, почти неторопливо. — А я всё думал, куда ты из доков всё время так поспешно убегаешь, — хмыкнул он вместо приветствия, останавливаясь на расстоянии пары шагов. — Гнёздышко с Перси свили? Тон был насмешливым, но в голосе звенела напряжённая сталь. — Прекращай, — Макс ответил ровно, не сбавляя шаг, и уже почти миновал его, когда Ландо сделал полшага вперёд и встал прямо перед ним, перекрыв дорогу корпусом. Свет фонаря падал ему на лицо под скользящим углом, вытягивал тень от переносицы и делал взгляд ещё более жёстким. — Да ты хоть понимаешь, что происходит? — рыкнул он, зло глядя в упор. — Перси застрелил Андреа, а теперь делает себе алиби за счёт тебя! Думаешь, это хорошо для тебя закончится? Он же потом, если прижмёт, на тебя это всё скинет. От слов ощутимо запахло перегретым металлом — злость Ландо чувствовалась почти физически. — Перси не убивал Андреа. Он был мёртв, когда мы пришли, — Макс упрямо повторил привычную формулировку. Внутри при этом тут же отзывалась тихая поправка: правдой в этом предложении была только вторая половина. Да, когда они оказались у тела, Андреа уже не дышал, но пришли они не вместе, и именно это зияло провалом в его собственной картинке. — А может, это ты его убил? — Ландо коротко хмыкнул и шагнул ещё ближе, сократив расстояние до почти неприличного. Макс инстинктивно отступил на полшага назад, понимая, что конфронтация ему сейчас не нужна, но остановить её уже не мог. — Ты же теперь к Перси по первому свисту носишься. По его стопам пошёл, да? Он трахался с Карлосом за место, а теперь ты решил тем же путём? Где-то под диафрагмой будто отдельно от всего организма что-то дёрнулось и закипело. Сам по себе факт, что Ландо продолжал гнуть линию про то, что Шарль спал с Карлосом ради места, Макса бесил ещё раньше — одинаково и цинизмом, и тем, насколько легко эта версия ложилась в головы людей. Но сейчас сверху легло другое: в этой картинке Шарль выглядел как человек, который был способен предлагать Максу должность за постель, а Макс — как тот, кто с готовностью соглашался и бегал потом по первому свистку. Этот образ вдруг стукнул в висок чем-то унизительным и для него самого, и для Шарля одновременно. — Ты понятия не имеешь, что происходит, — сквозь зубы процедил Макс и попытался оттолкнуть Ландо плечом в сторону, чтобы пройти дальше. Тот качнулся, но тут же пошёл следом, словно специально не давая разорвать контакт. — Думаешь? — он почти дышал Максу в шею. — Ты же каждую ночь к нему бегаешь как верная собачонка. Должно быть, трахается он обалденно, раз ты готов прикрывать… Макс развернулся так резко, что асфальт коротко хрустнул под подошвой. Кулак взлетел сам по себе, раньше любой мысли, и вмазал Ландо по лицу с той сухой отдачей, от которой в пальцах отозвалась тупая боль. Того откинуло назад, он качнулся, но устоял, и, не произнеся ни слова, рванул в ответ, вбивая свой кулак в скулу Максу. Удар взорвался в голове белой вспышкой, мир на секунду качнулся, но он удержался на ногах, шагнул вперёд и навалился всем весом, сбивая Ландо на асфальт и садясь сверху, пока тот не успел вывернуться. Кулаки полетели по чужому лицу быстро, почти без прицела — злость, набирающаяся в нём уже много дней, нашла самое примитивное, но доступное русло, чтобы вырвался наружу.  По правде говоря, сам Макс до конца не понимал, какая именно часть его взорвалась. То ли сам факт, что Ландо всерьёз допускал, что Шарль мог с кем-то торговаться телом за власть. То ли то, что столь же легко допускал, будто и Макс был готов на подобную сделку. То ли всё это время внутри тихо нарастало что-то невнятное, но бурлящее от попыток то оправдать Шарля, то устаканить в голове мысль, что он уже давно не тот мальчишка, который опаздывал к ним во двор из-за сольфеджио, и от этого контраста становилось только хуже. Возможно, его бесило ещё и то, что Ландо был уверен: они спали, а Макс знал — до такой точки они не дойдут никогда; и это знание тоже колотилось внутри глухой злостью, потому что неважно, нравился ему Шарль или нет, и даже неважно, нравился ли он сам Шарлю. Он кристально чисто понимал: один — грёбаный полицейский под прикрытием, второй — грёбаный преступник. Между этими позициями не было места нежным чувствам и страстным ночам. Ландо отбивался не вслепую — прикрывал голову, пытался подцепить Макса ногой, но тот удержался, выгрызая себе ещё пару секунд преимущества. В какой-то момент он всё же заметил, что противник уже дышал тяжело, из носа текла кровь, вокруг глаза растягивался свежий синяк. Это неожиданно, как холодная вода, обрубило серию ударов. Макс застыл, всё ещё сидя на нём сверху, чувствуя, как плечи ходили от собственного дыхания. Ландо, конечно, был отличным бойцом — глава охраны не мог быть другим, — но Макса учили не улицы. Его учили по-другому — профессионально, с упором на контроль и быстрое подавление. — Я не сплю с ним, — выдохнул он наконец, всё ещё нависая над Ландо. Голос звучал хрипло, но ровно. — И ни я, ни он не убивали Андреа. И хожу я к нему, потому что мы продолжаем искать ёбаную крысу, потому что на твоего Андреа ничего дельного мы так и не нашли. Сказав это, он резко поднялся на ноги, заставляя себя сделать шаг назад и выровнять дыхание. Грудная клетка всё равно тяжело ходила, будто он отработал полчаса спарринга. Ландо медленно сел, мотнул головой, потом вытер кровоточащий нос краем рукава и глянул на Макса исподлобья — взгляд был не только злым, но и чуть оценивающим, будто он что-то для себя проверил и получил ответ. — Личная ищейка, получается? — усмехнулся он, сплёвывая кровь в сторону. — Ага, — Макс чуть наклонился, глядя сверху вниз, позволяя холодку вернуться в голос. — И если ты хоть кому-то об этом скажешь, я клянусь, никому не придётся гадать, кто пристрелил тебя. Сказав это, он выпрямился окончательно и только теперь по-настоящему ощутил, как тянуло кожу на скуле и как жгло костяшки под засыхающей кровью. Худи, в которую он был закутан, выглядела так, будто он только что разделывал тушу в мясной лавке: пятна размазаны по ткани, где-то алели свежо, где-то уже темнели. — Чёрт, — выдохнул он, машинально проведя рукой по лицу и глянув на перепачканные пальцы. Немного покачнулся, едва не потеряв равновесие, и снова перевёл взгляд на Ландо. Тот, в отличие от него, никуда не торопился. Сидел на асфальте, уставившись куда-то чуть мимо, и выравнивал дыхание, как человек, которому только что сначала дали по голове, а потом подарили минуту тишины — в целом даже близко к правде. В этом было что-то непривычно растерянное, и Макс неожиданно поймал себя на мысли, что снова оценивал — мог ли такой человек хладнокровно выстрелить Андреа в голову. Либо Ландо искренне верил, что за всем стоял Шарль, — а, возможно, и Шарль на пару с Максом — либо бесстыдно и упорно хотел, чтобы Макс наконец перестал прикрывать Шарля и повернул подозрение в подходящую Ландо сторону. Мысли рискованно пошли по привычному кругу, и Макс чуть тряхнул головой, тут же почувствовав, как больно отозвалась ушибленная скула. Такими темпами он действительно превращался в какую-то кривую копию Шарля: перебирал каждую деталь, каждое слово, каждую интонацию, до тех пор, пока вместо ответов не оставались только новые вопросы. В глубине души он понимал: скорее всего, у происходящего было до нелепого простое объяснение, которое просто ещё не оказалось у него перед глазами. Рука сама опустилась вниз, ладонью вверх — жест предлагал без слов. Ландо коротко взглянул на него, удивился, наверное, самому факту предложения, но гордость изображать не стал: перехватил ладонь крепко и позволил вытянуть себя на ноги. — У тебя вода есть? — бросил Макс, отряхивая плечо и снова пытаясь вытереть кровь с пальцев о край худи. Ландо только кивнул и направился к машине, припаркованной в паре мест от них. Багажник щёлкнул, крышка поднялась, открывая привычный для него «набор выживания»: канистры, тряпки, большие пластиковые бутылки. Воду он возил всегда — пятилитровки, с неудобными ручками, но незаменимые, когда надо что-то срочно отмыть: кровь, грязь, следы, о которых лучше не вспоминать. Что именно было в канистрах, Макс предпочёл не уточнять; керосин, бензин или что-то ещё — сейчас это не имело значения. Ландо молча открутил крышку, наклонил бутылку и полил воду на руки Максу. Та стекала холодными потоками, смывая алые разводы с кожи и залезая под манжеты. Макс вслепую умыл лицо, чувствуя, как стекло по подбородку и шее, как щипало свежий ушиб. Худи всё равно осталась испачканной, но её можно было хотя бы вывернуть наизнанку и сделать вид, что так и задумывалось. Спросить у Ландо сменную чистую вещь «до завтра» его язык не повернулся. Закончив с собой, он забрал бутылку и наклонил её так, чтобы ровная струя ударила в асфальт перед ними. Ландо подставил руки, смыл кровь с пальцев и ладоней, потом пару раз плеснул на лицо. С него тут же потекла мутно-красная вода, полосами заливая и одежду, и землю под ногами. — Нормально ты меня разукрасил, — хмыкнул он, чуть шмыгнув носом и пробуя осторожно вдохнуть. — Ты бы неплохо к нам вписался. Жаль, я чужих псов не беру. Макс едва заметно дёрнул уголком губ — не то улыбка, не то нервный тик — и закрутил крышку обратно, когда тот закончил. — Будто бы я к тебе пошёл, — сухо ответил он, позволяя себе всё-таки уколоть в ответ. — Как ты там говорил? Псы умные и верные? Считай, я верный и у меня уже есть хозяин. Ландо чуть вскинул бровь — то ли от удивления, то ли от того, что услышал это признание так прямо, — а потом всё-таки коротко рассмеялся, выдыхая через разбитые губы. — Понял, — кивнул он. Макс поставил бутылку на край открытого багажника и, не оглядываясь, направился к подъезду. Ландо проводил его коротким взглядом, рвано выдохнул, как будто сбросил с себя лишний груз, и уже себе под нос буркнул: — Не трахаются они, конечно, — после чего резко захлопнул багажник. В лифте Макс замер напротив зеркала и пару секунд просто смотрел на своё отражение. Лампа над головой жужжала, добавляя к общей картине без того не самый приятный фон — кровь с лица он смыл, но синяк на скуле уже начал проступать грязно-синей тенью, обещая к утру превратиться во что-то особенно эффектное. Ткань худи, благодаря его собственным попыткам отмыться, была перепачкана так, будто он искупался в кровавой луже — следы от своих же костяшек, от крови из носа Ландо, которая брызнула почти картинной струёй. На секунду промелькнула мысль просто не идти. Написать, что не мог, что задержался где-то, что появились дела — вариантов было достаточно, особенно учитывая, что все эти вечерние визиты чаще исходили от него самого, а не по прямой просьбе Шарля. Он тяжело выдохнул, скинул капюшон и в итоге только снял худи, вывернул её наизнанку и натянул обратно. Вид всё равно оставался побитым, но хотя бы не таким демонстративно кровавым. Если что — можно было отшутиться: упал, не вписался в поворот, ударился о дверной косяк. Такие отмазки люди придумывали постоянно, и большая часть людей их охотно принимали за чистую монету, лишь бы не лезть в чужие проблемы. Эти мысли крутились в голове до самого выхода из лифта и ещё пару секунд в коридоре перед дверью. Внутри гулко отзывалось уставшей пульсацией: он слышал собственное сердце почти так же отчётливо, как жужжание той яркой лампы. Наконец он решился, поднял руку и нажал на звонок. Раз. Другой. В ответ — тишина. Из окон с улицы он видел свет: значит, Шарль был дома, и, насколько Макс помнил, знал, что тот заедет. Брови сами собой съехались к переносице, в груди расползлось тугое напряжение. Почему он не открывал? Макс достал телефон, быстро набрал сообщение — одно, второе. Ждал. Минута, другая. Попробовал позвонить ещё раз — безрезультатно, трель уходила в пустоту. Мысли дернулись в сторону той парковки этажом ниже: Ландо уже какое-то время прекрасно понимал, что Макс по вечерам ходил к Шарлю, и знал, что делал он это после смены в доках. Подозревал, что делал не просто так, а потому, что спал с ним. Комбинация этих фактов, наложенная на его ярость из-за смерти Андреа, выглядела слишком тревожно. Если вдруг в истории с Андреа действительно виноват был не он, это открывало ещё один вариант: он приехал сюда не только подкараулить Макса у подъезда, но и, возможно, заглянуть выше. Внутри у Макса всё резко сжалось, как будто кто-то сдавил его изнутри ледяной рукой. Он не стал больше ждать. Пальцы сами схватились за ручку, дёрнули, толкая дверь вперёд, — та поддалась слишком легко, без привычного щелчка замка. Он почти влетел в гостиную, не успев толком осмыслить, что видел. Квартира встретила его мягким полумраком: свет основной люстры был выключен, горела только лампа у окна, давая тёплое, жёлтое пятно, от которого расходились длинные тени от мебели. Воздух пах бумагой, чуть выдохшимся кофе и тем особым тихим теплом, которое Макс уже привык здесь ощущать. На журнальном столике лежали папки, распечатки, какие-то скреплённые листы со сводками. Шарль лежал на диване без движения, немного перекосившись к спинке, так что плечо утонуло в подушке, на груди неровной стопкой расползлись бумаги, а опущенная вдоль тела рука свисала с края, пальцы едва заметно тянулись к полу, словно не успели долистать до следующей страницы. Макса как будто кто-то толкнул в спину — он рванулся вперёд, едва не падая на колени, и тут же потянулся рукой к чужой шее, пытаясь нащупать пульс. Под пальцами была тёплая кожа, мягкий изгиб между мышцей и челюстью. Он даже не успел сосредоточиться на счёте, как Шарль сонно что-то выдохнул, неразборчиво, как бывает, когда слова ещё не отделились от сна. Чуть повернул лицо в его сторону, морщась, но глаз так и не открыл; ресницы дрогнули и снова застыл в том же положении. Волна облегчения прокатилась по телу с такой силой, что у Макса на секунду подкосились плечи. Воздух вышел из него резким, почти смешным выдохом, рука сама по себе расслабилась, и пальцы, ещё секунду назад сжимавшие кожу в попытке поймать сонную артерию, просто остались лежать там, ощущая устойчивое, спокойное биение где-то под подушечками. Тепло под ладонью казалось почти нереальным фоном после всей той картины, что успела мелькнуть в голове за несколько секунд до этого. С одной стороны, он был невероятно рад, что Ландо, по крайней мере, оказался достаточно благоразумным, чтобы не пытаться вломиться сюда и мстить Шарлю за Андреа. С другой — от этого открывались ещё более неприятные вопросы. С Ландо вполне можно было ожидать импульсивного поступка, который потом перевернул бы ему жизнь. Его темперамент вполне вписывался в такую картинку, и от этого она казалась  вполне убедительной. Теперь же, осознавая, насколько легко было попасть в квартиру — дверь не была заперта на замок, звонки не разбудили Шарля, — странным казалось как раз то, что никто этим не воспользовался. От этой мысли ниточка подозрений снова поползла назад, к изначальной версии, где стрелял всё же не он. Макс недовольно выругался себе под нос, поймав себя на том, что вновь начинал раскладывать чужие мотивы, вместо того чтобы зафиксировать главное: Шарль был жив, цел, просто окончательно вымотанный, и отключился раньше, чем Макс успел добраться. Всё остальное можно было отложить хотя бы на пару часов. Он осторожно убрал руку с его шеи, поднялся на ноги и, чуть наклонившись, начал аккуратно сгребать бумаги, которыми того засыпало. Листы шуршали под пальцами, некоторые были помяты, на одном чернила растеклись у края, будто Шарль пытался водить ручкой, когда глаза уже закрывались. Макс собрал этот хаос в одну аккуратную стопку, выровнял края, переложил на кофейный столик, чтобы ничего не съехало на пол. После этого вернулся к дивану, привычным движением снял плед со спинки, расправил его, встряхнул и осторожно накинул на спящего. Ткань мягко легла на плечи и грудь; он подправил край у ног, убедился, что тот укрыт целиком. Шарль что-то невнятно промычал, чуть пошевелился, перехватил плед одной рукой и подтянул ближе к подбородку, устраиваясь удобнее и никак не реагируя на присутствие Макса. Он задержал взгляд на его лице чуть дольше, чем позволяли бы любые разумные границы: на расслабленных чертах, на тени от ресниц, на лёгких полосках усталости между бровей. Слишком много всего кипело в голове, чтобы пытаться это разбирать прямо сейчас. Потом он опустился на пол перед журнальным столиком, подогнув ноги и устроившись так, как привык за последние дни. На столе его уже ждала новая порция бумаг — сводки, отчёты, какие-то пометки от Ландо, которые Шарль перекладывал из стопки в стопку в поисках хотя бы одного паттерна. То, что один из них наконец позволил себе — хотя, вероятно, всё же не по своей воле — отдохнуть, совсем не означало, что работа исчезла. Это значило только то, что часть её мог взять на себя Макс, пока в квартире стояла эта редкая, вязкая тишина, нарушаемая разве что шелестом страниц да ровным, размеренным дыханием со стороны дивана.