Hey, Mr. Policeman

Влажные фантазии Макса о том, как он отоспится минимум полдня, накрылись уже ранним утром, когда телефон завибрировал от звонка Юки. Тот говорил быстро, сбивчиво, на нервах, и, ничего толком не объяснив, требовал, чтобы Макс срочно явился в порт. Макс в порту, в доках, в Скудерии и вообще где бы то ни было появляться не собирался — тем более с таким лицом. Но в голосе Юки реально звучала паника, и Макс, допуская, что могло случиться что-то серьёзное, плеснул в лицо холодной воды, посмотрелся в зеркало на своё наполовину опухшее, наполовину посиневшее отражение, хмыкнул и всё-таки поехал. Оказалось, что паниковал он зря и, по большому счёту, мог бы смело послать Юки искать кого-нибудь другого. Значительная часть времени ушла вообще не на разгребание проблемы, а на бесконечные «что с тобой произошло?», вздохи, аханья и извинения со стороны Юки, который только и повторял, что если бы знал, в каком тот состоянии, ни за что бы его не дёрнул. Сам сбой был не смертельным — у Юки, как обычно, не сходился штат. Причина, правда, настораживала. С утра Шарль должен был передать в порт грузовые ордера, но, как сообщил Пьер, ни в Скудерии, ни где-либо ещё он так и не появился. Пьер передал, что Шарль заболел и лежал дома с температурой. Юки идиотом не был: вид Макса с разукрашенным лицом в тот же день прозрачно намекал, что «болезнь» у Шарля вполне могла иметь похожую природу, но расспрашивать он благоразумно не стал. Из-за того, что ордера не пришли вовремя, Юки не смог с утра нормально раскидать людей между портом и курьерской развозкой, и ему срочно нужны были быстрые и надёжные руки. В его личном списке «быстрых и надёжных» первым значился именно Макс. Однако, уже приглядевшись к нему внимательнее, Юки тут же попытался развернуть: сказал, чтобы тот шёл домой, что разберётся как-нибудь сам, и вообще «о таком надо предупреждать» или хотя бы «тоже свалить на температуру».  Про «температуру» Макс даже не стал ничего уточнять — и так было понятно, откуда у смышлёного Юки эта версия оправдания, — но раз уж он всё равно приехал, Макс только отмахнулся и заявил, что доработает. Голова по-прежнему кружилась, но он прикинул, что провести пару рейсов на лодке туда-обратно по фактически прямой линии он в состоянии. Не обязательно в этот раз, как обычно, нестись мимо третьего буя без торможения, можно и спокойнее. Юки по итогу он действительно выручил, и тот был настолько благодарен, что чуть ли не кланялся ему, как принято у него на родине. Макс только махнул рукой и постарался как можно быстрее улизнуть из порта. На качке его мотало ужасно, будто он был на лодке впервые, да и ещё и с морской болезнью: стоило отойти чуть подальше, как его вывернуло прямо у ограждения за пределами территории — организм избавился от торопливо выпитого утреннего кофе. За это уже стоило отдать себе должное: начинать утро с кофе при вероятном сотрясении было, мягко говоря, спорной идеей. Обратно он всё равно пошёл пешком, оставив машину в покое — лезть ещё и за руль после морского плавания в подобном состоянии казалось уже совсем безрассудством, несмотря на то, что до порта доехать он как-то всё же умудрился. Медленным пешим ходом и после изнурительных нескольких часов в порту до дома он дополз только ближе к полудню, рухнул на кровать и снова провалился в те же круги мыслей о вчерашнем и о Шарле. То, что Шарль предпочёл не показываться с разбитым лицом, Макса не удивило. Тот в принципе редко оказывался там, где можно получить по морде, и уж точно не хотел светить тем, что кто-то его всё-таки ударил. Любое такое появление требовало объяснений, а значит — сочинения правдоподобной сказки. Всё усложнялось тем, что и у Макса лицо смотрелось примерно так же. Если бы они в один день объявились в Скудерии оба, было бы очевидно, что свои боевые «украшения» они заработали в одном месте. Даже если придумать версию, что они якобы разошлись в обучающем спарринге и Ландо — великий мастер рукопашного — криво ими командовал, выглядело бы это смешно и неубедительно. Допустить мысль, что кто-то из подчинённых ударил самого Шарля, было ещё хуже — на такую почву лучше вообще не ставить ноги. Поэтому выходило логично: раз Макс, разукрашенный, засветился в порту, слух дойдёт до Шарля, тот сопоставит факты и тем более не сунется наружу, пока не приведёт лицо в порядок. Насколько сильно тот пострадал, Макс, по сути, не знал. Тогда всё лицо у Шарля было залито кровью, и, помимо очевидно разбитого носа, разглядеть что-то ещё было сложно. Если всё ограничилось только носом, а дальше ещё подключились любимые Шарлем целебные мази, жить было можно — восстановится быстро. Если же под этим слоем крови скрывалось ещё что-то, чего Макс не успел заметить, то когда тот решит, что может снова показаться в Скудерии, было уже большой загадкой. Ясно было другое: пока Шарля нет в офисе, лежащие на нём дела перекладывались закономерно на Пьера. С одной стороны, удобно — Пьер и так во всём участвовал. С другой — Макса это тревожило. Он понимал, что Пьер наверняка в курсе, что Шарль не с температурой валялся, и будет возить ему бумаги домой на сверку, но сам факт: кабинет пуст, хозяина на месте нет, контроль ослаблен. Для крысы это почти подарок. Особенно если крыса и есть Пьер. Если же Пьер знал, что с Шарлем случилось что-то вроде драки, а потом выяснит, что Макс разгуливал в таком же состоянии, то чёрт его знает, к каким выводам он мог прийти и как ими воспользоваться, если действительно окажется тем, кого они всё это время искали. Да и рано или поздно до крысы дойдёт новость, что один из её мелких посыльных вдруг пропал. Макс пытался себя убеждать, что, возможно, дальше это уже не его заботы. Крысу всё равно нужно найти, но Шарль до сих пор с ним не связывался, никаких новостей через Ландо не передавал, хотя тот наверняка уже отчитался, что нашли у трупа и в тайнике. Значит, расследование, по крайней мере в той части, где был задействован Макс, могло временно зайти в тупик или ещё хуже — не временно. Он не хотел делать выводы раньше времени, но слишком хорошо знал: в любой другой ситуации Шарль уже трижды нашёл бы способ донести до него все обновления. Тем более сейчас, когда сам он не выходил, а Максу нужно было продолжать таскаться по делам. Логичнее всего было бы задействовать именно его — держать ухо востро в Скудерии, присматривать за Пьером, Лэнсом, Вассёром, пока хозяин кабинета на больничном. И всё равно — тишина. Макса, впрочем, больше всего цепляло даже не это. Он мог понять, почему Шарль не хотел ему писать. Мог понять, почему не выходил из квартиры. Но одно не укладывалось в голове: как он вообще допустил такую небрежность с грузовыми ордерами. Зная Шарля, тот физически не мог просто «забыть». Даже на фоне ночи, закончившейся кровью и криком. Точно так же, как он сумел в итоге передать через Пьера послание о том, что не появится, и всё-таки отдать ему документы позже — тот же путь был доступен и ночью. Шарль мог поднять Пьера в любое время, сунуть ему пакет с бумагами и спокойно провалиться обратно на подушку. Но он этого не сделал. И как бы Макс ни пытался себя одёрнуть и не раскручивать лишние теории, мысль о том, что где-то в этом звене с ордерами спрятано что-то ещё, не уходила. У Шарля такие проколы просто так не происходили. К счастью, долго гонять себя по кругу он не мог чисто физически. Сотрясение и в целом вымотанное состояние после бессонной ночи, раннего подъёма и морской качки сделали своё дело — он вырубился до самого вечера. Сон был беспокойный, но спасительный, и Макс поначалу свято верил, что этого будет достаточно, чтобы в ближайшее время оклематься. В следующие пару дней, несмотря на паршивое самочувствие, он всё же доползал до доков. Эсти чуть ли не с порога гнал его домой, ворчал, что «нечего тут сидеть с таким видом», но Макс упрямо оставался и продолжал возиться с бумагами. Дома он готов был лезть на стену. Там было слишком тихо, слишком пусто, и мысли моментально начинали ходить по одному и тому же кругу — от «всё кончено» до «может, ещё нет». В доках, среди таблиц, накладных и цифр, мозг был занят. Ему проще было считать грузы и проверять подписи, чем снова и снова представлять, как Шарль один, с разбитым лицом, лежал дома, так же ощущая, как гудела голова. Макс понимал, что когда Шарль вернётся, разговор неизбежен. Возможно, он зря уже мысленно ставил точку. У того будет время остыть, переварить, перестать прежде всего злиться на него. Но это не отменяло того, что сейчас, в промежутке, он жил где-то между надеждой и ощущением, что всё уже обрушилось. И проще всего было пережидать этот промежуток не в четырёх стенах собственной квартиры, а за столом в доках, среди чужих счетов, где чувства хотя бы на время растворялись в рутине. Как примерный работяга, он даже не пытался откосить от своей вечной повинности таскать бумаги Лэнсу. Ближе к вечеру забирал у Эсти пачку заполненных форм, подкладывал к ним свои и шёл в Скудерию.  Там без Шарля словно поменяли воздух. Формально всё оставалось как прежде: те же лица, те же звуки, тот же бар, счета, музыка. Но для Макса сама атмосфера была другой, как будто из помещения вынули что-то важное, и теперь всё звучало глуше. Он вполне отдавал себе отчёт, что это ощущение было сугубо его — в первую очередь от того, что он три дня не видел Шарля и три дня подряд толком не давал своему организму прийти в себя. Тело реагировало по-своему: стоило резко повернуть голову, всё чуть уезжало в сторону, перед здоровым глазом вспыхивали искры, а второй глаз по ощущениям становился только хуже. Отёк продолжал набирать обороты, кожа вокруг глазницы цвела целой палитрой — от свежего красного до густо-бордового и уже намечающегося фиолетового. Казалось бы, взрослый мужик, полицейский, которому в академии объясняли, как себя латать в полевых условиях, но внутри упрямо сидел тот самый ребёнок, который убеждал: мазать это чем-то не обязательно. Синяк всё равно сойдёт, отёк сползёт, организм умеет регенерировать без посторонней помощи. Держать в чистоте, изредка прикладывать что-то холодное — максимум программы. Иногда он понимал, что это, возможно, глупо, но переломить себя не получалось. Во-первых, он искренне не хотел возиться с «этой ерундой», во-вторых, намеренно забивал день работой так, чтобы времени на заботу о собственном лице просто не оставалось. В конце концов, раньше проходило — пройдёт и сейчас. В академии и на первых годах работы он вляпывался и в худшие истории, шишек набивал достаточно, но в этом и заключался главный опыт. В Скудерии он по привычке не просто сдавал бумаги и исчезал, а внимательно отмечал всех и всё вокруг. Если Лэнса сразу не видел, оставлял папку Пьеру, но при этом всё равно фиксировал, кто где стоял, кто с кем шептался, кто с какими папками заходил и выходил.  Казалось бы, Шарля не было всего три дня, а он сам приходил сюда лишь второй день подряд, но уже успел наслушаться нелестного ворчания от Вассёра — тот громко вспоминал «былое время», когда никакие сопли и больное горло не были поводом сидеть дома: останавливала только пуля между глаз, всё остальное — пустяки. Можно и с переломанными ногами, и с вывёрнутыми пальцами, и уж точно с «жалкой температурой». При этом Вассёр с некоторым уважением поглядывал на Макса, видя, в каком состоянии тот ходил, и подталкивал локтем Лэнса: мол, гляди, вот это наш человек. Лэнс, как водится, ничего не комментировал, сохраняя свою привычную тихую беспристрастность, но Макса сам факт забавлял. Было ощущение, что после смерти Андреа Вассёр отчаянно искал себе новую «подружку для сплетен» и примерял на эту роль то слишком без эмоционального Лэнса, то слишком занятого Пьера.  Пьер почти не вылезал из кабинета Шарля: сидел там, заваленный бумагами, бесконечно созванивался с поставщиками и, судя по всему, основательно занимался той крупной поставкой, которую когда-то сдвинули из-за смерти Андреа. Видимо, дальше откладывать было нельзя, даже при отсутствии Шарля, и теперь всё это висело на нём. Параллельно он постоянно дёргал к себе Лэнса, чтобы пересчитать цифры и уточнить детали бухгалтерии — что и как лучше заполнить.  Макс за этим наблюдал с привычной придирчивостью. Ничего выдающегося он так и не выцепил, но при этом считал необходимым, пока Шарля нет, хотя бы примерно держать в голове текущий расклад. Крыса никуда не делась, кандидатов всё так же минимум трое, все трое у всех на виду и, по факту, сейчас деятельнее Шарля. Приходилось играть его роль — той самой тенью в Скудерии, которая всё видела.  За эти дни в клуб заглянул даже Алонсо — человек, которого Макс обычно встречал здесь подозрительно редко, хотя знал, что тот бывал довольно часто — наверное, просто графики постоянно расходились. На этот раз Алонсо явно пришёл по личному деловому вопросу: хотел обсудить с Шарлем семейные дела и зашёл к Пьеру, чтобы узнать, когда тот, наконец, поднимется с постели. Этот разговор Макс слушал особенно внимательно — именно там могла мелькнуть информация, которая его интересовала сильнее остальных. Сам он к Шарлю сейчас идти не мог. Если бы тот хотел его видеть, хотя бы чтобы послать к чёрту лично, уже связался бы. Но Шарль молчал третий день, и Макс логично решил, что соваться первым — плохая идея. К тому же если Пьер действительно ездил к нему домой, было бы крайне не кстати, если бы он застал там ещё и Макса. Пьер только коротко ответил Алонсо, что Шарль лежал с температурой под сорок и, скорее всего, ещё неделю будет приходить в себя. Для Макса это прозвучало почти как приговор: ещё по меньшей мере семь дней он будет гонять одно и то же по кругу, не имея возможности ни увидеться, ни нормально прояснить ситуацию. В тот вечер он задержался в Скудерии дольше обычного — и уже совсем не по собственной инициативе. Попытки работать с утра до ночи в текущем состоянии догнали его неожиданно быстро. Часа полтора он просидел за задним столиком, стараясь просто ровно дышать, потому что мутило так, что картинка плыла, как под водой. К нему несколько раз подлетал Олли, приносил стакан воды; Макс делал пару небольших глотков и отодвигал его, чтобы не спровоцировать очередной приступ — такую тактику Макс, похоже, выучил ещё с той ночи у Шарля, когда его выворачивало после метадона с кокаином. Сейчас парень суетился вокруг с искренним волнением, пытался хоть чем-то помочь, и Макс был благодарен, но в этот момент больше всего на свете хотел просто распластаться по столу, и чтобы его оставили в покое. Ещё сильнее он хотел телепортироваться в собственную кровать, но вариантов, кроме как доползти, не было. В таком состоянии его и нашёл Пьер — уже на выходе, по виду собиравшийся то ли домой, то ли к Шарлю, раз уж из портфеля торчала баснословно толстая кипа бумаг. Он остановился у столика и с полминуты просто молча смотрел на Макса, уткнувшегося лбом в прохладную полированную поверхность и подложившего руки под голову в качестве подушки. Тот собирался, набирал силы, чтобы наконец подняться, и так и оставался лежать. — Возьми завтра выходной, угробишь же себя, — почти мягко предложил Пьер. Про выходной Макс даже думать не собирался, но сил возражать не осталось. Пьер неодобрительно цокнул, подошёл ближе и крепко подхватил его под локоть.  — Идём. Подброшу тебя до дома. Макс поднялся, опираясь на него, и поплёлся к выходу. Подъём по лестнице наверх показался чистой пыткой, но глоток холодного воздуха с улицы хоть немного компенсировал те усилия, которые он вложил, чтобы вообще туда выбраться. Пьер молча довёл его до машины и распахнул переднюю пассажирскую дверь. Макс влез внутрь — скорее ввалился — и сразу откинулся назад. От лишних движений мутить стало сильнее, и он уже готовился к тому, что поездка получится похожей на ту, когда он ехал с Шарлем и изо всех сил сдерживался, лишь бы не заблевать салон. Усевшись за руль, Пьер первым делом открыл ему окно, видя, как Макс то бледнел, то зеленел. Макс потянулся к воздуху почти как собака, высовывая голову чуть ли не целиком наружу, жадно хватая прохладу большими глотками. — Мда, — пробормотал Пьер. — Был бы здесь Перси, тебе бы уже точно влетело за такое. Макс нервно усмехнулся.  — Мне уже, — хмыкнул он. Пьер и так наверняка давно сложил два и два и понял, что оба «украсились» в одном и том же месте, так что скрывать, что именно Шарль приложился к его физиономии, смысла не было. Машина мягко тронулась, Макс осторожно втянулся обратно в салон, но голову всё равно держал ближе к окну. — Это… сделал Перси? — голос Пьера звучал неподдельно удивлённо. Похоже, до этого он предполагал, что пострадали они вместе от чьих-то чужих рук. — А Перси ты ударил? Макс качнул головой и тут же пожалел: перед здоровым глазом вспыхнули яркие пятна. — Тогда за что он тебя? — Я был непослушным, — хихикнул Макс, чувствуя, как сознание плыло всё более зыбко и мысли формулировало кривее, чем хотелось бы. — После той твоей картины я бы предположил что-то не слишком приличное из-за такой формулировки, но подобные травмы — это уже совсем за гранью, — Пьер чуть улыбнулся, очевидно пытаясь разрядить обстановку, и Макс машинально поддержал смешком. — К тому же это не объясняет травмы Перси. Кто его так? Макс дёрнулся, бросил на него короткий взгляд, но Пьер продолжал смотреть на дорогу. Голова думала медленно, но достаточно, чтобы уловить главное: правду говорить нельзя. Это могло быть простым любопытством — не каждый день видишь своего босса избитым, да ещё на пару с подчинённым. А могло быть чистым профессиональным интересом: куда они вдвоём сунулись, что там кто-то осмелился ударить самого Шарля, а тот, в ответ на неповиновение, зарядил ещё и Максу. Раз Пьер спрашивал его, значит, от Шарля ответа он не получил — и от Макса тем более получать не должен. Понять это было проще простого, а вот придумать безопасный ответ — сложнее. Шарль мог себе позволить сухое «не твоё дело». Макс был в другой иерархической точке: Пьер стоял над ним, и просто отмахнуться было труднее. Сказать, что Шарль запретил обсуждать случившееся, — вариант, но слишком приманивающий внимание: сразу станет понятно, что они занимались чем-то, о чём остальным знать не положено. — Останови… — выдохнул Макс вместо внятного ответа. — Мне нужно… Пьер резко притормозил, и Макс распахнул дверь. Он даже толком не вылез — просто свесился наружу, заботливо позволяя желудку опустошить содержимое прямо на асфальт. — Извини, — буркнул он, выпрямляясь, — укачивает. Я лучше пешком дальше, спасибо. Не дожидаясь реакции, почти вывалился из салона, перешагнул через своё «последствие укачивания» и захлопнул дверь. — Точно сам доберёшься? Могу проводить, — крикнул Пьер через открытое окно, но Макс упрямо качнул головой.  — Сам. Настойчивость Пьера была завёрнута в идеальную доброжелательность, но всё равно ощущалась плотным облаком в воздухе. И всё же как же он был похож на человека, которому положено разводить щенков, а не числиться в списке подозреваемых на крысу. Чуть пошатываясь, Макс выбрался на тротуар и двинулся в сторону дома. К счастью, в Монако всё рядом, а Пьер высадил его достаточно близко к нужному району, и он кое-как дотащил себя до квартиры, по дороге почти не фиксируя, где именно сворачивал. Если честно, Макс подозревал, что даже пройди он весь путь пешком от самой Скудерии, в памяти это отложилось бы так же смутно.  В квартире по инерции добрался до ванной, быстро умылся, ополоснулся под душем — пока ещё хватало сил стоять — и сразу вернулся в спальню. Кровать приняла его мягко, рядом на пол он заранее водрузил таз, на случай если желудок решит продолжить забастовку. Лоб покрылся липкой испариной, пальцы дрожали, как при тяжёлом похмелье, да и состояние в целом было примерно таким же, только будто в несколько раз хуже. Стоило лечь, как комната закрутилась ещё сильнее, будто кто-то добавил оборотов, но всё равно это было легче, чем сидеть или ходить. Тело чувствовалось ватным, слабым, и он впервые за всё время по-настоящему пожалел, что не поехал проверять голову в травмпункт. Похоже, сотрясение оказалось куда серьёзнее, чем он изначально решил — Шарль тогда всё же вложился в удар от души, со всего размаха. Он прикрыл глаза, надеясь, что если уже не удалось остановить вертящуюся комнату, то хотя бы удастся вырубиться от усталости. На стене негромко тикали часы, настойчиво отмеряя секунды. Макс их не считал, но по ощущениям время тянулось бесконечно. Сон упрямо не приходил, голова гудела и будто не собиралась отключаться: организм был измотан до предела, а мозг находился в каком-то странном перевозбуждении и отказывался нажимать на кнопку «выкл». Невольно думалось, что это расплата за его вечное «пройдёт само, я крепкий» — так ему и надо за пренебрежение здоровьем. Сверху, сквозь привычный фон уличных звуков, вдруг пробилось чужое тук-тук. Сначала он не обратил внимания: после нескольких дней с больной головой любой звук с улицы казался громче, чем был, и мозг автоматом списал стук на соседей или какой-нибудь грузовик во дворе, но звук не исчез. Ритмичный, настойчивый. Макс со стоном разлепил веки, попытался сосредоточиться и понял, что стук явно шёл не снаружи. Вернее, снаружи, конечно, но ближе к его квартире, чем хотелось бы. Пришлось подниматься.  Он медленно выбрался из постели, нащупывая ногами пол, и вышел в коридор. Чем ближе он подходил, тем очевиднее становилось: стучали в его дверь. За время работы в Скудерии адрес Макса успело узнать немало людей — курьеры, некоторые «псы» Ландо, да и сам Ландо, разумеется. До кучи тот же Юки, который даже однажды заглядывал в гости. Но сейчас, исходя из свежих событий, он почти автоматически поставил на Пьера. Логика была простая: ответа в машине он так и не дал, от разговора открестился, воспользовавшись приступом тошноты, — Пьер мог решить, что недосказанное его не устраивало, и приехать за продолжением лично.  Макс медленно протащился по коридору, ладонью скользя по стене; коридор плыл волнистой дугой, как в кривом зеркале. Только добраться до двери оказалось отдельным квестом. На ручку он навалился почти всем весом, дёрнул — и полотнище отворилось. В проём, размытый в его единственном более-менее видящем глазу, вписался силуэт Шарля. — Привет, — прозвучало тише обычного. Макс машинально распахнул дверь пошире, пропуская в квартиру полоску тусклого коридорного света. Жёлтая полоса скользнула по его лицу — и в ту же секунду глаза Шарля расширились. Он даже не подумал ждать приглашения: шагнул внутрь, рывком захлопнул дверь. Макс от неожиданности только отшатнулся, не успев толком понять, радоваться, пугаться или вежливо попытаться потребовать не нарушать границы личного пространства. Ступни под ним поехали, тело занесло в сторону, но Шарль уже был рядом, перехватывая его за талию. — Блядь, ты что совсем за собой следить не умеешь? — выдох сорвался резче, чем, наверное, задумывался. Интонация была злой, раздражённой, но Макс цепляться к ней не стал. Единственное, чего он сейчас отчётливо хотел, — снова лечь. Если для этого Шарль тащил его в сторону комнаты, значит, всё шло как надо. Матрас принял его так мягко, почти с нежностью, что он тихо застонал от облегчения, позволяя себе на секунду отключить контроль. Шарль быстро стянул с себя худи, на ходу бросив её на ближайший стул, — в одной футболке двигаться было проще, — и исчез в сторону кухни. Вернулся уже со стаканом воды и знакомой аптечкой, которая всё это время гордо стояла на столе нетронутой, как немой укор. Макс её достал больше из-за Дэна, чем для себя: раз уж тот настоял, пусть будет. — Да у тебя тут всё есть, какого чёрта ты в таком состоянии? — Шарль одним движением перебирал коробку за коробкой, раскладывая упаковки на кровати рядом с Максом. — Ты ничего из этого даже не открывал. Он свёл брови, глядя на него с откровенным негодованием, но, заметив, что Макс смотрел куда-то мимо, в сторону потолка, только тяжело выдохнул. Из упаковки выскользнул тюбик с мазью от воспаления, и Шарль подался ближе. Свободная ладонь легла Максу на щёку, пытаясь осторожно развернуть его лицом к себе, но в следующий миг пальцы резко сменили траекторию, переместившись на лоб. Шарль задержал руку, нервно вдохнул. — Ты весь горишь. От прежнего злого резкого тона в голосе не осталось ни следа — только охрипшая тревога и плохо скрытая растерянность. Макс поднял взгляд, попытался выдавить из себя что-то вроде привычной улыбки. — Пройдёт. Посплю, и будет полегче. Губы Шарля сжались в прямую напряжённую линию, взгляд упёрся Максу точно в глаза. Тот, чувствуя, как по нему скользило это изучающее, почти сердитое внимание, изо всех сил растянул улыбку шире — будто этого могло скрыть половину симптомов. Рука со лба медленно вернулась к щеке, аккуратно — ближе к линии челюсти, чтобы не задеть распухшую скулу и висок. Большой палец машинально провёл по коже, и Шарль придвинулся совсем близко. — Прости меня, — слова сорвались настолько тихо, что Макс их скорее прочитал по губам, чем услышал. Фраза в голове сложилась криво, будто он неправильно разобрал её по слогам. Шарль уловил заминку и, не отводя глаз, повторил, — Прости. Макс сперва приоткрыл рот, но сразу так же быстро его закрыл. Что он должен был ответить? Что не злился? Злился, конечно. Не сейчас — сейчас на злость сил не было, — но до этого точно. Что прощал? Он и так не считал, что обязательно должен был вообще произносить это вслух. В голове всё упорно возвращалось к одному: на задании Шарль был его боссом, а он — подчинённым, который нарушил приказ. — Мы были на задании. Я облажался, — наконец выговорил он.  Эта мысль много раз крутилось у него в голове за последние несколько суток. Они действительно были не дома и даже не в Скудерии — они занимались делом, которое слишком многое могло решить. Макс был уверен, что действовал в интересах Шарля, но по факту лишил их источника информации и завалил операцию. По местным наркозаконам за такое по лицу получали регулярно, а иногда и пулю в лоб. — Нет, Эмилиан, — тихо и твёрдо качнул головой Шарль. — Я не должен был. Ты спас мне жизнь, моя реакция была излишней. Пауза повисла густым, тяжелым слоем. Макс пытался заново выстроить в голове баланс: что теперь считалось важнее, что Шарль остался жив, а не сорванная возможность добраться до крысы. — Я должен был благодарить тебя, — продолжил тот, глядя так же прямо, — но я… я просто хотел, чтобы всё наконец закончилось. И правда очень рассчитывал получить хоть какую-то информацию.  — Я знаю, — Макс чуть кивнул и перехватил его руку на своей щеке, сжимая пальцы. — И ты получишь. Даже если раньше он и злился, сейчас это выглядело лишним. Он и представить не мог, что когда-нибудь услышит от Шарля именно такие слова, да ещё и извинения. По правилам их игры тот ничем не был обязан своему подчинённому. — Получим, — мягко поправил Шарль. Он аккуратно высвободил пальцы из ладони Макса и снова занялся мазью: снял крышку с тюбика и выдавил немного мази на пальцы. Осторожные прикосновения легли по виску, скуле, вокруг правого глаза. Макс зашипел, когда чужие пальцы прошлись по самой болезненной зоне, но не дёрнулся — удержался, оставаясь неподвижным. — Выпей вот это, — закончив с мазью, Шарль выдавил по таблетке из двух блистеров и подал ему вместе со стаканом. — От тошноты и от жара. Ты очень горячий. Макс приподнялся, закинул на язык таблетки и сделал несколько осторожных глотков воды. — Хочешь, чтобы я перестал был горячим? Я думал, тебе нравится, — не удержался он. Напряжение в комнате висело слишком плотным комком, а Шарль выглядел слишком взвинченным — глупая, заезженная шутка показалась Максу удобным способом хоть немного сместить фокус. — Прекрати, — выдохнул Шарль, явно не в состоянии сейчас оценить весь спектр великого остроумия Макса. Такая реакция больному категорически не понравилась, и он обиженно поджал губы. — Больше не нравится? — Эмилиан, — брови Шарля съехались к переносице почти умоляюще, поднимаясь домиком. Макс обречённо вздохнул, снова сползая в лежачее положение, и прикрыл глаза. Комната тотчас ожила, будто у неё под потолком спрятали моторчик — стены поехали, мир чуть накренился. — Думаю, я пойду, — Шарль кивнул сам себе, будто уже принял решение. — Если хочешь, могу заехать к тебе завтра и… — Нет, — Макс резко распахнул глаза и перехватил его за предплечье. — Не пойдёшь. Удивление на лице Шарля даже не попыталось спрятаться: всё отразилось открыто, без привычной маски. Но спорить он не стал. Позволил Максу потянуть себя ближе и опустился рядом. Макс уверенно сгрёб его к себе, прижимая, устраивая под боком так, как будто так и было нужно. Потом снова прикрыл глаза. Шарль под его рукой чуть вздрогнул и глубоко вдохнул — так, словно до этого несколько часов задерживал дыхание. От Шарля под боком ощущения в теле не изменились: голова болела, скулу тянуло, желудок то и дело корчился в спазмах. Комната вокруг Макса продолжала вращаться, но теперь это хотя бы раздражало его куда меньше.