Hey, Mr. Policeman

С той истории прошло уже больше месяца. Время, которое когда-то казалось чем-то плотным, насыщенным, теперь растянулось, как жвачка: дни шли, отчёты писались, люди приходили и уходили, а внутри мало что сдвигалось.  Дэн, как и обещал, всё объяснил GP. Тот выслушал без лишних эмоций, отнёсся спокойно, с тем самым рабочим пониманием, которое приходило к тем, кто слишком давно в этом деле: у всех бывали задания, где что-то ломалось в последний момент, где невозможно было дотянуться до цели — как здесь до Шефа. Важно было другое: у них было достаточно для того, чтобы разнести всю сеть. Эту часть механизма они запустили без колебаний. Сеть, конечно, не собиралась падать за один день. «Ривьера» тянулась далеко, до Франции, втыкалась корнями в города, порты, офисы, клубы. Разом такую конструкцию не вытащишь, даже если очень захотеть. Не только потому, что нужно было собрать нужное количество людей, чтобы повязать всех сразу, — ещё и потому, что многие привычно сидели тише воды, ниже травы, и вылавливать их предстояло по одному, долго и нудно. Как только первые несколько человек уже поймали, у остальных что-то щёлкнуло, и тишина стала почти осязаемой. Если раньше в порту жизнь кипела бурлящей, громкой волной — в любое время суток кто-то кричал, ругался, что-то грузили, кто-то уезжал, кто-то приезжал, — теперь там иногда только мелькали портовые, аккуратно ковыряясь с контейнерами, осторожнее, чем прежде, будто боялись лишний раз стукнуть ящик о ящик. Люди вроде Юки и Эсти тоже затаились: их почти не было ни в порту, ни в доках, ни в Скудерии. В самой Скудерии, между тем, настало время праздновать — по крайней мере, так это выглядело со стороны. Вступала в полноправное «правление» эра Ландо, который ещё при Максе и Шарле после устранения крыс всё реже выполнял свои обязанности по мордобою и всё больше занимался делами как бизнесом. В последних заметках Макса он уже почти не фигурировал как активный участник схем, и полиция, судя по всему, не спешила бежать к нему с наручниками. Скудерия вообще уже тогда перестала быть центральной точкой, куда всё стягивалось: центр давно сместился в «Галлерею», туда, где был Шарль, картины, деньги и связи. Макс не удивился, что даже спустя месяц с лишним сам клуб продолжал жить как ни в чём не бывало — вечером там по-прежнему гремела музыка, смеялись гости, кто-то пил за стойкой, как будто ничего не случилось. И в то же время ему было на это уже почти всё равно. Почти — потому что где-то в глубине всё равно тянулось: «Мы же здесь начали». Вскоре после того, как он официально вернулся в участок как полицейский, когда первый вал связанных с делом отчётов, допросов и совещаний сходу уладили, Макс дошёл до кабинета GP и положил на стол заявление на отпуск без длинных вступлений. GP даже бровью не повёл — прочитал, поставил подпись и на месяц отпустил его фактически без сопротивления. Макс вкалывал больше года, балансируя на границе между двумя мирами, и заслужил право выдохнуть; ни у кого не было иллюзий, насколько выматывал такой режим. За год под прикрытием он набрал приличную сумму: официальные выплаты за работу на задании, отпускные, плюс те деньги, которые он, как ни крути, заработал в «Ривьере» не самым законным образом, зато суммы всегда за такую работу были впечатляющие. И сумка, оставленная в машине Шарлем, тоже никуда не делась. Всё вместе складывалось в такой запас, который без особых раздумий обеспечивал ему курорт на месяц и даже больше — с комфортом, без оглядки на каждую потраченную купюру. Первым пунктом он выбрал Нидерланды. Официально — потому что давно не был дома у отца и соскучился по местам, где провёл значительную часть жизни. Неофициально — потому что именно туда они собирались улететь вместе. И что-то внутри упорно тянуло его по тому же маршруту, как будто можно было обмануть реальность и на каком-нибудь перекрёстке вдруг увидеть знакомую фигуру. В тупой, почти детской надежде на то, что, может быть, Шарль всё-таки поехал туда, в их «первую точку». Разумеется, никаких чудесных встреч «как в фильмах» не случилось. Макс провёл там неделю, катался по городам, заходил в те места, где раньше бывал, и ни разу никого не встретил — если не считать нескольких знакомых лиц и море безликих прохожих, которые иногда казались похожими, пока не поворачивались другим профилем. Зато отпуск у него оставался ещё на три недели. И большая, совершенно никуда пока не приткнутая куча денег. Дальше он выбрал острова — Сейшелы. С Шарлем они до конкретных направлений так и не добрались, не успели выбрать, как именно будет выглядеть их «уголок под пальмами», поэтому здесь оправдание «просто хочу к морю» звучало честнее. Теоретически он мог уехать к морю в любую европейскую страну — море, строго говоря, и в Монако было у него перед носом. Но он выбрал в итоге именно острова: море, которое вроде бы «только пляж и пальмы». Снял бунгало на берегу воды, как представлял раньше: выходишь — и вот он, песок. Только картинка оказалась более тусклой, чем та, что жила в голове. Песок так же обжигал ступни, солнце слепило, море шуршало, накатывая на берег, всё было «по инструкции», но особенность его фантазии заключалась явно не в декорациях. Там, в той, воображаемой, картинке рядом звучал чужой смех; кто-то бежал впереди, потом оглядывался через плечо. Здесь на островах смех тоже был — чужой, громкий, вперемешку с обрывками фраз на всех возможных языках. Туристы, проходя мимо, могли перекинуться парой слов, улыбнуться, даже задержаться рядом. Но это не имело никакого отношения к тому, чего у него не было, и он отчетливо понимал, насколько глупо пытаться сравнивать. Он всё равно старался, как мог, абстрагироваться. Не от жизни вообще, а от бесконечного повторения одного и того же дня в голове. Вода, солнце, горячий песок под ногами, солёная кожа после купания — всё это давало телу передышку, и физически стало легче. Ночью спать получалось больше четырёх часов подряд, сердце перестало шарахаться при каждом внезапном звуке. За год в «Ривьере» накопилось столько усталости, что даже такое «полупустое» восстановление было роскошью. Эмоционально же его состояние оставалось шатким. Он не валялся в истерике, не впадал в панику, не рвал себе волосы по ночам; держал себя, как привык, в узде, не давая трещинам разойтись по швам. И всё равно не те мысли лезли с завидным упорством. Каждый вечер перед сном он специально отворачивался к краю кровати, не к центру, чтобы просто не видеть пустоту рядом. Смирением это назвать было нельзя. Максимум — выработанной позой, за которой пряталась всё та же тянущая боль. Наиболее честным словом для того, что он чувствовал, была, пожалуй, безысходность. Не громкая, не трагическая — тихая, как закрытая изнутри дверь. Ещё до отъезда в отпуск он, конечно, попытался сделать то, что хоть как-то давало иллюзию действия. Попросил Оскара мельком просмотреть записи с камер рядом с штаб-квартирой за ту самую ночь. Он прекрасно понимал, чем рисковал: один неудачный ракурс — и Оскар увидел бы куда больше, чем нужно было знать кому-либо ещё — как Макс, собственно, в машине прижимал к себе их главного фигуранта и целовал так, будто вокруг ничего не существовало. Но на том этапе эмоции были настолько на пределе, что риск казался второстепенным. На его счастье или несчастье, Оскар ничего полезного не нашёл. Камеры вокруг, конечно, были, и записи он добыл. По указанному промежутку времени по кадрам проходили разные люди, машины, чьи-то силуэты. Где-то лица попадали в объектив, где-то — только спина или локоть. Но Шарля среди этих лиц не было. Где-то мелькало тёмное плечо, ботинок, чей-то профиль, скрытый капюшоном — теоретически это мог быть он, практически — доказать, отследить, зацепиться за что-то было невозможно. У них не было ни ресурсов, ни оснований бросаться за подобными призрачными следами. Запустили и поиск по лицам — по всем доступным камерам в Монако. С тем же результатом — пусто. Но при этом обнаружили странное: чтобы взять актуальное фото для поиска, они открыли данные по Персивалю. И тут Макса неприятно кольнуло. Фотография там была другой. Не той, что была раньше. И уж точно это было не лицо Шарля. Молодой человек на снимке, конечно, чем-то напоминал его — общие черты, волосы, что-то в овале лица, — но это был явно другой человек. Когда Макс позже спокойно сел и пересмотрел те документы, которые он сам когда-то готовил и которые теперь в полном объёме передал Шарль, картина сложилась. Очевидно, Шарль просто избавлялся от своей второй личности. Раньше он уже однажды подсунул свою фотографию под чужое имя, встроил себя внутрь чужой личности. Сейчас пришло время сделать обратное: вернуть Персивалю абстрактный, новый облик и отлепить от него всё, что могло вывести на реального Шарля. Так получалось, что во всех отчётах Макса, которые через него же пришли в полицию, настоящее имя «Шарль Леклер» больше не светилось. Сам Макс и раньше почти везде писал «Перси», потому что в «Ривьере» тот числился именно так. Где-то в промежуточных пометках, в черновиках мелькало «Шарль», но в материалах, оказавшихся у системы, этого уже не было. Фактически о существовании Шарля Леклера полиция знала только по нескольким обходным линиям: Дэн и Оскар просто помнили, как Макс просил его «пробить». Тогда поиск по базам ничего не дал — он нигде не стоял на учёте, на него не было заведено ни одного дела. И поэтому проверка проводилась неформально, не встраиваясь в общий массив данных. Официально такого человека, для полиции значимого, как будто и не было. Учитывая то, какими связями пользовался Шарль, чтобы держать «Ривьеру» на плаву и не подпускать никого слишком близко, в том числе и полицию, в этом не было ничего удивительного. Он прекрасно понимал, как всё устроено, кто, где и к чему имел доступ, и спокойно воспользовался этим знанием, чтобы сменить фотографию, подчистить следы. Те самые спонсоры, которые крышевали «Ривьеру», были куда влиятельнее любого сотрудника в участке, и Макс не питал иллюзий насчёт того, что в полиции не было ни одной фигуры, которая могла бы при определённом указании «сверху» что-то подправить, закрыть или изменить в данных в пользу нужных людей. В результате всё свелось к простому факту: у Макса не осталось ничего, за что можно было бы зацепиться. Перси в том образе, в котором он существовал для Макса, больше не было — его по сути переписали и подставили другую картинку. Ответственность за всё, что делал Шарль, теперь формально висела на совершенно другом лице, а настоящий Шарль в переданных полицейским данных не существовал вовсе.  Отследить выезд из Монако тоже было нереально: границы с Францией как таковой не существовало — никакого паспортного контроля, никаких штампов, всё равно что переход через дорогу. Пытаться выловить человека по условному ориентиру «такой-то рост, такие-то волосы, имя неизвестно, данных о документах нет» было чем-то из области фантастики. Теоретически можно было объявить Шарля в розыск по его настоящему фото. Практически — не было причин. Все ниточки официально вели к Перси, у которого теперь было другое лицо. Оснований для отдельного дела на Шарля не существовало. И даже если бы они их придумали, Макс почти не сомневался: к тому моменту, как он очнулся на парковке у штаб-квартиры, Шарль мог быть уже не то что в другой стране — на другом континенте. Поэтому всё происходящее было совсем не смирение. Просто обстоятельства, в которых не было выбора. О том, как в целом в итоге продвигался отлов всех, кто имел отношение к этой огромной сети на сотни человек в двух странах, Макс узнал уже после возвращения из отпуска. Нельзя было даже сказать, что он сам лез за сводками. Просто за то время, что его не было, дело «Ривьеры» стало в участке чем-то вроде фонового шума: обсуждалось на кухне, в коридорах, между отчётами. Да и Дэн, едва увидев его, посчитал долгом сразу ввести в курс — кто уже взят, где обыски, какие связки всплыли во Франции. Макс выслушал, кивнул в нужных местах, а потом, не делая лишних кругов по этажу, направился в кабинет GP с одной совершенно конкретной просьбой: снять его с дела «Ривьеры». Он был готов заниматься чем угодно — самыми мелкими эпизодами, тупиковыми расследованиями, дежурить на улице, разруливая пробки, или даже корпеть над штрафными талонами за неправильную парковку. Всё подходило, лишь бы не возвращаться головой в ту самую организацию. Лишь бы не перечитывать собственные отчёты, не рыться в сводках, не пробегать глазами списки имён людей, с которыми он год провёл плечом к плечу. Не гонять по кругу одни и те же сцены, пытаясь придумать очередной «альтернативный вариант», где он сделал бы что-то иначе. Каждый раз мысленный эксперимент заканчивался в одной и той же точке: всё уже случилось именно так. Он уже упустил Шарля — и всё ещё с трудом мог честно признать это самому себе. Потому что не понимал, от чего болело сильнее: оттого, что он упустил Шарля как преступника, или оттого, что упустил его как любимого человека. GP сперва предложил мягкий вариант — взять паузу, подхватить какое-нибудь другое дело, а попозже вернуться и довести «Ривьеру» до конца. Но в голосе Макса не было ни колебаний, ни привычной иронии; он сказал ровно, жёстко, что возвращаться к этому не намерен никогда. GP посмотрел на него внимательно, чуть дольше, чем обычно, и только кивнул. Лист дела оказался отодвинут в сторону, а Максу передали новое: несколько уличных дилеров, по мелочи толкающих травку в ночных клубах и не самых приятных переулках. К этому делу он прикипел с неожиданным рвением и даже облегчением. По атмосфере, по масштаму, по антуражу оно никак не коррелировало с «Ривьерой», и это само по себе было облегчением: обычная мелкая грязь, без многослойных схем и людей, которых он привык видеть каждый день. Новости о «Ривьере» всё равно иногда просачивались в пространство — их невозможно было полностью игнорировать. Кто-то на кухне обсуждал очередной план по вылавливанию бесчисленных курьеров, грузчиков и тех, кто пока ещё отсиживался наверху — вроде того же Эсти или Юки. Мимоходом он ловил, как один из детективов разговаривал с французскими коллегами по телефону: их порт, их смены, их люди, работавшие с «Ривьерой» по крупным поставкам. Последняя сделка сорвалась, но предыдущие никто не отменял, и там тоже теперь поднимали пласты благодаря данным от Макса.  Макс же всякий раз, как только разговор начинал касаться этих фамилий, тихо, без резких движений отодвигался подальше — то якобы за кофе «получше, чем из нашей паршивой кофеварки», то к принтеру, то просто «надо в архив». Наверняка кто-то замечал, но большинство списывало это на усталость от темы. Однако Дэн к этому большинству не относился. Он внимательно отслеживал всякий раз, когда Макс, услышав знакомые имена, чуть быстрее моргал и уходил в другой конец зала. Смотрел, запоминал, сжимал губы, пока в какой-то вечер, после длинного рабочего дня, просто не положил ему ладонь на плечо и не сказал, без особых вступлений, что им пора развеяться. Сначала идея показалась Максу действительно неплохой. Он без споров сел к Дэну в машину, по дороге лениво рассказывал про своих «мелких»: какие они ещё зелёные, как путались в показаниях, как торговали на углу так, будто над ними мигала вывеска «Поймай меня, я идиот». Так же спокойно поднялся с ним в квартиру, пока тот по привычке травил очередную байку времён академии — что-то про то, как сам себе едва не отстрелил ногу. Макс улыбался, в нужных местах смеялся почти легко. Дэн умел снимать с него лишний груз одним своим присутствием, расшатывал тяжёлые мысли веселыми, иногда глупыми репликами. Неладное Макс почувствовал, когда на журнальном столике уже стояли два стакана по два пальца, а Дэн молчал, не отвлекаясь на анекдоты и сосредоточившись исключительно на нём. В этот момент стало ясно: предложение «развеяться» — лишь уловка. Его привезли сюда, чтобы напоить и вытащить правду. — А с ногой было тогда же, когда тебя чуть не выгнали за то, что ты случайно лопнул полукилограммовый пакет метамфетамина в лаборатории? — попытка вернуть разговор в безопасное русло, заставить Дэна продолжать развлекать, могла бы сработать, если бы тот уже не настроился на совсем другой лад. Уголки губ у Дэна всё-таки дрогнули, но сбить себя он не дал. — Ага, — коротко кивнул он и сделал небольшой глоток. — Макс, — имя прозвучало так, будто полоснуло по воздуху. Макс сразу понял: осторожных заходов не будет. — Что произошло полтора месяца назад? Играть дурачка перед Дэном не хотелось, но вариантов у него было немного. Выложить всю правду и рассчитывать на спокойную, рациональную реакцию не получалось — то, что случилось тогда, выглядело, мягко говоря, безумием. И рассказывать об этом казалось дурной идеей. — О чём ты? — дурак в итоге включился автоматически, даже с перебором: он пожал плечами и выдал первое, что лежало на поверхности: — Много всего случилось, Шарль сбежал, я вернулся, данные оказались у вас. — Что произошло у вас с Шарлем? — он даже не пытался переформулировать, смягчать, уходить в обходные обороты. — Мы договорились на сделку. Он меня кинул. Я тебе сразу это сказал. Дэн тихо, устало вздохнул. — Я понимаю, что ты не хочешь об этом говорить. Ты от одного слова «Ривьера» шарахаешься, как от огня. Но едва ли то, что глава наркокартеля оказался непорядочным человеком, расстроило бы тебя до такого состояния. Скорее, это первое, чего от него можно было ожидать, разве нет? Макс неопределённо повёл плечом. Теперь, зная, как много Шарль скрывал и как давно начал ему врать, ещё до шприца в машине, он уже не мог так уверенно, как раньше, сказать: «Нет, я не ожидал». Но и согласиться со словами Дэна не получалось. Шарлю он верил. Долго, почти безоговорочно — настолько, что простой ярлык «глава картеля» не перекрывал этого доверия. — Ладно, — Дэн чуть откинулся, не сводя с него взгляда. — Ты сказал, что договорился с ним. Он тебе информацию на Шефа, а ты ему…? Ты так тогда ничего толком не объяснил, а у нас были дела поважнее, чем вытаскивать это из тебя клещами. Ты вообще выглядел так, будто тебя лишний раз тронешь — и ты рассыплешься. — Не неси ерунду, — буркнул Макс, тут же отводя глаза. Он не хотел признавать, насколько тогда был на грани. Он не «рассыпался», по-честному. Но слишком хорошо помнил тот первый вечер дома: как читал письмо, как отдельные фразы щёлкали в голове, складываясь в картинку, и уже тогда по щекам катились первые слёзы, которые он не хотел признавать; как со злостью смял листок в кулаке и швырнул; как потом, немного успокоившись и сорвав этот напускной ровный фасад, бросился к свёрнутой бумажке на полу, поднял её, разгладил пальцами, аккуратно вложил между страниц «Вина из одуванчиков» — будто так можно было сохранить и его, и себя прежнего — и всё равно снова не удержался от слёз. Не распался в ноль — но и целым себя назвать тоже не мог. — Макс, что ты ему предложил взамен? — вопрос прозвучал слишком прямо, чтобы от него можно было отмахнуться. Он мог соврать, мог ответить уклончиво, увести разговор в сторону, просто встать и уйти. Мог всё это — но не сделал. Он устал. Устал держать внутри эту бурю, которая почему-то не желала затихать. Сколько раз он слышал, что «время лечит», и знал, что да, спустя время эмоции стираются, углы притупляются. Но прошло уже больше месяца — и ему не стало легче ни на градус. — Мы должны были уехать. Вместе, — коротко выдохнул он, не поднимая взгляда. — В каком смысле? — Дэн, кажется, и так всё понял, просто мозг отказывался это принять. Он всегда подозревал, что Макс видел в Шарле больше, чем объект наблюдения — не зря же предупреждал его. Но не думал, что все серьёзно настолько. — В прямом, — он всё-таки поднял голову и посмотрел Дэну прямо в глаза. Правда так правда. — Дэн, я люблю его. Повисла тишина. И, кажется, оба оказались по-своему шокированы тем, что прозвучало. Дэн — потому что не предполагал, насколько всё зашло далеко. Макс — потому что сам не ожидал, что впервые скажет эти слова не Шарлю, а Дэну. После побега Шарля он вообще считал, что никогда уже не произнесёт это вслух. И всё же для него это не было новостью. Абсолютная, давно знакомая правда. Он понял это задолго до того, как сумел сформулировать мысленно — тем более вслух. Помнил тот момент, когда Шарль спросил, почему он просто не сдал его полиции сразу. Ответ был внутри — один-единственный. Тогда он не нашёл в себе сил сказать его прямо. Ровно как и Шарль не сказал того, что лежало у него на языке в ответ. Их обмен вопросами, у которых был один общий ответ в обоих направлениях, должен был всё расставить по местам. Но между «понять» и «произнести» лежала какая-то пропасть, и они оба так и остались на своём берегу. Сказать сейчас было чем-то другим. Как щёлкнуть рубильником, который давно хотели, но всё не решались тронуть. — И ты собирался сдать всё в полицию, а потом исчезнуть с ним? — уточнил Дэн уже тише. Макс только кивнул. Таких пауз в его присутствии почти не случалось, но сейчас Дэн действительно не мог сразу подобрать слова. Ему не нужно было знать подробности — как именно между ними всё закручивалось под прикрытием, какие у них были договорённости, как точь-в-точь выглядел момент, когда игла вошла в шею. Для понимания того, через какой ад сейчас проходил Макс, было достаточно того, что он уже услышал. Макс любил Шарля. Был готов ради него бросить всю свою жизнь, какую строил с детства: любимую работу, которую выбрал задолго до академии; друзей; привычный дом — всё. Чтобы Шарль был жив, свободен и рядом. Чтобы они могли исчезнуть туда, где никто его не достанет. Где Макс мог бы устроить ему ту самую тихую жизнь, которую сам же и придумал. Дэн знал, каким Макс мог быть рядом с дорогим человеком. Ему не нужно было ничего придумывать: он видел это и по их дружбе, и по тому, как Макс вёл себя с Келли — бывшей девушкой. Тогда, сразу после академии, он отработал в Нидерландах меньше года и перебрался в Монако, а Келли поначалу осталась там. Дэн наблюдал, как Макс мотался к ней чуть ли не каждую неделю, чтобы она не скучала; как писал ей каждый день, заказывал цветы, продумывал мелочи. Потом она переехала к нему, и Дэн какое-то время видел это уже вблизи: как он готовил ужин, поправлял кофту, чтоб не мёрзла от вечернего ветра, подхватывал по пути лекарства, если она болела, помнил её важные даты и знал всё о её увлечениях чуть ли не лучше, чем она сама.  Расстались они банально — не смогли договориться, где жить. Келли хотелось назад в Нидерланды, Макс не был готов отказываться от Монако, о котором мечтал с детства. Она уехала, он остался. И Дэн прекрасно помнил, как сильно для него значила сама работа полицейским здесь, именно в этом городе. Поэтому мысль о том, что ради какого-то Шарля Макс неожиданно был готов от всего этого отказаться, — от службы, о которой мечтал всю жизнь, — просто выбила его из колеи. По-честному, первое самое яркое чувство, вспыхнувшее у Дэна, было простым и грубым: найти этого проклятого Шарля и придушить за всё, что он натворил. Хотя он понимал, что даже если бы умудрился его отыскать, максимум дал бы ему по лицу и притащил за шкирку к Максу, чтобы тот сам решил, что с ним делать. И хотя бы имел возможность сказать всё, что он хотел бы ему теперь сказать — Дэн был уверен, список после всего был немалый.  Впрочем, отчасти, возможно, у него и правда была такая возможность — если Макс вообще был готов слушать. — Макс, у GP есть информация по Шефу. Макс тут же почти физически вытянулся по струнке, вскинул голову так резко, будто его дёрнули за невидимую нить. — Что? Почему он мне не сказал? — Собирался, — хмыкнул Дэн. — Ещё когда ты только вернулся после отпуска. Но ты наотрез отказался даже слышать о деле «Ривьеры». — Что там? — Макс дёрнулся нетерпеливо. Любая информация о Шефе сейчас автоматически была информацией о Шарле. Сердце отреагировало быстрее мыслей: неужели он где-то уже засветился? Его вычислили? Он остался в Монако? Сбежал не так далеко? Вернулся? Вопросы роились в голове, но наружу он не выплюнул ни один — сначала нужно было дослушать. — Когда мы начали прикрывать всю сеть, — начал Дэн, повертев в пальцах стакан, — кто-то «сверху» зашевелился. Не знаю, кто именно, списков у нас, как ты понимаешь, нет. Возможно, один из тех, кто крышевал «Ривьеру». Но факт в том, что к GP пришёл Себастьян. Помнишь его? В твой первый год он тоже был детективом, пока не перевёлся в DRI. Макс молча кивнул. Себастьян у него перед глазами всплыл сразу: внимательный взгляд, аккуратные формулировки, умение слушать и при этом ничего лишнего не говорить. И он прекрасно знал о «спонсорах» «Ривьеры» — о тех самых людях без лица и фамилии, которые уже не раз умудрялись прикрывать любые расследования, так и не появившись в документах. — Себ сказал, что есть недовольные нашими действиями, — продолжил Дэн. — Якобы мы «вызываем волнения среди населения». Кто конкретно недоволен, он, понятно, не уточнил, да и не факт, что сам точно знает. Я, честно, ждал, что он передаст приказ свернуть всё к чёрту. Но вместо этого сказал, что для протокола требует снизить обороты, а по факту, если GP готов взять ответственность, — им будет только на руку, если мы, наоборот, ускоримся. Макс слушал и по привычке раскладывал все по полочкам. Некоему безликому «кому-то сверху», вероятно, очень высокопоставленному, не понравилось, что полиция прижимала «Ривьеру» к стенке — или скорее то, что от неё осталось. DRI, по сути, получили задачу «урегулировать вопрос» с полицией, а Себ вместо того, чтобы аккуратно задушить расследование, пришёл к GP и, по сути, предложил дожать сеть до конца. С учётом того, что верхушка уже наполовину выгорела — не без усилий самого Макса в команде с Шарлем и Ландо — дожимать там, казалось бы, было особо и нечего. Курьеры, грузчики, мелкие начальники. И всё же, судя по тому, как говорил Дэн, дело шло сложнее — даже эти крупицы кто-то очень хотел сохранить.  — Со слов Себа, — продолжил тот, слегка нахмурившись, — ещё тогда, когда половина верхушки разом вышла из игры, они засекли передачу сообщений по закрытым каналам. И сейчас тоже. Видимо, Себ следит как раз за теми, кто «спонсирует» Ривьеру, поэтому заметил резкий всплеск. Не знаю, на что рассчитывал Шарль, когда отдавал нам данные, но явно ничего подобного не согласовал со своим неофициальным руководством. Сообщения по закрытым каналам поступали ему довольно регулярно, — Дэн свёл брови ещё сильнее. — И люди Себа получили к этому каналу доступ. Глаза Макса невольно расширились. Картина, которую он и так уже держал в голове, обрела ещё один мрачный штрих. Шарль, по сути, на коленке состряпал план, как исчезнуть самому — в том числе от Макса — и параллельно при помощи полиции свернуть деятельность и без того разваленной «Ривьеры». Возможно, просто потому, что дальнейшая открытая работа в картеле при живом полицейском, который уже сказал ему прямо «Мне нужен твой Шеф», была равносильна самоубийству. Но при этом он не согласовал это ни с кем из тех, кто его же крышевал. Кто-то один — или все сразу — оказался этим недоволен настолько, что начал связываться с ним напрямую постоянно. И Себ, двигаясь по своим линиям, вышел на этот канал. А заодно — получил дверь, через которую, если всё сделать правильно, можно было выйти и на Шарля. — Они уже связались с ним? — Макс невольно подался вперёд. — Ты знаешь что-то ещё? — Знаю, что они хотели использовать для этого тебя, — спокойно ответил Дэн. — Ты и сам понимаешь, Шарль достаточно умён, чтобы не являться на встречи с кем-то из своих спонсоров по их инициативе. Тем более сейчас, когда он понимает, что они недовольны его действиями. Но вот если бы на связь вышел ты… Полагаю, Себ, конечно, рассчитывал на то, что твоё прикрытие не раскрыто, — на этих словах Макс невольно напрягся, понимая, что своей доверчивостью к Шарлю испортил даже чужой план. — И если ты свяжешься с ним, он воспримет тебя как союзника и подпустит ближе. GP ему сказал, что подобное не выйдет. Но привлечь тебя он всё равно хотел потому, что ты знаешь и Шарля, и «Ривьеру» лучше всех нас. Мог бы что-то придумать, даже без личного участия — Дэн вздохнул. — Но с учётом того, что ты сейчас рассказал… Может, даже твоё личное участие сработает? Макс нахмурился, опуская взгляд в стакан, будто там могла всплыть подсказка. Дэн действительно быстро применил новую информацию к задаче: если между ним и Шарлем было нечто личное, то шанс на то, что тот откликнется именно на него, резко возрастал. Если бы Макс дал понять, что знает, с кем говорит, и при этом готов принять даже нынешнюю его позицию, это могло сработать. Но в этой схеме его напрягало совсем другое. Как объяснить тому же Себу, почему Шарль хотя бы теоретически мог согласиться выйти на связь с полицейским, чьё прикрытие рухнуло? Следующим же пунктом всплывала безопасность самого Шарля. Если он сейчас поможет DRI добраться до него по этим каналам, то как он вообще должен будет потом вытаскивать его из всего этого дерьма? И имел ли вообще право пытаться? Разумеется, после случившегося Макс не строил дальнейших иллюзий о каком-то «долго и счастливо». Шарль его фактически предал, и ему было больно, обидно, он всё ещё злился — по-настоящему, глубоко, местами до тошноты — и не был уверен, что когда-нибудь сумеет это простить. Но это не значило, что он хотел жить с мыслью, что Шарль из-за него будет гнить на пожизненном. Слишком сильным это казалось лицемерием по отношению к самому себе. Потому что до того, как Шарль кинул именно его, Макс, оставаясь полицейским, был готов простить ему все нелегальные грехи и вместо тюрьмы увезти его на какие-нибудь острова. Теперь же получалось, что если он поможет его посадить, то не из искренних убеждений «так справедливо», а потому что Шарль предал его лично. И тогда пожизненный срок выглядел не наказанием за картель, убийства и нарушение закона, а наказанием за то, что тот оставил его на парковке с уколом в шее и письмом в рюкзаке. А по меркам Макса пожизненное было чересчур серьёзным приговором за то, что кто-то его «просто бросил». — Я не хочу, чтобы его поймали, — выдохнул он и сам чуть дёрнулся от собственных слов. В голове тут же эхом щёлкнуло детское обещание поймать его, если Шарль станет преступником, а следом, как будто нарочно, всплыли строки письма, которое он уже знал наизусть: «Я сделал то, что должен был, и ты тоже теперь делай то, что должен ты». Если Шарль помнил его, значит, помнил и их двор, и их игру, и его обещание? Мог ли он подразумевать именно это? Шарль свою часть, по сути, выполнил на все сто: преступником он стал более чем добросовестным. А Макс полицейским? Желудок туго стянуло от воспоминаний о том разговоре, когда Шарль напрямую спросил, почему он стал полицейским. И о том, как Макс тогда отшутился — уводя от настоящего ответа. Оба понимали, что шутка — это шутка, но в письме он всё равно подсветил именно её, как и строку о том, что всегда им восхищался.  А если он действительно хотел, чтобы Макс его поймал? Шарль фактически сделал всё возможное: отказался от побега, украл данные, а потом всё равно вернул их полиции, так, чтобы у них остались зацепки. Не сдал самого себя, исчез, усложнил задачу до предела, ведь если бы он сам пришёл и сдался, какой в этом был бы смысл? Нельзя поймать того, кто даже не пытался убежать.  Чтобы устроить подобную многоходовку ради детского обещания, нужно было быть абсолютным безумцем. И всё же мысль не отпускала. В голове перемешанная каша из событий за последний год вдруг сделалась чуть более упорядоченной: может, для Шарля это всё и правда было продолжением игры? Не в том смысле, что он играл с ним каждый их вечер и каждый поцелуй, а буквально — как тогда во дворе: «полицейские и преступники». Одни убегают, другие догоняют. Может, ему нравилась эта погоня? Если так, то вероятность, что он согласится на встречу именно с Максом, была пугающе высокой. Снова показаться ему на глаза, зная, что теоретически его могут поймать, но имея в рукаве какой-то свой план на случай этой самой «финальной сцены» — это вполне в духе Шарля. — Ладно, — сказал  вдруг Макс, ещё до того, как Дэн успел придумать, как его уговаривать. — Я готов выйти с ним на связь. Готов договориться о встрече, если он захочет. Но с одним условием. Объяснения для Себа, почему Шарль согласится на встречу с полицейским, — на тебе. У Дэна на лице появилась знакомая хитрая ухмылка. — Не вопрос, — кивнул он, поднял бокал и слегка двинул его в сторону Макса. Тот стукнулся своим стеклом о его, привычно, без лишних тостов. — Но на этот раз — точно без глупостей, — добавил Дэн. — Если шило в жопе опять зашевелится, я рассчитываю хотя бы на предупреждение. Из груди у Макса вырвался мягкий, почти удивлённый смех. Фраза была не настолько уж смешной, но не рассмеяться он не смог. Вроде бы ничего не поменялось — они всё ещё сидели в той же квартире, с теми же стаканами, с тем же грузом за плечами. Но от одной мысли, что у него хотя бы мог появиться шанс снова посмотреть Шарлю в глаза, внутри всё стало дышать чуть свободнее. Может быть, после этого он снова убежит. Может быть, Максу удастся защёлкнуть на его запястьях наручники. Может быть, всё закончится чем-то третьим, о чём он сейчас даже не догадывался. Он старался не забегать так далеко вперёд. Главным было другое: у него ещё будет возможность хотя бы один раз назвать его правильным именем.