Hey, Mr. Policeman

— Шарль? — голос сел мгновенно, так ощутимо, будто он всю ночь орал на концерте, а потом ещё и простыл. — Здравствуй, Макс, — тот неловко улыбнулся, делая шаг ближе. Себастьян коротко глянул на них по очереди — сначала на Макса, потом на Шарля — и выражение у него стало слишком уж понимающим. Видно было, как в голове у него щёлкнуло: сейчас здесь будет не просто рабочий разговор. Он чуть скосил глаза в сторону, где ещё продолжали мельтешить полицейские и агенты, и, предвосхищая не самый лёгкий диалог, благоразумно ретировался, оставляя их двоих посреди полуосвещённого бетонного этажа. Макс стоял, не шевелясь, уткнувшись взглядом в Шарля так, будто пытался сопоставить то, что видел, с чем-то внутри. Шарль тоже не двигался с места — лишь нервно одёргивал подол пиджака, как раньше одёргивал футболку или рукав рубашки, когда волновался. Теперь это был не тот Шарль в простых джинсах и мягких свитерах. На нём была та же форма, что и на Себе: чёрные брюки, чёрный пиджак, белая рубашка, лакированные ботинки, начищенные до блеска. В полутьме надземной парковки детали расплывались, но общий силуэт был узнаваем до боли — и при этом абсолютно не совпадал с тем образом, который Макс почти год держал в голове. Мозг отказывался складывать всё это в одну картинку. Увидеть здесь Шарля уже после того, как вместо него на встречу пришёл незнакомый мужчина, было достаточно сильным ударом само по себе. Макс уже успел пережить провал, успел смириться с мыслью, что никогда больше его не увидит, — и тут реальность разворачивалась в другую сторону. И этого было мало. Куда сложнее было уложить в голове, что Шарль оказался здесь не случайно, не «заглянул посмотреть, как там справляются его лакеи», а пришёл вместе с Себастьяном. И Себ, судя по всему, не собирался надевать на него наручники. Это было слишком. Голова Макса цеплялась за каждую деталь, как за улику. Вряд ли преступнику позволили бы стоять вот так, без наручников, в дорогом пиджаке рядом с куратором операции. Вряд ли Себ разговаривал бы с ним спокойно и буднично, как с коллегой. И по всем косвенным признакам выходило одно: никаким клятым Шефом картеля Шарль не был. И «главой Ривьеры» — тоже. Он был агентом разведки DRI. Таким же, как Себ. Таким же, как те, кто сейчас ходил между колоннами и добивал остатки операции. Он, блядь, всё это время — ровно как Макс — копал данные на «Ривьеру». И ни слова об этом не сказал Максу. С самого начала понял, кто он и зачем, — и до последнего разыгрывал перед ним этот цирк, позволяя ему верить, что тот мальчишка, с которым он когда-то носился во дворе, стал преступником, вырос в Шефа наркокартеля. Конечно, это были только общие очертания. Сам факт, что Шарль работал на разведку, а не на картель, не отвечал ни на один из вопросов, которые Макс таскал в голове неделями. Ни почему он так поступил тогда в машине. Ни почему не уехал с ним. Ни зачем вообще с учётом всего разыграл комедию с побегом. Ни с чего вообще всё началось. Мотивы не проступали от одного нового знания. Но сейчас его это волновало меньше всего. Внутри поднималась злость — густая, вязкая, обжигающая. Возможно, сейчас он злился даже сильнее, чем в тот момент, когда очнулся на парковке после укола. Тогда был шок и боль. Сейчас к этому добавилось ощущение, что его год планомерно водили за нос, причём тот, кому он доверял больше всех. Макс просто не мог поверить в то, что видел. — Макс, я… — Шарль наконец решился подать голос. Собственное имя, сказанное его голосом, живым, близким, вытянуло Макса из оцепенения сильнее, чем любой окрик. Он оттолкнулся от стены и, не удостоив Шарля взглядом, развернулся в сторону лестницы. Позади сразу послышались поспешные шаги, но Макс не обернулся, только сильнее укоренился в движении, словно любой, даже на секунду замедленный шаг означал бы, что он согласен слушать. — Макс, я просто хочу поговорить… — Нет, — рыкнул он, обрубая фразу на полуслове, и почти сбежал по лестнице вниз, цепляясь рабочей рукой за перила. Бетон под ногами отдавался в больное плечо тупыми отголосками. Шаги позади не отставали — лёгкая, знакомая походка, которую он мог бы узнать по одному звучанию, даже с закрытыми глазами. Это только сильнее заводило. Разговоры и объяснения были последним, к чему он оказался готов. Шарлю вообще сейчас стоило держаться от него как можно дальше — потому что теперь уже Макс не был уверен, что, если тот подойдёт слишком близко, он сможет сдержаться и не дать ему по лицу. Причём не один раз. — Пожалуйста, дай мне объяснить… — Шарль всё ещё шёл за ним, не сбавляя шаг. Макс игнорировал. Стоило им выйти на улицу, бетонный эхо-зал сменился открытым воздухом. Ночной свет фонаря резанул по глазам. Макс сразу взял направление к своей машине, и Шарль почти одновременно шагнул вперёд, перехватывая траекторию, вставая у него на пути. — Тебе нельзя за руль. Пожалуйста, давай я отведу тебя к медикам, — брови Шарля привычно сложились тем самым смешным домиком, от которого раньше у Макса сжималось сердце, — теперь же это движение только подбросило в него ещё поленьев. — Хватит! — рявкнул он, обойдя его по дуге, словно обходил не человека, а столб посредине дороги. Шарль замялся на секунду, но тут же снова шагнул следом, не отставая. — Макс! — Иди к чёрту! — голос сорвался на крик. Он разодрал тишину улицы так, что, казалось, звук отразился от ближайших домов. Макс резко обернулся — в глазах вместо злости было какое-то тупое, вымотанное отчаяние. Этого хватило, чтобы Шарль мгновенно застыл на месте. Он выглядел так, словно хотел сделать шаг навстречу, но не смел. Макс ничего больше не добавил. Развернулся обратно и упрямо зашагал к своей машине. В этот момент у обочины притормозила другая машина. Стекло опустилось, и из салона выглянул Дэн — с тем самым видом, каким он смотрел на особо тяжёлые кейсы: чуть прищуренный, внимательный, настороженный. — Садись, — бросил он коротко, скользнув взглядом по Шарлю, который так и остался стоять посреди дороги, напряжённый и растерянный, как человек, которому выбили опору из-под ног. Потом вернул глаза на Макса: — Садись давай, в больницу тебя отвезу. Макс не ответил ни слова. Обошёл машину спереди, дёрнул ручку, сел рядом, на пассажирское. Хлопнула дверь. Дэн, не затягивая, вывернул руль и уверенно надавил на газ, уводя их на соседнюю улицу, подальше от недостроенной парковки, от криков, от фонарей, под которыми всё слишком хорошо видно. В салоне повисла тяжёлая тишина. Дэн её не трогал — не задавал вопросов, не шутил, не пытался «разрядить обстановку». Макс сидел, вцепившись пальцами в край сиденья, и смотрел в окно пустым взглядом, как будто там шёл фильм без звука. Фонари тянулись цепочкой, изредка попадались освещённые окна, витрины круглосуточных магазинов. Город жил своей обычной ночной жизнью — и от этого внутри всё казалось ещё более нелепым. Ощущение в груди было странным, непривычным даже для него самого. В прошлый раз, после парковки у штаб-квартиры, внутри была тупая ровная пустота, как прогоревшее поле. Теперь же пустоты не было. Наоборот — было слишком много всего, и ни одному чувству он не мог подобрать простое название. Там было разочарование — тяжёлое, вязкое, как мокрый песок. Облегчение — потому что Шарль был жив, стоял на ногах, выглядел, по крайней мере снаружи, невредимым. Обида, большая, почти детская, за всё разом. Радость — самая неправильная из всех, потому что он всё равно был рад, что увидел его, что тот был в порядке. А сверху на всём этом, как крышка, сидела пульсирующая, неустойчивая ярость, которая то вспыхивала, то чуть отступала, чтобы через минуту снова накрыть. Максу казалось, что ещё немного — и он, как хорошо встряхнутая бутылка шампанского, просто взорвётся. Хотелось кричать — не словами, не фразами, а просто звуком, чтобы из груди вышло всё, что там накопилось. Но вместо этого он лишь сильнее поджимал губы и продолжал смотреть вперёд, сквозь отражения света на стекле. — Приехали, — наконец сказал Дэн. Макс моргнул, повернул голову: по левую сторону уже маячил фасад больницы. Серые, стеклянные двери, ярко-белый свет приёмного отделения. Они вышли из машины вместе. Внутри пахло антисептиком и уставшими людьми. Дэн коротко показал значок, и администратор сразу перестала перелистывать бумаги и занялась оформлением. Через несколько минут Макс уже сидел в кабинете, сжимал зубы и смотрел в одну точку на стене, пока врач промывал рану и стежок за стежком стягивал разорванную пулей кожу. Это, конечно, было не совсем по протоколу. Возле парковки дежурила машина медиков DRI, должна была подъехать и скорая, и по всем правилам ему полагалось остаться на месте, пока его не осмотрят «по форме». Но Дэн, стоило ему только подъехать к точке и увидеть Макса с Шарлем лицом к лицу, принял решение сразу. Выдернул его из этого бетонного аквариума, как только представилась возможность. У агентов DRI, скорее всего, вопросов не возникнет — по крайней мере серьёзных. А с GP насчёт своей самодеятельности он собирался договориться отдельно, если вообще потребуется.  Лучше так, чем потом выцарапывать Макса из неприятностей уже другого рода. В глазах у того так полыхало, что Дэн всерьёз боялся: ещё чуть-чуть — и он действительно покалечит Шарля. Впрочем, если смотреть по-честному, может, и стоило дать ему такую возможность. Шарль вряд ли написал бы заявление, и по объективным меркам, наверное, действительно заслужил получить по лицу. Когда рана была зашита и аккуратно перебинтована, Дэн выслушал врача куда внимательнее, чем сам Макс. Забрал на себя все назначения, рекомендации, записал инструкции, сроки, ограничение нагрузки. Макс в это время сидел так, словно его временно отключили от мира: слушал, но не слышал, видел, но не фиксировал. Напарником Дэн был хорошим именно в такие моменты. Он не пытался тащить Макса обратно в разговор силком, не требовал «собраться», не лез с утешениями. Просто оставался рядом, подставляя плечо — в прямом и переносном смысле — и делал всё, что было нужно по процедуре. На вопросы отвечал за двоих, на бумагах расписывался там, где ему можно было вместо пациента. Да и в машине на пути к квартире Макса они снова ехали молча. Руки Дэна держали руль крепче, чем того требовала ситуация: пальцы побелели на гладкой коже, челюсть была сжата. Атмосфера в салоне висела густой, почти физической тяжестью. Боковым зрением он иногда отмечал, что Макс сидел неподвижно, будто ребёнок в кресле у стоматолога — ни одного лишнего движения перед пугающей неизвестностью. Тот всё так же смотрел в окно — но Дэн был уверен, что он не видел ни дома, ни светофоры, ни встречные машины. Просто уткнул взгляд туда, куда тот уткнулся, и оставил его там, как пустую отметку. До самой двери подъезда Дэн так и не решил, что правильнее: просто довести Макса до дома и уехать или всё-таки остаться. Оба варианта казались одинаково хреновыми. Оставить его одного с этой мешаниной в голове — звучало почти жестоко: он слишком хорошо знал, что Макс сделает с ни в чём неповинной гостиной, если его сейчас запереть между четырьмя стенами. Но и присутствие напарника мало чем отличалось от дополнительной пытки: при Дэне Макс вынужден был хотя бы как-то держаться, а не валиться лицом вниз в собственную разруху. В итоге Дэн оставил выбор за ним. Поднялся вместе до квартиры, прошёл до гостиной, но остановился у входа, не заходя внутрь, — в коридоре, где при необходимости можно было просто развернуться и уйти. Если Макс захочет, чтобы он свалил, — скажет. Если захочет, чтобы остался, — тоже скажет. Макс и сам застыл посреди комнаты, как будто ещё решал, чего он хотел, но потом всё-таки повернулся к нему. — Ты знал? — вопрос прозвучал почти небрежно, будто речь шла о какой-нибудь мелочи, но Макс ясно чувствовал, как внутри всё повисло на этом «знал» — либо мир останется хоть как-то на месте, либо окончательно рухнет. — Нет, — Дэн мотнул головой и посмотрел прямо. Ответ был слишком ровным, без привычных ухмылок и намёков, чтобы в нём можно было сомневаться, и от этого внутри стало на тон легче. — Но честно говоря, когда я сказал Себу, что ты спал с Шарлем, а он просто усмехнулся, я подумал, что тот и так это знал. Но предполагать подобное было бредом, и я не стал лишний раз тебя дёргать. Макс кивнул, как будто отметил галочку в голове, и опустился на диван, чувствуя, как под ним чуть пружинила ткань. — Правильно, — он снова кивнул, уже чуть слабее. — Если бы у меня был повод думать, что Себ общался с Шарлем после всего, я бы… Фраза развалилась сама по себе, обрубилась на полуслове. То ли он не успел доформулировать, что именно бы сделал, то ли вовремя понял, что этого лучше вообще вслух не произносить. Диван рядом примялся от веса Дэна. Макс выдохнул — коротко, будто признавая: да, он бы предпочёл сейчас запереться одному в темноте, но в то же время, чёрт возьми, как же хорошо, что Дэн остался. Вариться в этом всем в одиночку сейчас было бы куда хуже — слишком велика была вероятность, что он начал бы ломать не только мебель. — Я ничего не понимаю, — слова сорвались сами, без подготовки, честные и голые. — Зачем? То есть… я ещё могу себе как-то объяснить, почему Шарль ничего не рассказал, пока мы были в «Ривьере». Риск, страх, что угодно. Но когда я сказал ему… почему он просто не сделал то же самое? К чему был этот никому не нужный «побег»? Он смотрел куда-то мимо — в стену, в собственную тень на паркете, — позволяя мыслям, которые всю дорогу в машине ходили по кругу, наконец прорваться наружу. Вряд ли Дэн знал ответы, но хотя бы озвучить вопросы вслух уже немного ослабляло тугой обруч на груди. — Не знаю, — Дэн откинулся назад, запрокинул голову и уставился в потолок, как будто пытался разглядеть там подсказку. — Задание? — Задание, да, у меня тоже задание, и я всё равно ему сказал! — прозвучало это так обиженно, что на секунду стало похоже на голос ребёнка, которому обещали одно, а сделали другое. Макс снова сжал кулаки, сухожилия под кожей отозвались болью, плечо тут же прострелило — адреналин давно пошёл на спад, обезболивающее он в больнице даже не попросил, и теперь любое резкое движение отзывалось слишком ярко. — Ты же знаешь, что у них всё по-другому, — Дэн не стал делать вид, что не заметил. — Тебе за болтливый язык максимум отстранение на месяц-другой и подзатыльник от GP. Если задание Шарля было засекреченным, а у меня нет причин полагать, что не было, то он бы так легко не отделался, если бы вскрылось, что он сболтнул лишнего. Раскрытие служебной тайны, нарушение режима секретности, превышение полномочий, создание угрозы действующей операции и бла-бла… На перечисление уже вполне реальных статей Макс только фыркнул, хотя понимал, что Дэн прав: последствия и правда могли быть очень серьёзными. — Чего ты фыркаешь? Да его же и правда за решётку могли упечь. И тебя заодно. — Меня-то за что? — Макс бросил на него короткий взгляд из-под бровей. Дэн только тяжело вздохнул. — А ты бы пошёл сообщать о том, что он раскрыл себя? Правильно, не пошёл бы. Так что умышленное сокрытие нарушения, препятствование расследованию, нарушение служебного долга… — Я понял, понял, — отмахнулся Макс от очередного списка преступлений, которые он бы автоматом повесил на себя. Впрочем, он и так уже, по сути, успел насовершать нарушения: Шарль оказался чист, но Макс этого не знал и вполне осознанно собирался помочь, как он думал, преступнику сбежать. Чудо, что Дэн до сих пор молчал об этом, не вытаскивая все детали наружу. — И всё равно это не оправдывает его. Если бы он не рассказал, но отдал мне всё на Шефа, а потом после всего я узнал бы правду, всё было бы иначе. Дэн только кивнул. Тут спорить было не с чем. В корне, где-то под всеми шифрами и должностными инструкциями, Макса мучило не то, что Шарль формально не нарушил присягу и действовал «в интересах государства». Его разъедало другое: Шарль заставил его пережить предательство. Даже если юридически он никого не предавал, а просто отрабатывал свою роль до последней запятой, затея с побегом, со шприцем, с этим исчезновением казалась Максу излишней до жестокости. Он заставил его довериться — по-настоящему, до конца, — а потом выдернул почву из-под ног так, что Макс два с лишним месяца жил с мыслью: несмотря на всё, что было между ними, Шарль просто выбрал вернуться к прежней жизни и бросить его там, где он стоял. У Макса всё ещё оставалась целая тьма вопросов ко всему, что между ними было. И к рабочим моментам, и к тому, что касалось только их двоих, без формулировок, должностей и чужих глаз. Раньше он уже тысячи раз прогонял в голове весь прошедший год: вспоминал, перекладывал сцены с места на место, пытался поймать ту точку, где, может быть, мог поступить иначе. Найти тот вариант, в котором Шарль, если он и правда был Шефом, всё же поверил бы ему. Вариант, где не выбрал бы сторону преступного мира вместо него. Ответов он тогда так и не нашёл. Теперь вся эта лента снова пошла по кругу, только под другим углом — как будто ту же плёнку протянули в проектор, но поменяли подписи. Он мысленно стал перебирать каждую деталь и пытался понять: если Шарль не был главой картеля, а был агентом, что стояло за теми же самыми действиями. Раньше, когда он считал его преступником — не так важно, Шефом или правой рукой, — он уже находил себе какие-то объяснения. Где-то это была жестокость системы, где-то необходимость держать власть, где-то игра в «запугай подчинённых». Теперь ни одно из этих объяснений до конца не подходило. Каждый шаг, который тогда делал Шарль, вдруг получал совсем другой фон, другую подкладку. И далеко не в каждой сцене Макс мог теперь разобраться, что за этим стояло на самом деле. Например, тот случай с Ландо, когда Шарль согласился, что Максу очень полезно будет нанюхаться какой-то дряни. Какая с этого могла быть польза для Шарля, если он не был хладнокровным ублюдком, которому плевать? Зачем на самом деле он тогда ударил его пистолетом, когда Макс ослушался приказа? Когда он считал его главой, это укладывалось в простую, пусть и неприятную схему: он наверху, его обязаны слушаться, не слушаются — наказывает. Но если Шарль всё это время только играл роль, то в той ситуации в этом не было ни необходимости, ни смысла. Он и раньше считал, что представление перед одним единственным Габи было откровенно бестолковым. Теперь же просто выглядело очередной жестокостью.  Характер, который Макс помнил ещё с детства, тоже не вязался с этим. Вязалось другое — то, что все эти месяцы сводило его с ума. Эти вечные американские горки: когда Шарль то мягкий и тёплый, то отстранённый и холодный до оцепенения. Теперь становилось проще представить, что каждый раз, когда дело касалось картеля, он просто входил в роль, которую обязан был отыгрывать. А когда они оставались вдвоём, без остальных, маска начинала сползать — потому что они оба слишком хорошо знали, кто есть кто на самом деле. Но тогда вспышку и удар пистолетом тем более становилось трудно вписать в картину. Самым большим и болезненным вопросом всё равно оставалось самое последнее — их побег. Зачем вообще нужно было сначала предлагать ему уехать вместе, а потом просто исчезнуть? Какую выгоду это приносило расследованию? Чем это помогало операции? И главное — если у Шарля всё это время были данные на настоящего Шефа, почему он столько времени торчал в «Ривьере»? И почему в итоге для встречи с ним привлекли Макса, а не отправили самого Шарля? Вопросы ходили по кругу, как шаги по маленькой комнате. Хотелось озвучить их вслух, вывалить на Дэна, но он понимал, что смысла в этом немного: тот не был внутри этой истории, не сидел за одним столом с Шарлем ночами, не видел, как тот засыпал загнанный и вымотанный над бумагами. Ответы были не здесь. Перед глазами всплыла ситуация, произошедшая с час назад: Шарль на парковке, упрямо тянущийся к нему, и его почти отчаянное «Макс, я просто хочу поговорить…». Теперь, когда острый шок схлынул и мысли хоть как-то стали складываться в предложения, Макс поймал себя на том, что уже жалел, что выдернул себя оттуда, не дав ему ни одного шанса объясниться. — Это всё же лучше, чем если бы он оказался Шефом? — осторожно спросил Дэн, заметив, как Макс снова начинал загоняться. — Смотря с какой стороны смотреть. — Макс, он действовал в рамках задания. Если ему поступил приказ, то… — Да кто бы ему приказал напиздеть мне про совместное долго и счастливо? — он дёрнулся, резко поднимаясь с дивана, и растерянно уставился в пол. Никуда идти он не собирался, но сидеть оказалось невыносимо: внутри снова начинал разгораться пожар, который рвался наружу. — Никто. Скорее всего ляпнул, что пришло в голову, когда ты огорошил его своим «я коп, никому не с места». А дальше уже чёрт его знает, что именно позволили решать ему. Макс резко развернулся, брови сдвинулись к переносице. — Почему ты его оправдываешь? Ты мой напарник, не его. Ты должен быть на моей стороне. Повисла пауза. Дэн поводил носком по полу, будто раздумывая, а потом тоже поднялся, глядя на Макса уже без привычной лёгкости. — Я на твоей стороне, Макс, я, блядь, всегда на твоей стороне, — он шагнул ближе, крепко ухватил его за здоровое плечо и чуть наклонился, чтобы смотреть ровно в глаза. — Но я оправдываю его, потому что ты просто не видишь себя со стороны. Все эти два месяца не видел. И на тебя смотреть больно, потому что ты влюбился в наркоторговца-Шефа-агента и кто он там ещё, и ты сам хочешь его оправдать, но не можешь. Не мог всё это время, потому что его поступок было нечем крыть. А теперь есть чем, и тебе страшно. Потому что если ты оправдаешь его мотивацию, то простишь. И вы вернётесь туда, где были, где у вас всё хорошо, но доверие штука сложная — от объяснений просто так не восстановится, а значит, ты и дальше будешь бояться. Даже если знаешь, что такой ситуации больше не сложится — она буквально просто невозможна — всё равно ты будешь помнить тот момент, когда он предал твоё доверие. В горле встал ком от этой прямоты. Насколько Макс помнил, Дэн едва ли когда-то раньше вот так, в лоб, говорил ему чистую правду про него самого — без уловок, без смягчающих шуток, без нелепых сравнений и красивых метафор. Обычно честность у него соседствовала с чем-то облегчённым, делала укол терпимее — сейчас укол был без анестезии. И самое неприятное было в том, что Дэн был прав. Практически во всём. Слишком многие поступки Шарля уже объяснялись одной фразой: секретное задание. По-прежнему оставалось много дыр и вопросов, но Макс почти не сомневался — ответы были. Они сидели в голове у Шарля, в его отчётах, в его памяти. И если он их узнает, если сложит в голове картинку не только так, как видел её сам, но и так, как шёл Шарль, то да — он действительно мог простить. Не сразу. Не сегодня, не завтра, может, даже не через месяц. Он злился и будет злиться — долго, по-настоящему, с откатами, но и это, скорее всего, пройдёт. Он ведь правда влюбился в этого наркоторговца-Шефа-агента. Не просто влюбился — полюбил. Полюбил своего лучшего друга детства, который вечно не успевал добежать до площадки вовремя, чтобы играть за полицейского, а потом вырос и, как выяснилось, всё это время был ближе к нему, чем казалось. Всё-таки оказался на одной стороне. Просто слишком хорошо это скрывал. — Если всё так, что ты предлагаешь? — голос вышел сиплым, с хрипотцой. — Выслушай его. Брови Макса взлетели в искреннем удивлении. Из всей речи Дэна он вынес для себя совершенно противоположный вывод — ни за что не слушать Шарля, чтобы не угодить именно в ту картинку, которую Дэн только что чётко и подробно расписал. — Выслушать? Ты же сказал, что я тогда прощу его и буду находиться рядом с ним, всё время оглядываясь на тот момент в машине. — Я не говорил, что всё время. Какое-то время. Потом отпустит, — Дэн выпрямился, но не отвёл взгляда. — Если он ничего не выкинет. Из груди вырвался нервный смешок. Ничего смешного в происходящем не было, просто голова уже не выдерживала такого количества «если» и «вдруг». — А если выкинет? Пальцы на плече Макса чуть сильнее сжались, а потом Дэн отпустил, сделал маленький шаг назад, будто оценивая его целиком, примеряясь к ответу. Он вспомнил, как выглядел Шарль у парковки, когда Макс на него накричал. Дэн успел увидеть его только на пару секунд из окна машины, но этого было достаточно: весь поджавшийся, нервный, напряжённый, напуганный. Пальцы дёргано теребили край пиджака, неосознанно мяли ткань; на идеально выглаженной линии уже проступили мелкие складки — кажется, ладони были влажными от стресса, и ткань легко поддавалась. Взгляд — растерянный, упрямо цепляющийся именно за уходящего Макса, а не за суету вокруг. Всем своим видом он рвался пойти следом, корпус чуть тянуло вперёд, шаг уже почти сорвался, но после крика Макса он так и застыл на месте — будто удержал себя не страхом за собственную шкуру, а страхом сделать тому ещё больнее, чем уже было. Дэн тихо выдохнул. — Не выкинет, — сказал он так твёрдо, что сам чуть удивился своей уверенности. — Просто выслушай его. Это всяко лучше, чем если я потом до конца своих дней буду наблюдать твою кислую рожу, сокрушающуюся о том, что ты даже не дал ему шанса объясниться. С этими словами он развернулся и пошёл в коридор. Теперь он мог оставить Макса наедине со своими мыслями без ощущения, что бросал его в воду без жилета: тот хотя бы получил направление. Решения всё равно предстояло принимать самому. Дэн уже сказал всё, что мог. Дверь за ним тихо закрылась, защёлкнув замок, и он неспешно направился к лифту. Какое бы решение ни принял в итоге Макс, он был готов его поддержать. Главное, чтобы оно потом не аукнулось так, что уже не исправишь. В гостиной без Дэна стало особенно пусто и тихо. Макс снова застыл посреди комнаты, не зная, куда себя деть, но в итоге выбрал тот же диван. Рухнул на него, как мешок с камнями, запрокинул голову и прикрыл глаза. Ему нужно было подумать, но думать не хотелось вообще. Казалось, что последние два месяца он занимался только этим: думал, перебирал версии, выстраивал сценарии «а что если», и ни один из них не сбылся даже отдалённо. Каждый раз реальность подкидывала вариант, который он и представить себе не мог. Сейчас в теле ощущалась та самая тупая, вязкая усталость. Не истерика, не паника — истощение. Тратить оставшиеся силы на мысли казалось глупым расточительством. Он позволил себе отпустить всё хотя бы на короткое время. Разговор с Шарлем никуда не денется — ему всё равно нужно будет состояться, но не обязательно сегодня и не обязательно прямо сейчас. Можно повременить. Дать себе остыть, хотя бы до уровня, когда слова не будут срываться на крик. В комнате размеренно тикали часы, где-то на кухне негромко гудел холодильник. В остальном квартиру заполняло только ровное, тяжёлое дыхание очень вымотанного человека. Сквозь полупрозрачные шторы пробивались солнечные лучи и медленно ползли по комнате: сначала по ногам Макса, потом выше — к животу, груди, по линии подбородка, пока не добрались до закрытых век. Он недовольно сморщился, чуть отвернув голову, но не проснулся; свет, словно не заметив протест, скользнул дальше, по спинке дивана, и больше его не тревожил. Звонок в дверь оказался куда более бесцеремонным. Звук резанул по тишине, как выстрел, и Макс подскочил на месте, дёрнувшись всем телом. Несколько секунд он пытался понять, где находился, потом взгляд зацепился за часы на стене: стрелка подбиралась к десяти. Он проспал. Формально — рабочее утро. Но после вчерашнего, да ещё с ранением, вряд ли его ждали в участке, но кто-то явно всё же пришёл именно к нему. Пришлось вставать. Он нехотя поднялся, протопал босыми ногами по прохладному полу к двери и просто дёрнул ручку, распахивая дверь. Дурацкая привычка не смотреть в глазок в очередной раз сыграла с ним злую шутку. На пороге стоял Шарль. Рука рефлекторно толкнула дверь обратно, но в этот раз отступать тот явно не собирался: ладонь подставилась под металл, удерживая створку. — Я пришёл просто поговорить, — голос звучал мягко и до боли знакомо, и рука Макса сама по себе перестала давить. Он толком не подумал, просто отпустил. — Ладно, — выдохнул он. Дэн сказал: выслушай. Значит, выслушает. Хоть сам он и не планировал делать это уже на следующее утро. — Пустишь? — Шарль осторожно кивнул в сторону квартиры. Макс отступил в сторону, открывая проход. Шарль шагнул внутрь, аккуратно стянул с ног ботинки — те же, лакированные, — и, подцепив пальцами, поставил у стены. Потом прошёл за Максом в гостиную. Эта квартира показалась ему гораздо более подходящей Максу, чем та, где тот жил под прикрытием. Светлая, просторная, с воздухом, который не давил, а расправлял плечи. Никакого показного лоска — простые, удобные вещи, пара книг на столике, плед, небрежно перекинутый через подлокотник. Здесь было хорошо дышать и легко представить, как Макс возвращался сюда после смены, разувался и молча падал на мягкий диван. Сейчас, правда, уют чувствовался только краем сознания. Гораздо сильнее чувствовалось, что ему здесь явно не рады. Макс опустился на диван и коротким кивком указал на место рядом. Шарль осторожно присел почти на самый край, как нашкодивший школьник в кабинете директора — спина прямая, руки сцеплены на коленях, взгляд настороженный. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и Макс, наконец, чуть кивнул. — Говори.