Hey, Mr. Policeman

Имя «Эмилиан» в последнее время всплывало в Скудерии всё чаще — то в обрывках разговоров, то в коротких, слишком уверенных упоминаниях. Какой-то новенький, а шума вокруг него уже столько, будто он не вчера появился, а годами дёргал самые выгодные нити. Слух докатился до Пьера, от Пьера — до Шарля. И вот тогда любопытство стало не праздным: Шарлю нужны были толковые руки. Не очередные мальчишки, которые умели только носиться по городу и сбывать «весёлые пакетики», а кто-то поумнее, кто-то, кто способен быть полезным — не шумом, а делом. Пьер, разумеется, не подвёл. Пара вскользь брошенных Шарлем слов, и он уже сам пошёл знакомиться, а заодно — пригласил новенького на деловую встречу перед крупной поставкой. Так обычно не делали: новеньких долго держали на расстоянии, пока они не докажут, что могут молчать. Но Шарль устал от одинаковой картинки. Он слишком давно сидел в этом проклятом кабинете. Старые лица смотрели на него с вечным недовольством, новые чаще оказывались пустышками. Если даже Эсти его приметил, значит, в этом «Эмилиане» могло быть что-то кроме громкого имени. На саму встречу Шарль не спешил. Его откровенно воротило от того, что он продолжал тащить этот бизнес, хотя должен был закрыть его давным-давно. Новенький был разнообразием, но не настолько, чтобы ради него ускорять шаг. В кабинет он вошёл, как входил всегда: сначала — размеренно до стола, будто время обязано было подстроиться под него, бросил пару приглушённых слов Пьеру, и только потом — взглядом по присутствующим. Холодная маска прочно сидела на лице, прижилась так, что стала почти родной. Он лениво отметил Лэнса, прошёл дальше. Андреа. Вассёр. Алонсо. Всё по порядку — привычная беззвучная перекличка. И вдруг взгляд споткнулся. Незнакомое лицо. Или… нет? На Шарля так же неотрывно смотрела пара голубых глаз — ясных, невозможных, слишком знакомых. Глаз, которые жили в памяти так прочно, что Шарль сам себе не верил. Снаружи это длилось секунду, не больше. Внутри же время развернулось в вечность: воспоминания прошли перед глазами, как калейдоскоп — мальчишка из далёкого детства, упрямый, живой, с чёртовыми голубыми глазами, светлыми, как небо в безоблачный день. «Я не хочу, чтобы ты уезжал, Макси. Ты мой лучший друг.» «И ты мой. Я вернусь. Вырасту, стану полицейским и вернусь. Буду ловить тут преступников.» «Тогда я, когда вырасту, стану преступником. Чтобы ты поймал меня.» «Обязательно поймаю, Шарли.» Сердце заколотилось так, будто кто-то подгонял его изнутри. Шарль с трудом отвёл взгляд — на Юки, дальше по комнате, делая вид, что не застыл ни на долю секунды. Он не мог поверить. Это был Макс. Его Макс. Какого чёрта он здесь делал? Всю встречу мысль крутилась фоном, мешала, жужжала, не давала спокойно слушать. Но Шарль держал себя в руках. Не позволил себе снова смотреть. Не позволил себе выдать реакцию. Только один вопрос не отпускал: узнал ли Макс его? Почти сразу после Шарль вышел на связь с Льюисом. По такому поводу это делать было не положено: задание было строго засекречено, любые лишние контакты — риск. Но Шарль не мог иначе. Макс обещал стать полицейским. Так что он делал здесь? И при чём тут, к чёрту, «Эмилиан»? Понервничать по-настоящему Шарль не успел. Льюис быстро выдал информацию: настоящее имя Макса, должность — детектив наркоотдела. И да, Льюис уже проверил: Макс под прикрытием. Прямо у Шарля перед носом. На секунду стало легче — будто воздух снова пошёл в лёгкие. Но облегчение тут же сменилось холодной ясностью. «Под прикрытием» означало простое: Макс здесь не случайно. И ещё одно Шарль понял почти сразу — так же, как сказал Льюис: у полиции, которая тоже занималась делом «Ривьеры», не было данных, что внутри картеля уже был крот. Его работа была засекречена и для них. И всё же это могло сыграть на руку. Шарль ведь именно об этом мечтал с детства: быть полицейским вместе с Максом, быть напарниками. Шанс наконец появился — пусть Макс об этом не знал, пусть даже не помнил. Оставалось одно: выстроить всё правильно. Шарль не успел сделать ни шага, только продумать действия, как чуть погодя получил внеплановую связь от Льюиса. Полиция пробивала искусственно созданную личность Перси — и заодно пыталась дотянуться до настоящей личности Шарля Леклера. Разумеется, реальные данные Шарля были закрыты, для них он проходил простым архитектором. Но беспокоило не это. Макс помнил. Макс узнал — и помнил. Сердце радостно дрогнуло от того, что это оказалось взаимным. Только было одно «но»: Макс, судя по всему, считал, что Шарль действительно стал преступником. И всё же это не означало, что они навсегда в разных командах. По крайней мере, для самого Шарля. Главная проблема Шарля заключалась не в том, чтобы выйти на Шефа, а в том, что работу в «Ривьере» он выполнял слишком хорошо. Он поднялся по цепочке быстро, цепко, аккуратно, выверяя каждый шаг так, чтобы не сорваться и не засветиться раньше времени. И именно этим — своей скоростью и точностью — он невольно нажил себе в картеле целую россыпь недоброжелателей. Здесь не любили тех, кто рос не по их правилам. С арестом Брауна история была особенно показательной. Формально всё выглядело так, будто полиция просто удачно сложила пазл: облавы, изъятия, показания, цепочки. Но Шарль прекрасно знал цену этому «удачно». Внутри «Ривьеры» именно он взялся за самую грязную часть — втереться в доверие, дойти до точек, где можно было собрать настоящие улики, не слухи и домыслы, а то, что потом ляжет на стол и станет поводом для ареста. Он выстраивал маршруты, трогал нужные связи, щёлкал по нужным людям так, чтобы те сами приводили его туда, куда он хотел попасть. Брауна в итоге действительно взяли — и по большей части это стало возможным именно из-за той работы, которую проделал Шарль. План был простым и логичным: без Брауна «Ривьера» должна была посыпаться. Внутренние связи — переругаться, каналы — пересохнуть, люди — разбежаться. Но система оказалась живучей, будто у неё вместо одной головы было десять. Почти сразу появился новый Шеф — некий человек в тени, лица которого никто не видел. И самое важное: контакт с ним был только у Карлоса. Именно это стало новым ориентиром для Шарля: если добраться до Шефа можно только через Карлоса, значит, нужно прибиться к Карлосу ещё ближе — так близко, чтобы слышать его дыхание. Он старался. Вплетался рядом. Держался в пределах допустимого — так, чтобы выглядеть полезным, но не навязчивым. Он искал трещины в системе «Карлос — Шеф» и решил сделать ход, который должен был расшатать эту конструкцию снаружи. Он дёрнул за ниточки, чтобы полиция продолжила облавы на «Ривьеру», но не ради красивой статистики и не ради громких заголовков. Цель была конкретной: напугать того, кого все называли Шефом. Посеять зерно сомнений в идее, что только один человек мог держать доступ к центру сети. Расчёт у Шарля был холодный: если Шеф действительно существовал, если он действительно сидел где-то в тени и привык говорить лишь с Карлосом, то серия облав должна была заставить его напрячься. Потому что Карлос — смертен. Карлос мог исчезнуть. Карлоса могли взять. И тогда Шеф остался бы без связующего звена, без проводника, без рук и глаз. А значит, Шеф должен был либо раскрыться, либо изменить схему доступа, либо хотя бы расширить круг допущенных. Шарль сильно просчитался. Не в логике — логика была правильной. Он ошибся в исходных данных. Одна из таких облав — та самая в доках — стала переломной точкой. После неё внутри «Ривьеры» пошёл слушок, который очень быстро превратился в уверенность: Шарль убил Карлоса, чтобы занять его место рядом с Шефом. Для них это звучало правдоподобно, потому что так здесь принято думать — если кто-то поднимался, значит, кто-то должен был упасть; если кто-то исчезал, значит, его «убрали». И виноват всегда тот, кто оказался рядом и не дрогнул. Шарль говорил, что не был с Карлосом в момент, когда того застрелили, и это была чистая правда, пусть едва ли кто-то в неё верил. Проблема заключалась в другом: Карлоса никто не застрелил. Всё было подстроено. Грязно, умно, с размахом. Каким-то образом Карлос сумел организовать собственную смерть, используя связи, о которых Шарль даже не подозревал в полной мере. Полиция увезла тело — все видели труп, все видели кровь, все слышали выстрел. Но Шарль прекрасно знал: это был не Карлос. Потому что вскоре после этого Карлос вышел с ним на связь. Не через третьих лиц, не через слухи — напрямую. И тогда у Шарля сложилась картина, от которой внутри стало мерзко холодно. Никакого Шефа в тени не существовало с самого начала — всё это время Шефом был Карлос. Он разыгрывал комедию с невидимым лицом, чтобы создать ощущение новой силы, новой власти, нового центра, до которого никому не достать. Это было гениально в своей простоте: придумай хозяина, которого никто не видел, — и поставь себя единственным посредником. Так ты становишься незаменимым. Так ты управляешь не только делами, но и страхом людей остаться без всего. А потом, когда подвернулась удачная возможность, Карлос сделал следующий шаг: исчез по-настоящему. Отыграл перед всеми спектакль, чтобы не искали, чтобы хоронили, чтобы списали со счетов. И оставил «Ривьере» пустое место, которое немедленно захотели занять. Шарль занял. Он получил позицию правой руки Шефа — ровно то, к чему стремился. Ближе всего к центру. Ближе всего к тому, кого нужно было сдать в DRI. Он собирался сделать всё правильно: вынести на поверхность нужные данные, отдать их тем, кто сможет закрыть эту контору раз и навсегда. И вот тут начались проблемы другого уровня. Очень быстро Шарль понял, что в системе завелась крыса. Не та, которую легко вычислить по жадности или по глупости. Не курьер, который болтал лишнее, и не портовый, который брал на стороне. Это был человек, способный вести бизнес почти так же, как Карлос. Умело, спокойно, без суеты. Да, у крысы не было таких же связей или «спонсоров» — тех самых, что были у Карлоса. Но именно сейчас это и не требовалось. Крыса действовала внутри «Ривьеры», пользуясь тем, что уже существовало: маршрутами, людьми, схемами, привычками. Ей не нужно было строить новое — ей нужно было лишь грамотно встроиться в старое. И крыса делала это так хорошо, что начинала мешать. Шарль понял опасную вещь: если он сдаст Карлоса прямо сейчас, не выяснив, кто крыса, какие у неё связи, какие схемы она вела, кто числится её людьми, — «Ривьера» не умрёт. Максимум — перекосится. Максимум — на время замолчит. А потом снова соберётся вокруг нового центра, снова найдутся готовые покрывать и поддерживать это мероприятие, потому что практика уже показала: эта сеть крайне живучая. Одну голову ей уже отрубали — и она вырастила другую. Значит, одного ареста недостаточно. Нужна зачистка до основания. Ему стало мало знать основные лица. Ему нужно было знать всё: все цепочки, все маршруты, все схемы, все мелкие звенья, которые по отдельности казались незначительными, но в сумме удерживали систему. Ему нужно было прижать крысу так, чтобы та не ускользнула в последний момент, не вынесла данные, не спрятала концы, не подмяла под себя остатки сети и не передала кому-то, кого Шарль не знал или не предусмотрел. Шарль должен был передать DRI не красивую верхушку и громкое имя, а полный скелет организации — с суставами, нервами и кровотоком. Чтобы те, кто придёт закрывать, не оставили щели. Но именно здесь его карьерный взлёт сыграл против него. Поднявшись наверх, он отрезал себя от низа. Те, кто был ниже, его боялись — да, но чаще всего не любили. Он был слишком холодным, слишком правильным, слишком «решающим» и к тому же по мнению многих — убийцей Карлоса. С такими не делились — таких обходили, терпели. И когда ему понадобились живые ниточки, когда понадобилась информация не из отчётов, а из разговоров, из шёпота, из мелких ошибок и недосказанностей, оказалось, что идти ему было не к кому. Фактически на его стороне был только Пьер — насколько вообще можно говорить о «стороне» в этом месте. Пьер помогал, вытаскивал, прикрывал, делал то, что делали бы друзья, если бы слово «друг» здесь не звучало опасно. И всё же на деле они действительно сблизились. Только Пьер тоже занимал высокую позицию, и, хотя его любили куда больше — Пьер умел быть своим для многих — всё равно люди помнили, как он близок к Шарлю. И это делало Пьера тоже токсичным источником: с ним не спешили делиться тем, что могло потом оказаться в руках босса. Так Шарль и завис — в кабинете, среди бумаг, цифр, отчётов, схем, пытаясь вычислить крысу логикой, когда крыса не ошибалась там, где он мог её видеть. Если она и была где-то в верхушке, она играла достаточно чисто, чтобы не оставлять следов наверху. Настоящие зацепки всегда появлялись внизу — там, где менее опытные люди делали свою часть процесса, не понимая картины целиком. Там, где кто-то перепутал время. Там, где кто-то проболтался. Там, где кто-то не сумел скрыть страх. И именно тогда Шарль понял, что в этой части ему мог бы помочь Макс. Но только при одном условии: действовать нужно было грамотно. Так, чтобы Макс оставался своим для нижних и не превратился в «любимчика босса». Так, чтобы никто не понял, что Шарль на самом деле держал его ближе, чем позволено правилами. Иначе весь смысл исчез бы — вместе с единственной ниточкой, которая могла вывести к крысе. Относительно удачная ситуация, чтобы подойти к Максу без лишних подозрений и заранее показать отсутствие фаворитизма подвернулась довольно скоро. Тогда, в ту ночь с подставой и последующей «проверкой» Ландо, Шарль согласился не только с целью поиграть ради реакции верхушки. И уж точно не потому, что поверил в вину Макса. Наоборот — в тот момент, когда Ландо сообщил, что за поставку отвечал Макс, Шарль понял: Макс ни при чём. Слишком уж удобно было свалить всё на новенького, который уже успел стать заметным и явно не вызывал у Ландо положительного отклика. Но именно в этот момент появилась возможность изменить подобное отношение — и Шарль её увидел. Макс и так нравился многим из пешек. К нему тянулись, с ним делились. Его считали своим — и это делало его ценным звеном. Шарль не мог показать лояльность и дать понять, что верил Максу — хоть по причинам, хоть без. Любой намёк, и Макс потерял бы то, что делало его полезным для выуживания правды снизу. Шарлю нужно было создать видимость обратного: будто к Максу он не испытывал никакого «особого отношения». В первую очередь это должно было успокоить Ландо — того, кто влез со своей нелепой «пробой». Ландо, который больше всех был недоволен правлением Шарля. Ландо, который не питал ничего хорошего к Максу. Ландо, которого тогда Шарль подозревал как одного из людей, замешанных в теневых сделках. Поэтому Шарль и согласился дать Максу и Лиаму «попробовать», сделав вид, что это обычная проверка, хоть она и казалась бредовой до тошноты — ему нужно было, чтобы Ландо впоследствии увидел в Максе жертву решения самого Шарля с расчётом, что тогда, возможно, тот перестанет так щетиниться при виде Макса.  Шарль даже заранее понимал, что Ландо не остановится на простой «пробе» и сунет Максу грязь — кокаин, смешанный с метадоном, и будет смотреть, как тот выдержит, и от одной этой мысли в Шарле поднималась такая ярость, что хотелось ломать мебель. Как раз из-за этого он вышел из клуба почти следом — надеялся успеть перехватить Макса и убедиться, что он не рухнет где-нибудь в переулке. Ландо Шарль в тот момент ненавидел. Той ночью Шарль не смыкал глаз и, сидя на полу перед диваном, держал запястье Макса в руке, пока тот спал. Пальцами ловил слабый пульс, будто это был самый важный ритм в мире. В другой руке — телефон, готовый в любой момент вызвать скорую. К чёрту последствия — он бы решил их, вытянул бы любую ситуацию, но не позволил бы Максу умереть. Пускай они и не были так близки в тот момент, но это всё ещё был Макс — его лучший друг детства. И в ту ночь, даже не зная этого, Макс уже оказался с ним на одной стороне — там, где Шарль с детства мечтал быть вместе с ним. Почти по той же логике Шарль действовал и в те моменты, когда угрожал Максу. Наедине — чтобы Макс ничего не заподозрил на почве пусть и сдержанной, но всё же заботы о нём. Прилюдно с пистолетом в глотке — уже стандартная игра на публику сразу ради нескольких результатов. Ничего из этого ему не нравилось. И дело было даже не в самом жесте — не в холодном металле, не в словах, не во влаге, что тогда невольно выступила в уголках глаз Макса. Хуже всего было другое: его взгляд. Макс смотрел на него так, что у Шарля внутри всё съёживалось, будто грудную клетку сжимали в тиски. Это разочарование нельзя было спутать ни с чем. Оно не кричало, не предъявляло, не требовало объяснений — просто появлялось, делало глаза чужими и оставалось висеть между ними тяжёлым грузом. И Шарль ненавидел именно это. Он не хотел, чтобы Макс видел в нём монстра, не хотел, чтобы в голове у Макса окончательно сложилась картинка: лучший друг детства вырос в хладнокровного психопата, который умел улыбаться, а потом спокойно заталкивал металлический ствол в глотку.  Но Шарлю приходилось играть роль. Приходилось даже тогда, когда вокруг никого не было — чтобы не дать Максу ни одного лишнего повода заподозрить, что в этой истории был второй слой. А уж когда рядом находились другие, когда вокруг было полно глаз и ушей, когда каждое движение становилось сигналом, — выбора не оставалось. После крупной поставки, в кабинете Вассёра, эта демонстрация была необходима. Там решалось сразу несколько задач: запугать мелкого крысёныша, который увёл контейнеры и мог дать наводку на кого повыше, и одновременно закрепить для остальных простую, удобную для них мысль — что у Шарля к Максу нет ни снисхождения, ни привязанности, ни того самого «особого отношения», и Макс для него такой же, как остальные: расходный инструмент, который можно поставить на место, если он перестанет устраивать. Шарль видел, что это работало: после таких сцен в общей обстановке будто менялся воздух. Ландо стал реже цепляться к Максу, и, — что было особенно показательно — в его взгляде появилось что-то вроде уважения к человеку, который выдерживал правила игры, даже если напрямую он этого не показывал. Остальные тоже охотно верили в то, что им преподносили — они всегда верили охотнее, когда картина совпадала с их ожиданиями. Единственным, кто не купился на этот спектакль, был Пьер. Он видел слишком много, стоял слишком близко, замечал то, что другие пропускали, но Шарль и не считал Пьера реальной угрозой в этом смысле: всерьёз ставить его на роль крысиного короля он не спешил и, по крайней мере пока, ему было достаточно, что спектакль работал на всех остальных. Именно Пьер тогда подкинул Шарлю мысль перестать использовать Макса лишь как декорацию для устрашающих сцен и получения информации, просто за счет того, что Макс сам охотно делился, а использовать его умения по-настоящему, целенаправленно. Шарль и сам к этому шёл с самого начала, просто до последнего сомневался, не был ли это слишком поспешный шаг, но если Пьер, со стороны, подметил неразумность скрытой игры — затягивать дальше казалось глупостью. Работать вместе с Максом оказалось неожиданно странным по ощущениям — почти нереальным, будто жизнь вдруг подкинула картинку из детской фантазии и сделала вид, что так и должно быть. Ночные разборы, чужие фамилии на бумагах, линии на схемах, которые упорно не сходились, тихие разговоры поверх усталости — всё это вдруг складывалось в то, о чём Шарль когда-то мечтал, даже не позволяя себе произнести вслух. Напарники. Общее дело. Одна цель. Макс оказался по-настоящему толковым. Быстрым, внимательным, упрямым там, где упрямство было полезным, и Шарль ловил себя на том, что ему хотелось улыбаться от одного факта: Макс не разочаровал. Более того — оказался ценным, незаменимым источником информации, человеком, который умел видеть детали и не терялся, когда вокруг становилось темно. И всё же, чем дальше они заходили в эту совместную работу, тем отчётливее Шарль начинал понимать одну неприятную правду: Макса, настоящего, взрослого, он почти не знал. В голове у Шарля жил тот образ из детства — мальчишка с ясными глазами, смешным упрямством и обещаниями, произнесёнными так уверенно, будто будущее уже лежало в кармане. А человек рядом был другим. Не чужим — но другим.  Он вырос, набрался опыта, пережил то, о чём Шарль не знал и не мог угадать. Их расследования, их бесконечные дела и напряжение не давали времени узнать его как человека, а не как инструмент или напарника по работе. К его собственному удивлению, это не мешало Шарлю постоянно хотеть быть ближе. Не в смысле контроля, не в смысле работы — в смысле простого человеческого приближения, которое нельзя объяснить логикой. Забавным образом, нелепая и неожиданная история с картиной только сильнее сместила угол зрения, будто кто-то аккуратно повернул зеркало и заставил посмотреть прямо — куда-то себе же глубоко внутрь. Он начал осторожно, почти незаметно, поднимать темы, которые к делу не имели отношения: спросить что-то между строк; рассказать что-то о себе так, будто это случайно; дать Максу возможность ответить не по протоколу, не по рабочей необходимости, а по-человечески. И когда Шарль окончательно понял, что его первая реакция на картину была не случайностью и не странным порывом, а закономерностью — он почему-то решил и впрямь её повесить. Сначала он, конечно, пошутил, когда сказал Максу, что повесит её на кухне. Только кухня была местом, где Макс мог её увидеть, и она в итоге вполне по-настоящему заняла законное место в спальне. Там она стала тихим напоминанием. Не украшением и не трофеем — скорее меткой, которая каждый день говорила: однажды Макс узнает правду о том, кто он, и расскажет настоящую историю о том, как эта картина появилась. От такого напоминания становилось легче, особенно в моменты, когда накатывала такая усталость, что Шарлю казалось — он больше не мог продолжать. С каждым днём Шарль всё ярче ощущал нетерпение. Ему хотелось закрыть дело «Ривьеры» как можно скорее и наконец рассказать Максу всё целиком — без полутонов, без масок, без этой бесконечной игры в чужие роли. Макс, к сожалению, не помогал ему в этом от слова совсем. Разумеется, в работе — да, Макс был незаменим, и в расследовании он приносил пользу почти каждый день. Но в эмоциональном смысле он только подливал масла в огонь. Потому что Шарль не был идиотом. Он прекрасно понимал, почему просыпался на диване, укрытый пледом. Почему свет в комнате каждый раз оказывался выключенным. Почему бумаги допроверены и разложены в ровные стопки, будто кто-то не просто прибрался, а заботливо закрыл за ним день, чтобы тот не тащил за собой хвост недоделок. Это была не демонстрация, не попытка произвести впечатление. Это был просто… Макс. Лёгкая, ненавязчивая забота, настолько естественная, будто она встроена в него по умолчанию. И именно это сводило Шарля с ума.  Такие вещи были непозволительны в его положении. Это уже была не игра, не требовалось для его задания. Более того — скорее даже мешало. Лишние чувства, эмоции, поводы отвлечься. Вместе с этим понимание, что ему нужно будет врать уже не «напарнику», а любовнику, и потом это тоже нужно будет как-то решать, объяснять Максу правду, когда всё закончится. Сделать это было бы гораздо проще, если бы до того самого «закончится», они не пересекли черту.  Вечер, когда Макс начал путаться в объяснениях — как именно он выяснил, что Ландо невиновен, и откуда взял свидетеля, — а потом вдобавок схватил Шарля за руки, стал для Шарля абсолютной неожиданностью. Обычно подобные уточняющие вопросы — «как узнал», «кого спросил», «где видел» — с его стороны были чистой формальностью: не спросить — означало выглядеть подозрительно доверчивым, спросить — поставить галочку, услышать короткий ответ и идти дальше. Макс почти всегда отговаривался чем-то простым, и Шарль не копал глубже, потому что не видел смысла: он и так знал, откуда у того информация, и знал, что ей можно доверять. Вопрос про свидетеля вылетел у Шарля на автомате, просто ради дежурного ответа, и он не был готов к тому, что этот ответ вдруг окажется не подготовленным заранее.  Макс выглядел так, будто сам не ожидал вопроса, который слышал десятки раз. Слова цеплялись друг за друга, паузы становились слишком длинными, а потом он ещё и схватил Шарля за руки — внезапно, резко, не по сценарию, в котором у каждого был свой отточенный набор реплик и жестов. Шарль почувствовал, как у самого внутри поднималась та же паника, что, видимо, накрыла Макса. На такую заминку нужно было реагировать — не мягко и не «по-дружески», а так, как должен реагировать человек на своём месте, в своём статусе, при своей репутации. И при всём этом — так, чтобы легенда Макса не рассыпалась на глазах. Когда Макс выдохнул, что хотел что-то сообщить, у Шарля почти закипел мозг. Он лихорадочно перебирал варианты, выстраивал фразы, которыми можно было бы остановить Макса и при этом не перегнуть. Если бы тот в лоб сказал, что он коп под прикрытием, всё действительно полетело бы к чертям. Что бы Шарлю тогда оставалось? Он был боссом наркокартеля, и по-хорошему у него в арсенале была бы только одна «правильная» реакция — выстрел без колебаний, как будто Макс не человек, а очередное препятствие на пути. Шарль бы не смог. Конечно, не смог бы, но отсутствие нужной, правильной реакции на Максово признание тоже нужно было бы как-то объяснять уже ему самому. На какую-то долю секунды Шарль даже успел подумать о грубой, единственной внятной возможности избежать катастрофы: вырваться, ударить, вырубить Макса чем угодно, лишь бы тот не сказал лишнего. Он уже собирался сделать шаг, когда Макс подошёл ближе — и поцеловал его. Просто так. Без подготовки. Без предупреждения. Макс тут же сбивчиво заговорил — что-то про то, что не удержался, что нужно было спросить, но Шарль уже не обращал внимания на слова. Макса ему хотелось давно и до боли остро. Все его попытки раз за разом проверить себя, убедиться, не придумывал ли он чувства из-за того, что среди всей этой дряни вокруг Макс — единственное родное, знакомое лицо, каждый раз приводили к одному и тому же выводу: он действительно влюбился в него окончательно, без вариантов откатить назад. И раз уж инициатива исходила от самого Макса, упускать её Шарль не собирался. Это выглядело безумно, если учитывать, во что они оба были вплетены, но всё равно упрямо хотелось верить, что когда всё закончится, то, что у них могло получиться построить сейчас, не рассыплется в тот же миг.  И Шарль сделал шаг навстречу.  Уже на следующий день уверенность дала трещину. В тот момент он с готовностью позволил Максу увести разговор от свидетеля и ситуации с Ландо, и, разумеется, утром не стал ничего вспоминать — на случай, если у того так и не появилась приличная версия. Но его, когда он всё же столкнулся с новой реальностью не догадками, а живым фактом, наконец догнала абсолютно трезвая, неприятная мысль: Макс всё ещё считал его преступником, и мог ли при таком раскладе действительно что-то к нему чувствовать? Макс и так круглосуточно играл свою роль в этом спектакле — почему бы не добавить в него и такую сцену? Вечером Шарль держался на расстоянии, не отрезая Макса полностью, но аккуратно отодвигая, чтобы не дать себе снова потерять голову. Однако долго выдержать не смог: всё равно сделал шаг ближе, намеренно, как пробный ход, чтобы посмотреть, что последует. Макс потянулся навстречу так стремительно и естественно, что в момент самого касания все сомнения просто не успели вернуться, и сопротивляться уже было нечем.  Сомнения вернулись уже позже, когда Ландо ёрничал насчёт картины. Ехидные слова одновременно обдали Шарля смущением и заставили снова задуматься, не пользовался ли Макс ситуацией. Помощь, забота, внезапный поцелуй, секс — всё это могло быть просто удобным способом получить доступ туда, куда Максу было нужно.  Шарль не собирался ничего из этого уточнять или прояснять, но ему и не пришлось: Макс считал его состояние безошибочно, будто перед ним была открытая книга. Оказался рядом, отпустил лёгкую полушутливую угрозу насчёт Ландо, потом притянул Шарля ближе и, вместо того чтобы разбирать сцену с картиной, мягко предложил те самые наручники, раз уж они ему так понравились. Без лишней суеты просто поднял его на руки и отнёс в спальню, а у Шарля не нашлось ни сил, ни желания изображать сопротивление даже для вида.  Всё, чего ему хотелось, это прижаться к Максу и позволить ему всё, что тот захочет, потому что Шарль не сомневался: любое его предложение пришлось бы более чем по вкусу. Точно так же, как его тогда приводило в восторг зрелище Макса в наручниках, прикованного к изголовью кровати и выгибающегося под дразнящими прикосновениями. В последующие дни он почти отчаянно держал Макса рядом, насколько позволяла ситуация, потому что с ним было чуть ли не до боли хорошо. Рядом с ним получалось выдохнуть и на пару мгновений забыть о проклятой миссии: когда губы Макса мягко касались виска, руки свободно обнимали за талию, а тёплая грудь прижималась к спине, пока Шарль у плиты жарил яичницу — точно как в самых заезженных сценах мелодрам, которые почему-то вдруг перестали казаться банальными. Он с явным облегчением отдавал Максу хотя бы часть решений — пусть мелких, в пределах квартиры и лишь иногда за её пределами — и каждый раз чувствовал, как напряжение понемногу отпускало. Он до изнеможения устал столько лет тащить всё на себе, и тот факт, что Макс делал подобные вещи почти автоматически, будто у него в базовых настройках было прописано заботиться и подхватывать, казался Шарлю настоящим чудом. Но чудеса, как водится, долго не живут. И самое обидное было то, что к тому, чтобы покалечить его собственное голубоглазое чудо, он приложил руки лично. Шарль ударил Макса в ангаре. В тот момент у него по-настоящему сдали нервы. Он и сам этого от себя не ожидал. Больше трёх лет под прикрытием, бесконечные тренировки и подготовка, отработанные реакции — и всё это рухнуло в одну секунду, когда очередная зацепка сгорела у него прямо в руках по вине Макса. Макс на деле просто спас ему жизнь, не думая о том, как это аукнется дальше. Но Шарля накрыла самая настоящая паника — такая, от которой внутри всё сжималось до судорог. В висках против воли билась мысль, что это расследование никогда не закончится, что сколько ни тяни эту нить, конца у неё просто нет. Сколько ни готовь себя, от таких срывов никто не застрахован, и в тот момент он едва ли понимал, что делал. Перед глазами была тёмная пелена не то от накатившего страха и отчаяния, не то от залившей лицо крови. Осознание подступило только тогда, когда Макс хрипло выдохнул: «Перси». Шарля будто обдало ледяной водой. Он видел, как губы Макса складываются в «Перси», слышал именно это имя, но в голове отчётливо прозвучало другое — до боли знакомое «Шарли», и от этого внутри всё посыпалось. До него наконец дошло, что он только что натворил. Он сбежал. Сбежал, как последний трус, потому что не мог выдержать самого факта, что поднял на него руку. Ситуация казалась тупиковой, и всё, чего он хотел, — добраться до дома, закрыться, хотя бы на время отключиться от всего.  Дома его уже трясло на грани истерики. Макс за последнее время стал единственным, что держало его в относительном равновесии. Шарль устал до предела. Он раз за разом мысленно сворачивал это чёртово расследование, и, наверное, давно бы уже так и поступил, если бы не Макс. Пока Шарля раскачивало от отчаяния к злости и обратно, пока руки опускались, пока всё чаще хотелось просто выбросить прикрытие в окно и выложить Максу правду, даже если это поставило бы под угрозу всю операцию, Макс оставался собранным и спокойным, и от этого, по правде говоря, вообще-то было только тяжелее. Иногда хотелось сорвать голос, заорав ему в лицо, что он здесь по той же причине. Что всю жизнь мечтал стать таким, как Макс. Быть его напарником. Ловить преступников вместе. Какая чертовски паршивая ирония — даже сейчас он играл роль злодея до конца, как будто у него просто не могло быть другого амплуа. Каждый раз рядом с Максом его возвращало к самому себе. Тот даже не подозревал, что одним присутствием напоминал, кто Шарль на самом деле. Рядом с ним маска сама сползала всё ниже, становилось легче дышать, словно воздух вокруг переставал быть пропитанным ядовитой смесью обмана и притворства. С Максом он снова чувствовал себя дома, будто никакой «Ривьеры» и задания не существовало вообще, были только они вдвоём и тепло. Был его Макси. И он ударил его пистолетом по лицу. Наотмашь. Это был полный пиздец, и в тот момент Шарль искренне верил, что это уже не исправить. Хотел написать Максу. Позвонить. Наплевать на легенду, на репутацию, на осторожность, сорваться в доки, выловить его там и извиняться, пока не сорвётся голос. Хоть на коленях просить, чтобы Макс его простил, потому что его действия переходили любые границы. У него сдали нервы — и это не было оправданием. Это был факт, который не снимал с него вины, а только подчёркивал, насколько он не справлялся — как минимум один. Шарль многое бы отдал за возможность отмотать время назад и вместо удара раз за разом благодарить Макса за то, что тот для него сделал. Макс ведь считал его преступником и вполне мог позволить ему умереть, а после допросить пойманного крысёныша и довести расследование до конца.  Всю ту ночь после ангара он провёл в метаниях, в попытках урезонить самого себя и не натворить ещё больше ошибок и глупостей. Он крутил ситуацию по кругу, перед глазами постоянной картинкой висело окровавленное, разбитое лицо Макса, в глазах которого слишком отчетливо читалась растерянность. Шарлю от этих воспоминаний хотелось выть — Макс не заслужил подобного ни на йоту. В круговороте собственных мыслей Шарль даже напрочь забыл, что должен был с утра передать в доки грузовые ордера. Вспомнил лишь, когда телефон начал разрываться сначала от сообщений, а потом и звонков Пьера на утро. Холодное, прямое напоминание, что работа никуда не делась и ждать не собиралась.  Позже стало только хуже, когда он узнал, в каком состоянии Макс оказался после этого. Формально ответственность за лечение лежала уже на самом Максе, и Шарль не был виноват в том, что тот успешно проигнорировал и поход ко врачу, и здравый смысл, но первопричиной всего этого оставался он. И Шарль прекрасно знал, с кем имел дело: Макс бы скорее демонстративно наклеил подорожник себе на лоб, чем нормально принял обезболивающее. Всё тот же упрямый мальчишка, каким был раньше. После очередного визита и короткого отчёта Пьера Шарль просто сорвался и поехал к нему. Долго стоял под дверью, как побитый щенок, не решаясь даже постучать, хотя именно ради этого приехал. Когда дверь наконец распахнулась и в проёме оказался Макс, всё внутри вспыхнуло горячей злостью. Он рявкал на него вслух, ругая за то, что тот не лечился, не берёг себя, а внутри обрушивал все те же обвинения на самого себя. То, что он сделал в ангаре, было просто непозволительно. Но, разумеется, Макс совершенно не изменился. Как и раньше, когда они в детстве могли сцепиться, подраться, наговорить глупостей, он просто взял и простил. Принял, выслушал, сам же и успокоил.  И Шарль снова смог дышать. Вскоре после истории с ангаром Шарль понял, что дальше тянуть было нельзя. Макс рядом безусловно помогал, рядом с ним становилось легче дышать, но от этого суть не менялась: под прикрытием он торчал уже почти четыре года, и это нужно было заканчивать. Чем дольше он задерживался, тем сильнее рисковал окончательно завязнуть в этой жизни ещё на неопределённый срок. И главное — Максу из-за него тоже пришлось бы дольше оставаться в роли, которая ему совершенно не подходила. Чем больше времени на своей условном «больничном» он проводил вместе с Максом, тем отчётливее понимал, что ход нужно было делать сейчас, а не потом. Может, поэтому он так быстро смёл все приготовленные Пьером, Вассёром и Лэнсом схемы под новую крупную поставку и решил начать всё заново. У этого решения было две чёткие опоры. Первая — самая очевидная. Ему нужна была крыса, и он сознательно хотел закинуть ей наживку: свежие данные по новой поставке, усиленные тем, что он мог приложить к ним информацию о Шефе, о «спонсорах», о связях — всём том, что представляло ценность для любого члена «Ривьеры». Одновременно это становилось и подстраховкой: если план не сработает, но крыса всё-таки попытается украсть товар, делать это придётся на скорую руку, без привычной подготовки, а значит, возрастал шанс на ошибку, зацепку, прокол. Вторая причина упиралась в Карлоса. Чем дольше тянулась история с крысой, тем заметнее портились их отношения. Карлос был явно недоволен тем, что Шарль до сих пор не справился с задачей, и по мере того как крыса продолжала действовать, он всё неохотнее выходил на нормальный контакт, ограничивая общение закрытыми каналами. Для Шарля это было совсем не выгодно: в какой-то момент ему предстояло сдать Карлоса DRI, а сделать это дистанционно было нереально — без личной встречи не обойтись. Максу о плане он поначалу не сказал не потому, что ему не доверял — как раз наоборот, потому что прекрасно понимал его реакцию. Макс точно начал бы нервничать за него, за его состояние, за риски, уговаривать не лезть, давить на осторожность. В этом Шарль не ошибся: как только Макс всё-таки узнал, что он собирался провернуть, он попытался сделать ровно то, чего тот и ожидал — отговорить. Пришлось жестко отстоять своё. Напомнить, кто здесь принимал окончательное решение, и чётко обозначить: Макс мог либо согласиться, либо смотреть со стороны, но остановить его уже не получилось бы. Уже в «Галерее», когда напротив него снова оказались и Пьер, и Лэнс, у Шарля возникло ощущение, будто почва уходила из-под ног. Их опять было двое. Опять не было ясного варианта, как именно поставить точку так, чтобы это действительно привело к концу истории, а не к очередному витку. Когда Макс попросил его тогда просто довериться и велел обоим показать ноги, Шарль подчинился без сомнений. Он прекрасно понимал, что у Макса, скорее всего, была какая-то информация, которой сам Шарль не располагал: что-то, что полиция когда-то зафиксировала, но что до этого момента не было смысла озвучивать или объяснять. Когда Лэнс уже лежал на полу, Шарлю пришлось почти заставлять себя задать Максу вопрос, откуда он знал про шрам на ноге. Его действительно пугала перспектива, что на этот раз у Макса могло не найтись внятного объяснения, и они снова рисковали оказаться в тупике, как тогда, когда он не смог сразу объяснить, почему был уверен в невиновности Ландо. К счастью, на этот раз оправдание нашлось без запинки. По всему было видно, что Макс заранее подготовился — проработал ту самую дыру, о которую однажды уже споткнулся. Шарля это по-настоящему успокоило. На фоне накатившего облегчения он сам вовремя не заметил, где именно схема не сложилась. Сообщение Макса в Скудерии фактически спасло ему жизнь, и это стало ещё одним подтверждением: Макс был полезен не только потому, что оставался его глазами и ушами среди пешек. Он умел анализировать, выстраивать логические цепочки, подмечать несоответствия — в нём жил отличный детектив, который вовремя предупредил Шарля, что Лэнс не был той самой главной крысой. Ночь после этого мелькнула почти одним сплошным кадром. Вассёр вошёл к нему в кабинет явно не для простого разговора и не для отчёта. Пришёл, чтобы убрать босса, и Шарль выстрелил первым. Почти сразу на месте оказался Макс — встревоженный до предела, чуть ли не трясущийся. Шарль тогда смотрел на него и думал, что если бы кто-то рассказал ему об этом со стороны, он бы не поверил. Макс действительно успел в него влюбиться, несмотря на то, что считал его главой наркокартеля, подозревал в том, что он и был Шефом, и всё равно оказался готов держаться рядом. От этого только сильнее зудело желание поскорее довести всё до конца. Его Макс не заслуживал такого ада, в котором приходилось жить сейчас. Всё, чего хотел Шарль — наконец оказаться с ним официально на одной стороне, без двойного дна и лишних ролей. То, что Пьер в этой истории оказался ещё одним звеном крысиных схем, ударило особенно больно. Они провели бок о бок достаточно времени, чтобы в рамках местных реалий считать его «своим». Выстрел Ландо, тело Пьера, его переписка сначала с Лэнсом, а потом с Вассёром — всё это воспринималось почти сюрреалистично, как чужой сон. Но и это пришлось принять. Пьер решил пойти против него — то ли от страха, что Шарль в какой-то момент действительно мог выбрать Макса и оттолкнуть его, то ли из банальной ревности. Уже дома, под тихую, почти незаметную заботу Макса, в груди начинало щемить по-особенному. Макс не давил, не лез с вопросами, просто был рядом. Набрал им ванну, позвал ближе, обнял, укутал в своё тепло — так просто, будто это самое нормальное в мире. И тогда Шарль не сдержался, сказал прямо, без обходных формулировок, что рад, что Макс на его стороне. Он почувствовал, как тот напрягся. Услышал согласие, в котором натянутость была почти осязаемой. Для Макса, каким бы близким он ни стал, их стороны всё равно оставались разными, как бы он ни находился сейчас «с Шарлем». И Шарль был не против. Он знал, что однажды Макс узнает всю правду и поймёт, что давно уже мог согласиться без всяких оговорок: сторона у них всё это время была одна и та же. Окончательная зачистка всей крысиной стаи поначалу казалась идеальным финалом. На бумаге всё складывалось — «чисто», логично, красиво. На деле очень быстро стало понятно, что сказка закончилась только наполовину. После всей этой истории Карлос исчез с радаров. Затих. Спрятался. Вся тяжесть оставшихся дел легла на Шарля. Всё время после того, как они разобрались с крысами, он просидел в бумагах и каналах связи, выуживая каждую крупицу информации, которая могла вывести на Карлоса. Казалось, вместе с крысиными схемами должна была закончиться и эта часть операции. Но нет: Карлос будто провалился под землю. От данных было мало толку, если объекта для применения этих данных просто не существовало в открытом поле. Шарль понимал, что тот не исчез по-настоящему, а просто выбрал тишину. Несколько сообщений по закрытым линиям всё-таки пришли, но без дополнительных зацепок их было недостаточно, чтобы определить местоположение. Ему была нужна живая встреча, а Карлос ни в какую не подавал знаков, что готов был пойти на неё. Все материалы он уже давно передал в DRI, но и там упирались в ту же стену: без подтверждённого контакта с Карлосом никто не мог нажать на кнопку «конец». Из-за этого затянувшегося молчания Шарль никак не мог завершить миссию. Восстанавливать картель «для вида» он почти не стал — занимался только тем, что пытался выманить Карлоса из норы. И именно на фоне этого хаоса прозвучало то, чего он меньше всего ожидал услышать. «Я полицейский». Слова зазвенели в ушах, и Шарль на секунду просто оцепенел. Это была катастрофа. Макс — дурная голова — взял и сказал это вслух. Шарль, конечно, сразу уловил, что тот собирался сообщить что-то серьёзное: Макс был слишком сосредоточенным, слишком собранным, даже прямо предупредил, что им было «надо поговорить». Только они уже столько времени жили в «Ривьере» как наркоторговцы, что сама их изначальная роль порой отодвигалась в сторону, да и предпосылок именно к такому признанию он не видел. В тот прошлый раз — да, тогда в глазах Макса стояла голая паника от того, что он не подготовил легенду про свидетеля. Сейчас всё выглядело иначе. Если бы Шарль знал заранее, он вывернулся бы как угодно, лишь бы не дать этим словам прозвучать. Было слишком рано. Он ещё не успел. И тут — Максово «детектив наркоотдела». Не вовремя. До безумия не вовремя. Мысль обо всём рассказать Максу мелькнула и тут же погасла. Задание засекретили не для красоты. Одно неосторожное движение — и Карлос ушёл бы окончательно. Себ в таком случае, скорее всего, сам бы его прикончил, а если бы информация ушла дальше, вся карьера Шарля могла закончиться тюрьмой. Вполне вероятно, вместе с карьерой самого Макса.  Ставки были слишком высоки. Шарль не верил в то, что Макс когда-либо намеренно сделал бы шаг, который мог всё испортить, но он не мог предсказать, как тот бы отреагировал на новые обстоятельства. С учётом того, как яростно Макс старался защищать Шарля буквально от всех и вся, лишнее знание легко могло парализовать его собственные действия. К самому Максу у него не было ни тени злости — за эту безусловную, чистую заботу он любил его только сильнее. Но реальность оставалась реальностью: одно неверное движение — и почти четыре года работы просто разлетелись бы в пыль. До финала, как казалось, оставалось совсем немного. И лучше было дожать сейчас, чем потом бесконечно сожалеть, что он сорвался на финишной прямой.  За те несколько секунд, что у него были, пока Макс выкладывал своё признание, Шарль успел перебрать в голове все доступные ходы и в итоге предложил побег. Не потому, что хотел исчезнуть с ним в закат, а банально рассчитывая выиграть время — пока они с Максом якобы готовились, можно было продолжать тянуть Карлоса за невидимые нитки. Это время давало ему шанс выманить Карлоса.  Шанс так и не выгорел.  То, что в итоге произошло на парковке, было самым крайним вариантом, который был заранее согласован с Себом и Льюисом. До этого он изо всех сил пытался продавить другой путь — рассказать Максу. Просто открыть карты и позволить ему включиться по-настоящему. В ответ получил жёсткий приказ: нет. Ни при каких условиях Макс не должен был быть втянут глубже, чем уже оказался. Операция считалась задачей государственной важности: Карлос успел обрасти слишком большим числом связей среди высокопоставленных людей, и всё это требовалось выжечь под корень. Это и так было большим упущением, что полиция вообще умудрилась внедрить своего человека в эту сеть — Макс и так поучаствовал достаточно. Для Шарля впоследствии это означало одно: уже самый настоящий выбор с его стороны. Изначально он в теории даже мог предложить побег и без Макса. «Сбежал» бы сам, затаился, закончил дела с Карлосом — звучало как сносная идея и не требовала никаких драматичных сцен, где он бросал Макса «нечестным путём». Но и такой вариант развалился даже тогда в голове почти мгновенно.  Первое о чём он тогда подумал — сам Макс. Едва ли бы он согласился помочь Шарлю сбежать нелегально по простой причине: такой побег означал бы вечную погоню. «Перси» считался слишком значимой фигурой, чтобы даже со всеми данными, просто оставить его вне поле зрения, а учитывая то, что в действительности Шарль данные на Шефа все равно отдать не мог, то он бы всё равно обманул Макса. Полиции пришлось бы до посинения прочёсывать Монако в попытках выйти на след — в том числе и Максу. И Макс даже «с данными на Шефа» должен был это понимать: ему пришлось бы гоняться за ним, зная, что он не должен его найти, ведь сам пытался защитить.  Вторым всплыло другое. Само предложение родилось в панике, больше с расчётом отодвинуть ситуацию от стадии «решаем сейчас». Но это совершенно не отменяло того, что где-то в сознании Шарля тогда действительно мелькнула мысль сбежать по-настоящему. Потому что если альтернатива — чёрт знает, какой финал этого по ощущениям бесконечного расследования, то лучше просто выбрать Макса.  Но мысль была неустойчивой. Уже позже он понял, насколько всё сказанное тогда было опрометчивым. Если рассматривать этот вариант всерьёз, то совместный побег обрекал их на вечные прятки и невозможность никогда вернуться домой. Никакого «лучше» в этом не было. И всё равно он до последнего думал об этом, особенно когда Себ отрезал все другие варианты, кроме как оставить Макса ни с чем.  Пока внутренние метания не давали покоя, вся сцена на парковке всё равно готовилась донельзя основательно — по требованию самого Шарля. Доза была рассчитана анестезиологом буквально по миллилитрам, ориентируясь на вес Макса и данные его медкарты, — чтобы тот просто уснул. Отключился часов на двенадцать. Ни в коем случае не пострадал. В машине неподалёку сидел штатный врач, который следил за состоянием Макса, пока тот не пришёл в себя. Это тоже было условием Шарля, потому что Макса всё это вообще не должно было касаться. Разумеется, план Себа не мог просто закончиться на этом. Шарлю всё равно было необходимо время, чтобы выманить Карлоса, и при этом так, чтобы Макс не сорвался и не бросился за ним следом. Себ предложил простое решение: инсценировать смерть Шарля. На это он ответил категорическим отказом. Заставлять Макса пережить его смерть — такого варианта просто не существовало. Альтернатива была, мягко говоря, тоже паршивая, но всё же лучше: «сбежать» одному. Оставить письмо — «мы не увидимся», — пропасть со всех радаров. Льюис, как и положено, помог со всем техническим: подчистил записи с камер, убрал фото Шарля из досье Перси, которое использовали для легенды. Несмотря на тщательную подготовку в сам «день икс» мысли были самыми тяжёлыми. Он несколько раз почти был готов сорваться и действительно сбежать с Максом, только бы не делать задуманного. Не оставлять его вот так. Но здравый смысл твердил, что такая опция тоже была донельзя неразумной.  Он даже спросил у Макса в машине, почему тот решил стать полицейским. Конечно, он прекрасно знал ответ — он хорошо знал Макса и читал его уже по полутону. И брошенная в ответ лёгкая шутка почему-то только усугубила ситуацию. Они ещё не успели сбежать, а в шутливой форме уже прозвучала не правдивая причина, а просто принятие не идеальной реальности — цель Макса была достигнута в формате «считай, сработало», потому что он «подцепил красивого плохого парня». Это было несправедливо по отношению к Максу, у которого была настоящая цель с ранних лет.  Дело нужно было довести до конца, чтобы оба могли остаться сами собой. В противном случае, что бы он делал дальше, если бы сбежал с ним? Врал бы Максу до конца их жизни? Потому что как бы он объяснял потом, что ничего сразу не рассказал, но заставил Макса разрушить собственную жизнь, уговорив на побег? Очередная жестокость. Это уже было просто на каждом углу, каждый его шаг приводил к тому, что он бы причинил Максу вред. Вопрос вставал только о размере ущерба. Это даже можно было записать как оправдание и «благородные цели», только Шарль себя этим оправдывать не собирался. Он одинаково яростно ненавидел и себя, и миссию, и напарников до кучи за необходимость так поступать. Не было никаких прогнозов, сколько времени могло уйти на дальнейшие контакты с Карлосом, а Максу предстояло жить с мыслью, что Шарль его предал. Иногда это казалось почти равносильным смерти, но он всё равно считал, что лучше так, чем хоронить его по-настоящему. Макс делал всё, чтобы с ним было всё в порядке, а значит, навешивать на него ещё и груз вины — «не уследил», «не уберёг», «не защитил» — было немыслимо. Шарль понимал: Макс с готовностью примерил бы эту вину на себя. Теперь уже одиночный побег, в его представлении, должен был дать ему достаточно времени разрулить вопрос с Карлосом, и он совершенно не ожидал, что тот просто перестанет отвечать вообще. Видимо, до него каким-то образом доползли слухи о том, что полиция получила информацию, а сам Шарль с радаров исчез. Данные в участок передали, потому что Шарль сам настоял на этом: это была часть работы Макса, и она должна была быть доведена до конца. Себ согласился. В итоге даже их засекреченному расследованию всё равно понадобилась посторонняя помощь. Нужен был человек, которого Шеф хоть как-то «знал». Первым вариантом в голове у Шарля был Ландо, но он почти не сомневался, что до того уже тоже успели дойти слухи про Шарля. Сам Шарль исчез — «Ривьеру» начинали сворачивать. В такой обстановке Ландо вряд ли пошёл бы навстречу, а Карлос вряд ли доверился кому-то ещё. Оставалась ставка на Макса, про которого в «Ривьере» знали то, что он лишь вовремя сделал ноги, когда начались облавы.  Про него Карлос был наслышан — и не случайно. Шарль на всякий случай намеренно выдавал про него достаточно деталей, по делу и к месту. Карлос часто сам интересовался, расспрашивал, собирал информацию. Проблема заключалась в том, что появиться у Макса на пороге он не мог. Во-первых, лишний раз рисковать и привлекать к нему внимание было опасно: если бы Карлос узнал, весь план бы обнулился. Во-вторых, Шарль не представлял, как вообще выдержать его взгляд после всего, что уже произошло, и сходу просить о помощи. Это выглядело чистым безумием — Макс имел полное право послать его к чёрту. Раздумья закономерно привели к тому, что Себ пришёл к GP — не к Максу напрямую, а на ступеньку выше, с заранее подготовленной легендой о том, каким образом им удалось получить доступ к закрытым каналам связи. В действительности этот доступ дал им Шарль, и, конечно, потом с Шефом от имени «Эмилиан» разговаривал совсем не Льюис, а сам Шарль.  Больше всего его грызло одно: чтобы легенда не посыпалась ни на одном из уровней. Дыр было слишком много. В первую очередь нужно было, чтобы Макс не заметил ничего лишнего — перед ним тоже нужно было разыграть спектакль. Когда Себ с усмешкой пересказывал, как устроил Максу условный «допрос» о его отношениях с Шарлем «для подготовки переговорщика», Шарлю хотелось его придушить. От одной мысли о том, насколько тяжело Максу было это проговаривать, пока Себ хоть и по делу, «для прикрытия», но всё же развлекался, у него перехватывало горло. Следующим шагом нужно было убедиться, что и Карлос ничего не заподозрит. Шарль вёл долгие, вязкие переговоры от чужого лица, в которых сначала объяснял, откуда у кого-то, кроме него самого, вообще появилась возможность связаться — тут пригодилась история с оставленными данными в «Галлерее» и полёт фантазии, что инициативный сотрудник не упустил шанс сам проложить себе путь повыше, прикарманив папку. Потом уточнения, с какой стати решил связаться именно сейчас — здесь помогли полиция с облавами и исчезновение самого Шарля в качестве триггера к действию. После старательно рисовал себя — Перси — фигурой, потерявшей доверие, а Макса — Эмилиана — единственной надеждой на восстановление «Ривьеры», тем, кто знал буквально всё. Разумеется, этим «всем» на самом деле обладал сам Шарль, но главное было в другом — внушить Карлосу, что Макс заинтересован и пока просто залёг на дно, потому что всех, кто был причастен к «Ривьере», начали вылавливать одного за другим. Каждый новый кирпичик в этой стене лжи давил на плечи всё тяжелее. Он ненавидел каждую секунду этих переговоров, представляя, как где-то совсем рядом, в своей квартире, Макс сидел один и задавался бесконечным вопросом «почему». Как сильно ему хотелось одним движением оборвать всю эту историю, прийти и рассказать всё сразу — насколько он был виноват, насколько сожалел. Такой возможности не было. Ему оставалось только выворачиваться наизнанку, лишь бы наконец дожать эту проклятую встречу с Шефом. Когда дату встречи наконец назначили, Шарль поначалу почти не верил, что это происходило на самом деле. Все дни, что он провёл в ожидании, внутри будто что-то перекатывалось от нервов и нетерпения. Он хотел увидеть Макса. Понимал, что тот не обрадуется, не бросится к нему с улыбкой и объятиями, но хотя бы, наконец, узнает правду. Макс заслуживал этого больше, чем кто бы то ни было. Разумеется, обойтись без накладок не могло. Перестрелка началась практически сразу. Льюису пришлось буквально вцепиться в него, когда Шарль сорвался из фургона с единственной мыслью — прорваться на парковку и сделать всё возможное, чтобы Макс не пострадал, а если уже было поздно, то хотя бы выжил. Льюис не пустил, заставил ждать сигнала от Себа, который сидел во втором фургоне, и, только когда стрельба стихла, Шарль всё-таки вырвался вперёд. Снаружи его тут же перехватил Себ, осадил, сказал, что в целом с Максом всё в порядке, ему уже доложили. Подходить к нему, по его словам, нужно было спокойно, а не нестись сломя голову. Макс только что рисковал жизнью ради миссии, о которой даже не имел представления. Шарль понимал это головой, но тело отказывалось подчиняться. К счастью, Себ проследил, чтобы на парковку они вошли без рывков и сцен, насколько это было возможно. Сердце у Шарля болезненно сжалось, когда он увидел Макса на полу. Рубашка на руке была пропитана кровью, а сам Макс сидел, уставившись в бетон перед собой таким пустым взглядом, что становилось физически холодно. Шарлю не составляло труда догадаться, о чём тот думал: он шёл на встречу с ним, а получил вот это. Сначала Макс его даже не заметил. А когда всё-таки поднял взгляд, Шарлю стало мучительно стыдно, что он вообще показался. Он вылез из укрытия чисто на эмоциях: скучал, хотел увидеть Макса до тупой боли под диафрагмой, за эти месяцы готов был лезть на стену от мысли, как тот там справлялся один. Он не выдержал и решил не ждать дольше, а теперь очень ясно понимал, что стоило — Макс так одёрнулся от него, чуть ли не отшатнулся. В глазах не было ничего, кроме немого «лучше бы я тебя так и не увидел». Осознавать это было больно, но на своих чувствах Шарль зацикливаться не собирался. Реакция Макса была логичной, справедливой и целиком лежала на его собственных плечах. Он даже внутренне приготовился к тому, что Макс ударит. Тот выглядел так, будто очень хотел, но всё-таки не сделал этого. Шарль не удивился — это было похоже на Макса. Конечно, не сделал. Даже когда он попытался подойти ближе, попросил хотя бы выслушать его или дать о себе позаботиться, ответом стал лишь крик. Этого было достаточно, чтобы всё встало на свои места. Забота Шарля в тот момент беспокоила Макса меньше всего. Он и сам прекрасно понимал, что виноват. Да, он выполнял приказы и иначе было нельзя: любая самодеятельность грозила тем, что в тюрьму отправился бы он, а при худшем раскладе ещё и Макс. Но его никто не заставлял предлагать Максу сбежать вместе. Никто не тянул за язык, когда он уговаривал бросить всё ради него. Он просто тогда был в панике и не сумел придумать ничего лучше в тот момент, чтобы вырулить ситуацию. Макс, возможно, смог бы это понять — он сам не раз путался в собственных историях, сбивался на ходу при Шарле, но его «плохо подумал» как итог привело к тому, что между ними появилось доверие, тепло и что-то важное. А ошибка Шарля привела к тому, что всё выстроенное сровнялось с землёй.  Позже он думал о том, что, возможно, программа защиты свидетелей сработала бы лучше. Если бы он достаточно грамотно всё организовал, может быть, удалось бы скрыть от Карлоса тот факт, что он в ней «участвовал». Конечно, впоследствии Карлос с ним на связь так и не вышел, но заранее он такого не предполагал, и поначалу главной причиной «почему нет» было то, что подобные процедуры проходили через одного из «спонсоров» «Ривьеры» — риск был запредельным, но теперь Шарль всё чаще ловил себя на мысли, что, возможно, он того стоил, лишь бы Максу не пришлось проходить через всё это.  Ещё позже он задумался, мог ли он вообще тогда прямо сказать Максу, что Шеф его после крысиной истории не жаловал и ему нужно было время, чтоб всё правильно подготовить для передачи в полицию? Это могло вызвать вопрос и сомнения, насколько Шарль правда что-то готовил или просто тянул время, но если бы сработало, то такой вариант минимизировал бы любой ущерб — Макс бы просто подождал рядом. Только об этом он подумал уже слишком поздно — после той злосчастной парковки.  Когда он в панике предлагал «сбежать», он совершенно не предполагал, что брошенная тогда фраза «лишь бы спасти положение» ударит по ним подобным образом. Было уже поздно. Оставалось только признать, что он снова не рассчитал всё до конца, и в очередной раз винить в этом самого себя. Он, кажется, уже успел привыкнуть смотреть на всё именно так: если бы не Макс, непонятно вообще, где бы они оказались. Без него, чёрт его знает, сумел бы Шарль вообще когда-нибудь завершить эту историю. Не в том смысле, что остался бы в «Ривьере» до конца дней, а в том, что оказался в правильной точке в конце операции, а не о банальном «выжил — и ладно». По должности Шарль был агентом разведки DRI — человеком, которого специально готовили к подобным операциям. И всё же миссия дошла до той точки, где они оказались сейчас, только потому, что на каждом шагу его подстраховывал Макс. Он доставал те данные, до которых Шарль уже не мог дотянуться. Находил связи, которые тот в какой-то момент переставал замечать. Брал на себя решения, на которые Шарль сам долго не решался. Был рядом и подставлял плечо в любой ситуации — от самых бытовых, когда между делом подтыкал под него плед и спокойно доделывал за него работу, до тех моментов, когда без колебаний был готов защищать его даже ценой собственной жизни. Достаточно было вспомнить все те эпизоды, когда Макс физически заслонял его собой и удерживал ситуацию в своих руках.  Если бы не он, Шарля, вероятно, уже не было бы в живых. Если бы не он, «Ривьера», вероятно, вполне могла бы продолжать процветать. Когда Дэн увёз Макса, единственное, на что хватило Шарля, — подойти к Себу и спокойно, насколько это получалось, сказать, что на этом его миссия завершена. Себ, приметив чужое выражение лица, спорить не стал, просто отпустил его домой. Вряд ли это было лучшим решением, потому что стоило Шарлю оказаться в квартире, его накрыла та же паника, что и после истории с ангаром. Грудь сжимало так, будто на неё опустили тиски, и с каждым разом они закручивались всё туже, стоило ему только представить, что Макс больше никогда даже видеть его не захочет. Шарль не питал иллюзий: он не ждал, что Макс быстро и легко его простит. Даже не допускал мысли, что тот когда-нибудь снова подпустит его достаточно близко, как раньше. Но он оказался совершенно не готов к тому взгляду, которым Макс встретил его за спиной у Себа. И ещё меньше — к мысли, что, возможно, теперь Макс всегда будет смотреть на него именно так. Весь последний год Шарль по сути жил одной мечтой: чтобы Макс узнал наконец, кто он на самом деле, и перестал видеть в нём преступника. Больше пятнадцати лет он жил другой — старой, детской: быть с Максом в одной команде. То, что начиналось когда-то как игра, очень рано стало для него настоящей целью. Он действительно всегда восхищался Максом — тем, каким тот был решительным, смелым, находчивым, как умел расставить точки над «i» в любой ситуации. Для маленького Шарля всё это выглядело идеальным примером, на который хотелось равняться, и он с гордостью называл Макса своим лучшим другом. Своё обещание «стать преступником», данное в детстве, он всерьёз никогда не воспринимал. Учился прилежно, поступил в академию, собирался стать полицейским, чтобы, когда Макс вернётся, суметь его удивить. Чтобы они действительно могли работать вместе. В DRI он попал почти случайно. На последнем курсе академии, незадолго до финальных экзаменов, аттестации и получения значка, он по глупой случайности угодил под машину — выуживал из под колёс щенка — и сломал руку. В общем-то ничего критичного: месяц-полтора в гипсе, и всё. Но сдавать экзамены он уже не мог. Теорию — пожалуйста, там проблем не возникало, а вот медкомиссия и практика оказались для него закрыты. Он числился одним из лучших студентов в академии, и списывать его со счетов никто не собирался — просто сказали, чтобы восстанавливался и приходил на следующий год. Формально это звучало как терпимый вариант: год передышки от учёбы, можно заняться чем-то ещё. Но для Шарля, который годами шёл по чёткому, выверенному плану «стать полицейским», подобная задержка никак не укладывалась в голове. Он, разумеется, переживал из-за этого куда сильнее, чем показывал, и, как выяснилось, не только он. Один из его преподавателей, Кристиан Хорнер, тоже счёл эту ситуацию несправедливой — слишком уж странно было оставлять талантливого студента «просто ждать». Хорнер сам когда-то имел отношение к агентам разведки DRI, а потому, оценив ситуацию, воспользовался старыми контактами и передал туда данные о Шарле — за годы учёбы у того накопилось достаточно заслуг, чтобы к этому отнеслись серьёзно. В итоге ему предложили на год место штатного аналитика — до тех пор, пока он не сможет полноценно пройти все экзамены. Рука зажила, год прошёл, и Шарль с отличием закончил академию, но вместо того, чтобы уйти в обычное полицейское подразделение, он остался в разведке: там от него было больше толку, и DRI всё равно в каком-то смысле относились к той же системе, о которой он мечтал с детства. Цель можно было считать достигнутой. Он работал, старался, выкладывался полностью, продолжая ждать того момента, когда Макс вернётся в Монако. И вот получил эту миссию в «Ривьере». На первый взгляд она казалась вполне подъёмной: его образование, навыки, опыт в DRI подсказывали, что он сумеет довольно быстро добраться до всего нужного. Он и впрямь быстро расправился с Брауном, но почти сразу в дело вмешалась крыса, Карлос, усложнившиеся схемы — и Шарль застрял. В какой-то момент ожидание Макса даже отодвинулось на второй план, потому что все силы уходили на решение задач, которые стояли прямо перед ним, а не на то, каким могло быть будущее. Появление Макса буквально у него под носом, да ещё и в самой «Ривьере», действительно выглядело как подарок. Оглядываясь назад, Шарль очень ясно понимал, что его мысли о том, что без Макса он не стоял бы здесь, не были преувеличением. Макс с самого детства служил для него чем-то вроде маяка, и теперь его разрывало изнутри от осознания, что этот маяк мог погаснуть — и исключительно по его собственной вине. Этой ночью он так и не сомкнул глаз. То мерил квартиру шагами, то ложился и тут же, не выдерживая, переворачивался с боку на бок, то оказывался на диване, уставившись в темноту и нервно дёргая ногой. Ни один способ «успокоиться» не срабатывал. Сколько бы он ни повторял себе, что Максу нужно дать время — хотя бы для того, чтобы тот смог уложить в голове всё, что на него свалилось, — Шарль не справлялся. Мысль о том, что слишком часто за последнее время именно Макс, сам того не замечая, выравнивал его состояние, уже успела стать привычной. Спорить с этим смысла не было — он ясно это понимал. Их история была слишком вывернутой наизнанку, чтобы укладываться в аккуратное «держись сам, ты взрослый». Шарль, конечно, и так держался. У него в целом не было альтернативы. Но это не отменяло того, что ему до отчаяния хотелось всё исправить. Вернуть хотя бы к той точке, где Макс мог находиться с ним в одном помещении, не сжимаясь от боли при одном взгляде. Он любил Макса до дрожи в пальцах, до тяжести под рёбрами. Не хотел, но был готов смириться с тем, что подобных слов в ответ он никогда уже не услышит. Однако мириться с тем, что Макс просто продолжит его ненавидеть за всё произошедшее, он не собирался. Он прекрасно понимал, что торопился. Знал, что рисковал только сильнее всё испортить. Но тело упорно его не слушалось. Ни тогда, когда он пробивал по базам адрес Макса. Ни тогда, когда вжимал педаль газа в пол, направляясь целенаправленно к нужному дому. Ни тогда, когда палец сам нажал на кнопку звонка. И тем более — когда Макс попытался захлопнуть дверь, а Шарль твёрдо не дал ей закрыться перед своим носом. Он знал, что Максу больно. И знал ещё одно: чем дольше он будет оттягивать разговор, тем дольше Макс будет вариться в собственных мыслях, не находя ответов, которые мог дать только он. Во всём этом пора было поставить точку — и уже Максу решать, готов ли он когда-нибудь превратить её в запятую.