Над пропастью сгорает солнце

Весна в Уэллсбери была жидкой, холодной и грязной. Гарольд выбрал для своего представления самый центр этой грязи – площадь. Он вышел не один. С ним были его гэситы. Морды, в которых каждому деревенскому хотелось плюнуть смотрели свысока даже на Гарольда. Страшные, злые, как гиены с кривозубым оскалом. Гарольд оглядел их пристально, особенно Скегги.  — Ты убил жену Адама? — скривил губы он.  Скегги молчал, таращась на Гарольда угольными глазами.  — Отвечай, шавка!  — Ну, я, — качнулся Скегги.  — Повесить.  Петля накинулась, и Скегги резко дернул головой, будто от укуса. Его оттолкнули с края. Раздался глухой щелчок, хруст. Он повис, закачался.  Сначала он бился. Ноги судорожно искали опору, сапоги скребли по воздуху. Потом всё тело затряслось в немой судороге. Лицо потемнело, глаза остекленели, смотря в никуда. Хриплый, булькающий звук становился всё тише.  Потом наступила тишина. Тело обвисло, вращаясь на верёвке. Теперь это был просто груз — тяжёлый, безвольный.  — Нас тоже перевешаешь? — спросил Дан, скрещивая руки на груди. — Мы лишь инструмент, но им управлял ты.  — Вы были инструментом, пока не начали бесчинствовать. Вы думали вам так сойдет с рук избиение брата своего господина? А теперь – марш с моих земель! За долги не беспокойтесь, вы итак уже наворовали, – кричал он так, что голос понесло по всем улочкам. – Собирайте свои пожитки и катитесь туда, откуда приползли. Ваша работа здесь окончена!  Гэситы замерли. Мужики, копошившиеся у домов, застыли, загребая навоз. Бабы высунулись из дверей. Гарольд этого и ждал. Он повернулся к сбегавшемуся люду, расставив ноги, будто врос в землю.  — И чтобы духу вашего здесь не было! – Он ткнул пальцем в спины уходящих наемников. – Да-да, а если сунетесь, народ мой вас быстро на частокол жопами усадит!  Гарольд окинул взглядом собирающуюся толпу болезненным взглядом.  — Я угнал их потому что они тронули вашего земляка, но это не значит, что Адам помилован. Вы только посмотрите до чего он довел нас с вами! Рассорил. Отец мой волю дал, чтобы я возглавил земли Уэллсбери, но мой братец хотел обманом вас озлобить супротив меня! Вы только подумайте, как вы могли довериться человеку, который вор, и в бога не верует? Как вы можете доверять человеку, что девицу украл, а может и убил, чтобы отстоять Уэллсбери! Разве эть по-христиански?  Он сделал паузу, давая словам впитаться в промозглый воздух. Лицо его скривилось в гримасе, в которой было что-то от покаяния и что-то от злости.  — Олдермен, это не только тот кто с народом заигрывает, – Гарольд провел рукой по толпе, будто касаясь каждого. – Это очень ответственная работа, а он вместо того, чтобы грамоте учиться, шлялся по лесу, да шишки собирал. А теперь вот,  мне, родной крови, сел на шею! Кровь мою высасывал, ирод!  Он всхлипнул, грубо вытер лицо рукавом. Это была не слеза, а нечто похожее на нее – влажный, гневный звук. — Но хватит! Я очнулся. Я силён. И я верну Уэллсбери былое! – Голос снова загремел. – Кто будет пахать до седьмого пота – получит не только хлеб, но и монету из моей казны! Клянусь!  Чтобы скрепить клятву, он схватил за руку бледную, испуганную Хильду, жену ткача, чья куча ребятишек ютилась, как мыши, в развалюхе. — Видишь дом Адама? С сегодняшнего дня он твой. Заселяйся со всем сбродом. Живи. Это моя милость к вам!  Затем он тяжело зашагал через всю площадь, к одинокому камню под вязом. Упал на одно колено, ударив ладонью по мшистой плите. — Отец! Слышишь? Клянусь на твоей могиле! Или я подниму наши земли, или… – он обернулся, чтобы все видели его искаженное решимостью лицо, – или я сам уйду! Отдам все Осберту! Пусть попробует!  В толпе прошелестел выдох. Среди людей Торфинн мрачно переглянулся с Эдвином. Эдвин лишь сжал губы. — Кости Адама волки, поди, давно обглодали, – хрипло пробормотал Торфинн себе под нос. – Чего теперь на мертвого хулить? Но вслух не сказал ничего. Никто не сказал. Люди молча расходились, унося в душе не надежду, а тяжёлый, как гиря, страх. Гарольд, довольный произведенным эффектом, пыша, направился в свой дом. В длинном доме было темно и натоплено. Гарольд скинул плащ, который упал в лужу талого снега, и повалился в кресло у очага. — Выкуси теперь, Осберт, – прохрипел он, обращаясь к пламени. – Ты ждал, что я согнусь? Нет, братец. Я выпрямился. Все исправлю. Все сам.  В углу, где слабый свет из окна падал на пол, сидел Тед.  Он наблюдал за отцом, и его мысли текли холодным, прозрачным потоком. Спектакль, – констатировал он внутренне. Изгнал гэситов – устранил свидетелей и переложил всю ненависть на призрак Адама. Умно. Дал надежду на деньги, которых нет. Очень умно. Публичное раскаяние и клятва на могиле – сильный ход. Людям нравится, когда сильный плачет. Они думают, что он стал мягче. Он стал не мягче, он стал тоньше.  Тед посмотрел на мать, Эдит. Она, как тень, пронесла мимо отца кувшин с пивом, даже не замедлив шаг. Их миры не пересекались. Два слабых существа в одном загоне. Отец – слаб своей яростью и страхом. Мать – слаба своим безмолвием.  Страх, – размышлял Тед, глядя, как отец жадно пьёт пиво, – это воздух, которым он дышит. Он боится Адама в прошлом. Боится Осберта в будущем. Боится нас, этих «овец» на площади, в настоящем. Он правит, запугивая их, но сам запуган больше всех.  Когда-нибудь, подумал мальчик, этот рычаг сломается. И его место не будет пустовать. Он отвернулся от огня и погрузился в созерцание игры теней на стене. Они были куда интереснее происходящего дома.  И будто вопреки всему, деревня начала зализывать раны. Без вечного, давящего присутствия гэситов страх отступил на шаг. Люди стали выходить из домов не только по нужде. У кузницы, где старик Бирт снова принялся за молот, копились мужики, чтобы обсудить посевную. У колодца теперь стоял не угрюмый шепот, а звонкий гомон баб, полощущих белье. И смех — робкий, озирающийся, но уже настоящий — прорывался сквозь привычную тишину. Дети, словно почуяв свободу, гоняли по проселку облупленное деревянное колесо.  Гарольд, к общему изумлению, не ограничился словами. Он продал своих двух норманнских жеребцов — гордость, символ былого высокомерия. Вырученного серебра хватило, чтобы расплатиться с самыми позорными долгами, теми, что он наделал в годы загула. Все темные тропки, что вели к торговцам-спекулянтам и сомнительным воякам, были решительно перерублены. Делалось это без лишнего шума, будто мужчина выносил из дома хлам.  А потом случилось нечто, во что еще месяц назад никто бы не поверил. В длинном доме Гарольда задымился очаг  для целого совета. За тяжелым дубовым столом, на котором валялись зарубленные бирки для счета и потрепанная кожаная карта окрестностей, сидели те самые мужи, что когда-то вершили судьбы Уэллсбери плечом к плечу с его отцом, Эадредом. Лица у них были суровые и неподатливые. Они пришли, подчиняясь не силе, а зову памяти и неловкому, настойчивому приглашению.  Гарольд сидел во главе, но не владыкой, а скорее просителем. Перед ним стояла кружка с ячменным отваром, а не с вином. — Вы пришли не ко мне, — начал он приглушенно. — Вы пришли к тени моего отца и к этой земле. Ради них я и прошу. Я… я запутался в том, чего не знаю. В цифрах, в долгах, в связях за пределами наших полей.  Он ткнул пальцем в потрепанную карту. — Отец торговал шерстью с аббатством в Кернуолле. Поставлял зерно в порт Уитхем. У него были договоры. У меня… — он с силой выдохнул, — у меня есть только испуганная деревня и клятва, которую все слышали. Этого мало. Им… тем людям за холмами, нужны гарантии. Не мои. Ваши.  Самый старший из совета, Осрик, чья борода отливала сединой, как иней, медленно протер ладонью лицо. — Гарантии? Мы видели, как ты правил последние годы, Гарольд. Какие гарантии мы можем дать от твоего имени? Ты опозорил своего отца и разорил казну. Да, Уэллсбери не был богат, но процветал.  — Можно же что-нибудь придумать?  — резко, по-старому, парировал Гарольд, но тут же взял себя в руки. — Деньги нашлись, чтобы платить честным людям. Что совет… этот совет… снова собирается в моем доме. Скажите им, что Уэллсбери протрезвел. И ему нужны честные руки для дела. В комнате повисло молчание. Мужи переглядывались. В их глазах боролись недоверие и странная, почти забытая ответственность. Это была их земля тоже. Ее упадок бил и по ним.  — С аббатом Кернуолла, — негромко начал другой, Херевард, знавший толк в овцах, — можно попробовать. У него долгая память. Он уважал твоего отца. Но посла надо с умом. Не тебя. Кого-то, кто будет говорить тихо и по делу. И с подарком. Не с золотом. С добрым сыром или воском от наших ульев. — Уитхем… — пробурчал третий. — Там теперь сидит новый таможенник, нормандец. Жадный, но прямой. Ему нужно предсказуемое зерно. Если мы сможем дать ему меру без шелухи и песка… может, и договоримся.  Разговор медленно, со скрипом, но сдвинулся с мертвой точки. Говорили об урожае, о починке старой мельницы на ручье, о том, кого из молодых и смышленых можно отправить с караваном. Гарольд слушал, впитывая, кивая, временами хмурясь и задавая короткие, резкие вопросы. Казалось, он учился заново ходить — не топотом воина, а твердым шагом хозяина. Перемены в Уэллсбери коснулись не только полей и деревни. Гарольд, стиснув зубы, взялся и за то, что долго игнорировал — за образование сына. К Теду был приставлен старый Этельред, некогда обучавший грамоте и латыни самого Гарольда. Уроки проходили в прохладной горнице длинного дома, а за стенами доносился стук топоров и ржание коней.  Именно на одном из таких уроков, когда Этельред заставлял их разбирать запутанную генеалогию королей Уэссекса, Тед и познакомился с Освальдом. Освальд был сыном Хереварда, одного из тех самых тэнов, что снова стали собираться в совете. Мальчик на два года старше Теда, коренастый, с густыми рыжеватыми волосами и прямым, открытым взглядом. Он явно предпочел бы в это время гонять собак или тренироваться с тупым мечом, но отец приказал — значит, надо.  Тед сразу отметил его. Не только потому, что Освальд был сыном влиятельного человека. А потому, что тот был полной его противоположностью: шумный, импульсивный, все эмоции — на лице. И при этом отнюдь не глупый, просто живущий всем телом, а не одной головой.  — Amo, amas, amat… Ох, да гори оно все синим пламенем! — в сердцах вырвалось у Освальда, когда он в сотый раз спотыкался на одном и том же месте. Тед, не отрываясь от восковой таблички, тихо и четко подсказал, не осуждая: — Amamus, amatis, amant. Пой ритм: а-ма-мус, а-ма-тис, а-мант. Как марш. Освальд с удивлением посмотрел на младшего мальчика. Тот говорил без тени высокомерия, как о чем-то простом и очевидном. — А… точно. Спасибо.  После урока, когда Эдвин отпустил их, Освальд догнал Теда у выхода. — Эй! Ты это… здорово разбираешься. А на коня ты садиться умеешь? Вопрос был вызовом, проверкой. Сын олдермена должен уметь. — Учусь, — просто ответил Тед. — Мой пони еще молод. А твой? — У меня гнедой, норовистый! — глаза Освальда загорелись. — Пойдем, покажу?  Так началось их общение. Тед стал бывать в усадьбе Хереварда — не роскошной, но прочной, полной жизни. Он наблюдал, как Освальд ловко управляется с конем, как тренируется с легким деревянным мечом. И сам, когда приходил его черед, старался не ударить в грязь лицом. Он был не так силен, но невероятно собран и внимателен к мелочам, что Освальд с его грубоватой прямотой воспринимал как редкую добродетель.  — Ты никогда не злишься, когда проигрываешь? — как-то спросил Освальд после того, как легко одолел Теда в поединке на палках. Тед, сдерживая дыхание, мягко улыбнулся и пожал плечами. — Зачем? Ты сегодня был лучше. Значит, есть чему поучиться. Мой дядя Адам говорил, что гнев — плохой учитель. Он ослепляет. Упоминание об Адаме, которого Херевард уважал, а Освальд слышал от отца только хорошее, было ключевым. Оно создавало образ: мальчик, наследующий не отцовской ярости, а утерянной мудрости рода.  Освальд, простодушный и ценящий силу и честность, потянулся к нему. Тед казался ему идеальным товарищем: спокойным, умным, не хвастливым, знающим свое место, но с достоинством. Он видел в его немного грустных глазах и тихих речах отголоски той самой «старой доброй Англии», о которой с ностальгией вспоминал его отец. Для Теда же дружба с Освальдом была бесценным активом. Через него он слышал обрывки разговоров взрослых за столом Хереварда, улавливал настроения в совете, узнавал, кого из тэнов уважают, а кого лишь терпят. Он видел лояльность Освальда, построенную на восхищении и чувстве братства, и аккуратно её укреплял, всегда будучи надежным, понимающим, чуть более «взрослым» в своих суждениях.  Однажды, когда они чистили сбрую в конюшне Хереварда, Освальд, покраснев, признался: — Отец говорит, твой отец… ну, что он меняется. И что это хорошо. А еще он говорит, что ты, может, вырастешь и станешь таким, как твой дед Эадред. Мудрым. Тед опустил глаза, сделав вид, что смущен такой высокой оценкой. — Я бы хотел быть достойным нашей земли, — тихо сказал он, и это прозвучало так искренне, что у Освальда сжалось сердце. — Ты и так достоин! Мы с тобой, когда вырастем, вместе всем заправим! — выпалил он, полный юношеского пыла. Тед лишь кивнул, улыбаясь тихо, немного печально . Внутри же он холодно констатировал: «Херевард одобряет. Связь с его сыном укрепляет нашу позицию в совете. Освальд — ключ к его доверию. И он предан. Идеально». Торфинн и Эдвин шли через лесную чащу, стараясь не шуметь. Погода здесь ощущалась иначе, чем на площади, холод в тени деревьев был колючим, а земля вязкой. Они направлялись к «Соколиному гнезду». — Не верю я ему, Эдвин. Ни единому слову, — Торфинн сплюнул в гнилую листву. — Гэситов он прогнал, того вздернул… Чистит гнездо, гад. Хочет, чтобы мы забыли, как он Адама в грязи топтал. Жена моя, когда из поместья возвращалась в тот вечер, до сих пор плачет, как вспомнит. Говорит, Адам уходил по дороге, лица нет, один кровавый обрубок, а спина прямая. С тех пор ни слуху, ни духу. Эдвин молча перешагнул через поваленную сосну. Его лицо было хмурым. — Гарольд поет сладко, — отозвался он наконец. — И серебро его звенит по-настоящему. Деревня хочет верить, Торфинн. Им проще думать, что Адам сгинул в лесах, чем ждать, что он вернется и снова начнется война. Они вышли к скалистому проходу, ведущему на поляну. Торфинн первым раздвинул ветви и замер. — Гляди... Кони были на месте. Шестеро великолепных гнедых спокойно паслись на молодой траве, лениво помахивая хвостами. Они выглядели ухоженными, сытыми. Но вокруг царило гнетущее спокойствие. — Если бы Адам выжил, он бы пришел за ними, — тихо сказал Эдвин, обходя поляну по кругу. — Это его единственный шанс добраться до Осберта. Пешком он не дойдет, раны слишком тяжелые, а Осберт далеко. На этих конях он был бы у кузена через два дня. Торфинн подошел к одному из жеребцов, потрепал его по шее. Конь доверчиво ткнулся носом в его ладонь. — Здесь сена запасенного еще на неделю, — Торфинн заглянул под навес. — И следов свежих нет. Только старые, недельной давности. Значит, с того дня, как он их сюда привел, он здесь не появлялся. Эдвин остановился у ручья, глядя на темную воду. — Если бы он был жив, он бы не оставил их вот так. Он любил их. Это наследие отца. — Он обернулся к другу, и в его глазах Торфинн прочитал страшную догадку. — Торфинн... а что, если Гарольд прав? Что, если Адам не дошел даже до леса? В ту ночь был заморозок. Избитый, без теплой одежды, потерявший кровь... — Не говори так! — рыкнул Торфинн, но голос его дрогнул. — Адам крепче дуба. — Дуб тоже ломается, если его бить вдесятером, — Эдвин покачал головой. — Смотри, кони стоят. Оружие его нож тот широкий, в доме остался, Гарольд его на стену повесил как трофей. Ни еды, ни коня, ни Софии. За что ему цепляться? Они постояли на поляне еще немного. Тишина леса теперь казалась кладбищенской. Кони на месте, это была главная улика. Для любого, кто знал Адама, это означало одно, его больше нет среди живых. Либо он лежит где-то в овраге, засыпанный прошлогодней листвой, либо его дух уже бродит по иным тропам. — Пошли, — Эдвин тронул друга за плечо. — Здесь нам делать больше нечего. Нужно возвращаться в деревню и... решать, как жить дальше. Если Адам мертв, наши семьи под правлением Гарольда, а они все что у нас осталось. Нравится нам это или нет. Торфинн в последний раз оглянулся на коней. — Мы еще поищем, Эдвин. У Черного брода, у старых шахт. Я не поверю, пока сам его кости не увижу. Но внутри у обоих рос холодный страх, Гарольд действительно победил, и цена этой победы, две могилы, одна из которых где-то там, в непролазной чаще. — Погоди, Торфинн, — внезапно произнес он, и в его голосе прорезалась странная уверенность. — Адам не дурак. Если бы он взял этих коней, он бы сразу выдал себя. Гарольд бы в ту же секунду понял, куда он делся. Гнедые, слишком приметный след. Каждый встречный запомнил бы всадника на таком скакуне. Торфинн нахмурился, не понимая, к чему клонит друг. — Он мог пойти к Осберту другой дорогой, — продолжал Эдвин, его глаза лихорадочно блестели. — Тайными тропами, через болота или на лодке по нижней реке. Без шума. Без коней, которые кричат о его имени. Он мог оставить их здесь специально, как ловушку для Гарольда или как дар нам, чтобы они не достались брату. Торфинн замер, переваривая услышанное. Надежда, которая минуту назад казалась мертвой, вспыхнула с новой силой. — Если он у Осберта, — Торфинн хлопнул себя по бедру, — то мы здесь зря теряем время! Если Адам жив, он сейчас зализывает раны под крылом кузена. Он решительно шагнул к самому крупному жеребцу, схватил его за гриву и одним мощным рывком забросил свое тяжелое тело на неоседланную спину. Конь всхрапнул, перебирая ногами, но Торфинн крепко сжал его бока коленями. — Садись на второго, Эдвин! — крикнул он, и его лицо наконец-то преобразилось, апатия сменилась жаждой действия. — Нам нужно ехать к Осберту. Сейчас же. Мы должны узнать правду. Если Адам там, мы встанем под его знамя. Если его там нет... тогда мы сами принесем Осберту весть о том, что сотворил Гарольд. Эдвин быстро вскочил на соседнего гнедого. — Два дня – это если ехать по тракту, кланяясь каждому встречному, — проговорил он, перехватывая импровизированный повод из веревки. — Но если гнать этих красавцев через старую пустошь и срезать через Волчий яр... эти кони выдержат. Мы будем у ворот Осберта сегодня. До заката. — Тогда в путь! — Торфинн ударил пятками коня. — Посмотрим, чего стоят скакуны Эадреда! Двое всадников сорвались с места, вылетая из «Соколиного гнезда». Копыта выбивали из влажной весенней земли ошметки дерна. Гнедые, застоявшиеся без дела, неслись во весь опор, радуясь скорости. Ветер свистел в ушах, заглушая страхи последних недель.  Путь к деревне Осберта лежал через места, которые в деревне называли ничейными землями. Это были древние торфяные болота и густые дубравы, где время словно застыло со времен первых королей. — Держись левее, к Волчьему яру! — крикнул Эдвин, перекрывая топот копыт. — Там почва суше, кони не увязнут! Гнедые не подвели. Они летели по лесу. Под их копытами хрустели сухие сучья, а весенняя грязь летела во все стороны, пачкая одежду всадников до самой макушки. Но ни Торфинн, ни Эдвин не обращали на это внимания. В их жилах кипел азарт, смешанный с отчаянием. Вскоре они вырвались на открытое пространство пустоши. Здесь ветер гулял на воле, пригибая к земле жухлую траву. Кони шли мерным, тяжелым галопом.  Торфинн чувствовал мощь зверя под собой, каждое движение мускулов, каждое горячее дыхание. — Гарольд хотел продать их! — проорал он, оборачиваясь к Эдвину. — Продать эту силу за мешок серебра!  Эдвин не ответил, он лишь ниже пригнулся к шее коня, высматривая ориентиры, старые курганы, поросшие колючим терновником. Солнце начало наливаться тяжелым золотом, когда они достигли Ревущего брода. Вода в это время года была высокой и ледяной, сносившей крупные камни.   — Кони не пройдут! — засомневался Торфинн, глядя на бурлящий поток. — Пройдут! Они кровь этой земли! — Эдвин первым направил жеребца в воду. Вода поднялась до самого брюха, холод обжег ноги всадников. Кони спотыкались, ржали от испуга, когда течение пыталось сбить их с ног, но выстояли. Мокрые, дрожащие от напряжения, они выбрались на другой берег. Оставался последний рывок. Когда небо над горизонтом окрасилось в цвет спелой брусники, всадники вылетели на финишную прямую. Кони, покрытые белой пеной и грязью, тяжело хрипели, но не сбавляли темп. Перед ними выросли крепкие дубовые ворота деревни Осберта. Это место разительно отличалось от запущенного двора Гарольда, здесь во всем чувствовалась рука молодого, но твердого хозяина. — Мы свои! — проорал Торфинн, натягивая поводья так, что жеребец встал на дыбы перед самыми воротами. Стража на стенах засуетилась, но в ту же минуту на галерею вышел человек. На нем не было ни короны, ни тяжелых цепей, но по тому, как он держал спину и как на его плечах лежал добротный плащ, сразу было видно вождя. Это был Осберт. Его лицо, еще сохранившее юношескую остроту, было сосредоточенным и серьезным. — Торфинн? Эдвин? — Осберт прищурился, узнавая старых знакомых, с которыми не раз охотился в пограничных лесах еще при жизни Эадреда. — Отворяйте! Ворота со скрипом разошлись. Всадники въехали во двор и буквально сползли с лошадей. Ноги, затекшие от бешеной скачки, едва держали. Осберт быстро спустился по ступеням. Он подошел к запыхавшимся друзьям, но взгляд его тут же переместился на коней. Он узнал гнедых, гордость Уэллсбери. Его брови сошлись на переносице, а рука непроизвольно легла на рукоять меча. — Вы загнали лучших коней моего кузена, — произнес Осберт, и голос его, обычно спокойный, сейчас вибрировал от скрытого напряжения. — Торфинн, Эдвин, я знаю вас как честных людей. Но видеть вас на этих лошадях без Адама... это не к добру. Он подошел вплотную, глядя им прямо в глаза. — Где мой брат по крови? Почему вы здесь, а не он? Что натворил Гарольд? Торфинн тяжело выдохнул, вытирая грязным рукавом пот со лба. — Мы не знаем, где он, Осберт. И это самое страшное. Гарольд избил его до полусмерти, выгнал из деревни и запретил кому-либо помогать. София... София мертва, — голос Торфинна сорвался. — Мы думали, он направится к тебе. Думали, кони здесь. Но поляна была полна, а Адама нет. Когда Торфинн, заглатывая воздух, выкрикнул страшные вести, про избиение Адама, про изгнание и про смерть Софии, Осберта будто окатило ледяной водой. Он замер на полуслове, протянутая к уздечке рука задрожала и медленно опустилась. Всё вокруг, шум двора, ржание коней, лязг оружия, вдруг отошло на задний план, превратившись в глухой, неразличимый гул. Лицо молодого тэна в одно мгновение потеряло все краски, став бледным, как полотно.  Секунду назад перед ними стоял уверенный в себе хозяин земель, но теперь Осберт выглядел так, словно получил удар в самую грудь. Он не шевелился, только глаза его, расширенные от шока, неотрывно смотрели на Торфинна. В этих глазах плеснулось такое отчаяние и такая первобытная ярость, что даже бывалый Торфинн невольно отступил на шаг. — Адам?.. — выдохнул Осберт, и это имя прозвучало, как стон человека, увидевшего обвал собственного дома. — София мертва? А мой брат… мой брат лежал в грязи под сапогами этой мрази и его людей? Он резко развернулся к стене и с размаху ударил по ней кулаком, да так, что костяшки пальцев мгновенно превратились в кровавое месиво. Но он, казалось, не почувствовал боли. Оцепенение сменилось лихорадочной, страшной активностью. — В дом! Живо! — гаркнул он, и этот голос уже не принадлежал доброму Осберту, это был голос военачальника, объявляющего войну.  В главном зале поместья Осберта стоял густой полумрак, разрываемый лишь неровными всполохами очага. Осберт сидел за столом, обхватив голову руками. Весть о Софии и унижении Адама и возможной его смерти, действительно подействовала на него как ледяной душ, гнев еще не успел закипеть, его место занимал тяжелый, давящий шок. — Рассказывайте дальше, — глухо произнес Осберт, не поднимая глаз. — Каждое слово. Что он делает сейчас? Как деревня? Эдвин сделал глоток эля, чтобы промочить пересохшее горло, и начал говорить, тщательно подбирая слова. — Он изменился, Осберт. После того как выгнал Адама, в нем будто что-то лопнуло. Сначала он был как бешеный пес, а теперь… теперь он играет в мудрого правителя. Изгнал гэситов. Вздернул Скегги на площади, прямо перед народом, мол, "это он виноват в смерти Софии, а я справедлив". Осберт горько усмехнулся, не отнимая рук от лица: — Гэсит, брошенный под ноги толпе. В этом весь Гарольд. — Он продал своих коней, — вставил Торфинн, присаживаясь на край скамьи. — Раздал долги. Собрал совет старейшин, тех самых мужиков, что служили еще твоему дяде Эадреду. Он говорит им то, что они хотят слышать: про трезвость, про торговлю шерстью, про порядок. Он даже сына, Теда, приставил к наукам. Деревня начала дышать, Осберт. Люди видят серебро, видят, что наемники ушли, и начинают верить, что Гарольд исправился. Осберт наконец поднял голову. Его лицо в свете огня казалось старше на десять лет. — Он строит крепость из лжи, — тихо сказал он. — Он хочет купить их память. Хочет, чтобы через год никто и не вспомнил, что в лощине когда-то жил Адам и смеялась София. Он заменяет кровь медом. — Он отдал дом Адама Хильде и её детям, — добавил Эдвин. — Это был последний удар. Теперь там чужой очаг, чужие люди. Гарольд делает всё, чтобы Адаму некуда было возвращаться. Он клянется на могиле отца, что поднимет земли, или уйдет сам. Осберт встал и подошел к окну, вглядываясь в ночную тьму.  — Значит, он теперь добрый хозяин? — его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Очистил поместье, примирился с советом… Он боится. Он чувствует, что народ скоро пойдет против него, и пытается создать себе щит из преданности простых людей. Он знает, что я не нападу на процветающую, мирную деревню без повода, который поймут все. Торфинн ударил кулаком по столу: — Повод – это Адам и София! И то, что он сделал с ним! — Для деревни Адам теперь, изгнанник и вор, как его называет Гарольд, — Осберт обернулся к ним. — Гарольд мастерски перевернул правду. Если мы просто придем туда с мечами, мы будем выглядеть захватчиками, погубившими их новый мир… Вы сказали, он собрал Совет. И они слушают и верят ему? — Слушают, — подтвердил Эдвин. — С недоверием, но слушают. Им нужна стабильность, и Гарольд её дает. — Гарольд думает, что он играет в кости, — голос Осберта стал вкрадчивым и опасным. — Он думает, что, изгнав брата из Уэллсбери, он стер его из мира. Но он совершил ошибку, которая будет стоить ему всего. Он объявил войну не просто брату. Он объявил войну моему закону и моей деревне. Торфинн и Эдвин переглянулись. — Твоей деревне? — недоуменно переспросил Торфинн. — Причем тут Эшфорд? Твои люди в безопасности, Осберт. Гарольд и носа не кажет за твои границы. Мы думали, ты говоришь о кровной мести за Адама… — Кровная месть – это удел дикарей, в которую не все поверят, — отрезал Осберт. — Я говорю о праве. Он с глухим стуком положил на стол свиток, скрепленный тремя печатями: воском аббатства, знаком Эшфорда и личным клеймом короля Уэссекса. Развернув его, он прижал края тяжелыми кубками. Торфинн и Эдвин склонились над столом, вглядываясь в ровные ряды латыни и старые подписи. — Смотрите сюда, — Осберт ткнул пальцем в нижнюю часть документа. — Это договор о престолонаследии и опеке, составленный около четырех лет назад, в тот момент когда Гарольд перестал быть справедливым. И он был ознакомлен с этим приказом, потому что к нему приходили с посланием, которое он скорее всего не прочитал. Но это никак не освобождает его от ответственности.  Эдвин, который немного смыслил в грамоте, медленно повел пальцем по строчкам. Его глаза округлились. — «В случае гибели Осберта из Эшфорда… владение землями, лесами и людьми переходит к Адаму и его потомству, сыну Эадреда, как к законному олдермену Эшфорда по праву крови и верности»… — Именно, — Осберт выпрямился, и в его глазах вспыхнул холодный триумф. — Адам не просто изгнанник из Уэллсбери. Он официально признанный наследник Эшфорда. Мой законный преемник. Он олдермен в ожидании. Согласно этому свитку, Адам человек моего круга, часть моей дружины и мой вассал перед лицом закона. Торфинн почесал затылок, всё еще не до конца понимая суть. — И что это дает? Гарольд скажет, что это старая бумажка. — Эта "бумажка" дает мне право требовать выдачи моего человека! — Осберт ударил ладонью по столу. — Гарольд не просто побил брата. Он поднял руку на законного представителя власти Эшфорда. Он изгнал человека, который имеет статус, равный его собственному в глазах короля. Понимаете? Это не семейная ссора. Это акт агрессии одного владения против другого. Осберт облокотился на стол, его лицо оказалось в нескольких метрах от лиц друзей. — Теперь мне не нужно быть захватчиком. Теперь я защитник чести своего наследника. Гарольд может строить мельницы и кормить сирот сколько угодно. Но в тот момент, когда он пролил кровь Адама и объявил его вне закона, он нарушил клятву перед короной и соседним леном.  — Значит… — Эдвин сглотнул. — Значит, мои люди идут в Уэллсбери не как мстители, — закончил Осберт. — Они идут как судьи. Они предъявят этот свиток совету старейшин. Они покажут им, что Гарольд подставил их всех под гнев короля, скрыв статус Адама. Он сделал их соучастниками преступления против вассала Эшфорда.  Осберт свернул свиток. Его руки больше не дрожали.  — Теперь вы понимаете? Гарольд играет в доброго хозяина на земле, которую он осквернил нападением на будущего олдермена Эшфорда. И когда я приду, у Совета не будет выбора. Либо они признают Гарольда преступником и выдадут его мне, либо они объявят войну всему Эшфорду и короне. А они не дураки. Они выберут мир, даже если ценой будет голова Гарольда. — Но где сам Адам? — тихо спросил Эдвин. Осберт помрачнел. — Это единственный козырь, который остался у Гарольда. Если Адам мертв и тела нет, Гарольд может тянуть время. Но если Адам жив… — Осберт посмотрел на дверь. — То он законный господин, и я верну ему его право. Идемте. Теперь вы знаете всё. В зале повисла тяжелая, торжественная тишина. Свиток, лежащий на столе, казался теперь не просто куском пергамента, а обнаженным мечом, разделяющим мир на до и после. Торфинн и Эдвин медленно переглянулись. В глазах обоих читалось одно и то же решение, долгое, выношенное в тени издевательств Гарольда и бессилия последних недель. Синхронно, будто по невидимому сигналу, они сделали шаг назад от стола и выпрямились.  Торфинн, обычно сутулый и грубоватый, расправил свои широкие плечи. Эдвин, поднял голову с достоинством воина. Они одновременно прижали правые руки к сердцу и склонили головы в глубоком, официальном поклоне, который отдают только своему законному лорду. Осберт замер, его рука, потянувшаяся к кубку, остановилась на полпути. Он недоуменно перевел взгляд с Торфина на Эдвина. На его лице промелькнула растерянность, почти мальчишеская. — Ну, будет вам, — Осберт неловко улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку. — Оставьте эту официальность. Мы ведь с вами не первый день знакомы. Вы мне не слуги. В Эшфорде вам всегда найдется место у очага как почетным гостям. Но Эдвин не шелохнулся. Он прервал Осберта тихим, но удивительно твердым голосом: — Нет, Осберт. Позволь нам договорить. Мы просим не гостеприимства. Он выпрямился и посмотрел Осберту прямо в глаза. В этом взгляде была уверенность человека, сделавшего окончательный выбор. — Мы хотим примкнуть к твоей дружине и желаем служить тебе, — продолжал Эдвин. — Мы больше не вернемся в Уэллсбери как его жители. Мы не можем и не хотим находиться в деревне Гарольда. Единственное, что удерживало нас там все эти годы – это Адам. Теперь, когда его нет, а ты открыл нам правду… нам там больше нет места. Торфинн шагнул вперед, его голос загудел под сводами зала. — Мы просим защиты не только для себя, Осберт. Мы просим места в Эшфорде для наших жен и детей. Мы вывезем их тайно, под покровом ночи. Мы не оставим их заложниками у Гарольда, когда начнется буря. Дай им кров, дай им безопасность под своими стенами, а взамен… Он ударил кулаком в грудь, в то место, где под рубахой билось сердце. — Взамен ты получишь двух воинов, которые знают каждый овраг в Уэллсбери. Мы отдадим тебе свои жизни, Осберт. Мы будем твоими глазами и твоими мечами. Мы хотим официально принести клятву верности Эшфорду. Мы не просим золота. Мы просим права идти в первом ряду, когда твои знамена покажутся на холмах Уэллсбери. Осберт смотрел на них, и тень глубокого уважения тронула его лицо. — Вы понимаете, что это значит? — негромко спросил Осберт. — Обратного пути не будет. Для Гарольда вы станете изменниками. — Мы уже стали ими в тот миг, когда оседлали коней Адама, — отрезал Торфинн. — Теперь мы хотим быть изменниками с мечами в руках. Осберт медленно кивнул. Он подошел к ним и по очереди положил руки на их плечи, сжимая их с силой, понятной только мужчинам. — Хорошо. Раз вы так решили… Эшфорд принимает вашу верность. Для ваших семей уже завтра будут готовы дома. Мои люди помогут перевезти их. Отныне вы не слуги  Гарольда. Вы люди Осберта из Эшфорда. Мой хлеб, ваш хлеб, моя сталь, ваша сталь. Он посмотрел им в глаза. — И моя месть… теперь тоже ваша. Завтра вы получите кольчуги и оружие. А сегодня ешьте и отдыхайте. Вам предстоит долгий путь обратно. И клянусь богом, Гарольд очень удивится, когда увидит, кто именно придет к нему за ответом.