Над пропастью сгорает солнце

Наступило лето, густое, зеленое, душное. И оно принесло новые вести: из Уэллсбери, едва оперившегося после зимы, ушло несколько дворов. Не из страха, а тихо, под покровом ночи, собрав скарб. Ушли те, кто не поверил в клятвы на могиле, кто не захотел ждать милости от человека, который лгал слишком долго.  Гарольд шагал по лесу, продираясь сквозь папоротник, что вырос выше пояса. Рядом, не отставая, тяжело дышал Бьорн. — Почему остался, Бьорн? — внезапно спросил Гарольд, не глядя на спутника. — Ты же был верным псом Адама. Должен был уйти с другими. Бьорн хмыкнул, смахивая пот со лба. — Псом? Может. Но если хозяин умер, а новый ведет телегу к обрыву, кто-то должен тянуть вожжи в сторону. Я остался, Гарольд, чтобы, если ты снова начнешь глупить, кто-то мог тебе об этом сказать. Не в спину шептать, а в лицо. Гарольд стиснул зубы, но не стал спорить. В молчании Бьорна была сила, которой он не мог пренебречь. — И еще, — продолжил Бьорн, глядя куда-то в чащу. — Не по-христиански это. Бросить тело брата на растерзание зверям и воронам. Надо найти кости. Похоронить по-людски, в освященной земле. Грех на всей деревне лежит.  Гарольд собирался что-то рявкнуть в ответ — про то, что Адам сам выбрал свою участь, — но в этот момент они вышли на опушку. Стоял дом, вернее, большая, почерневшая от времени хижина, почти сросшаяся с двумя огромными дубами. На выступающих балках под стрехой висели пучки трав: полынь, зверобой, какая-то дурманящая мелисса. А перед входом, медленно и методично подвязывая очередной ворох, стоял Эгберт. Друид. Последний в этих краях.  — Он ходит по этому лесу давно, — тихо сказал Бьорн. — Если кто и мог видеть Адама в те дни… так это он.  Гарольд, отбросив на мгновение мрачные мысли, сделал на лице нечто похожее на ухмылку и шагнул вперед. — Старик! — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Давно не виделись. Не найдется ли у тебя корешков… чтобы жена снова взглянула на мужа с жаждой? — Он подмигнул, играя в простого, озабоченного мужика.  Эгберт повернулся к нему. Его глаза, казалось, смотрели не на Гарольда, а сквозь него, куда-то в самую суть его натуры. — Гарольд, сын Эадреда, — сказал сухо Эгберт — В Уэллсбери было две реки. Одна — чистая, из родника. Другая — мутная, с болот. Сила была в чистоте. Но пришел день, и грязная река прорвала берег. Хлынула в чистую воду. И теперь все одной грязью стало. Вся вода. Вся кровь.  Гарольд замер. Ухмылка сползла с его лица, как маска. — Ты о чем, старый хрыч? — прорычал он, но в голосе уже не было прежней удали. — Очистить такую воду нельзя, — продолжал Эгберт, не обращая внимания на тон. — Чистота в твоем роду умерла. Осталась одна ложь. Она тебя и душит по ночам.  Терпение Гарольда лопнуло. Он в два шага преодолел расстояние, вцепился обеими руками в потрепанную кожаную одежду друида и с силой прижал его к грубой стене хижины. — Я сожгу тебя на костре, нехристь! — прошипел он, брызжа слюной. — За такие слова! Я очистил Уэллсбери! Лицо Эгберта, сморщенное, как печеное яблоко, не выразило страха. Только губы растянулись в беззубой, тихой усмешке. — Ты сам совсем близок к краю, сын Эадреда. Будешь держаться за тонкую ветку над пропастью, думать, она тебя спасет. Но ветка-то живая. Она прорастёт. Станет молодым деревцем. И сбросит со своих ветвей лишнюю ношу. Падение твое будет громким. И очень болезненным.  Что-то ледяное и тяжелое сжало грудь Гарольда. Он отшатнулся, будто обжегшись, и грубо оттолкнул старика от себя. — Бредни! — выкрикнул он, но это прозвучало слабо. — Проклятый язычник!  Бьорн, мрачный и серьезный, взял Гарольда под локоть и решительно потянул прочь, вглубь леса, подальше от этого места. Гарольд, бледный и дрожащий от ярости и неосознанного ужаса, почти не сопротивлялся.  Когда они уже скрылись в тени деревьев, до них донесся тихий, но отчетливый голос Эгберта, обращенный, казалось, к самому лесу: — Люди Уэллсбери не приняли ни тело, ни душу молодого кабана… Не отпятились, не предали земле. Зато земля сама кости сберегла. И забрала. Забрала… Бьорн, услышав это, остановился на мгновение, будто получил удар в спину. Его лицо, и без того суровое, стало похоже на грозовую тучу. Он бросил короткий, тяжелый взгляд на Гарольда, который, не оборачиваясь, шел вперед, и молча последовал за ним, глубже в зеленый, безмолвный сумрак, где, казалось, теперь таилось нечто большее, чем просто деревья и звери.  Они шли молча. Громоздкое, давящее молчание заменило им разговор. Лес вокруг, казалось, вобрал его в себя и отдавал обратно удесятеренным. Солнечные лучи пробивались сквозь плотный полог листьев, рисуя на земле кружевные пятна света, но они не рассеивали мрак, витавший между двумя мужчинами. День был ярким, звонким от птичьих трелей, но внутри, в пространстве между Бьорном и Гарольдом, зияла полная, оглушающая пустота.  Бьорн чувствовал, как под ребрами давит тяжелый, горячий ком. То ли стыд, то ли ярость, то ли отчаяние. Рука его сама собой ложилась на рукоять топора у пояса, пальцы сжимали натертое временем дерево так, что суставы белели. Каждое слово друида било в самую точку, в незаживающую рану, которую он, Бьорн, старался не тревожить. «Не приняли тело… земля забрала…» Они бросили своего. Как падаль. Он смотрел на широкую спину Гарольда, шагавшего впереди, и не видел в ней ни раскаяния, ни даже злобы. Только пустоту.  Гарольд же просто шел. Его сознание, обычно бурлящее гневом или тревогой, сейчас напоминало гладкое, черное, бездонное озеро. Пророчества старика ударили по нему, как дубиной, вышибив наружу весь шум и оставив только холодную, мертвенную тишину. Он не думал. Он просто двигал ногами, продираясь сквозь кустарник, не видя пути, не слыша леса.  И тогда сквозь этот внутренний и внешний гул прорвался другой звук. Слабый, прерывистый, но оттого еще более пронзительный. Детский плач.  Гарольд замер на месте так резко, что Бьорн едва не наткнулся на него. — Слышишь? — прошептал Гарольд, и в его голосе было нечто, чего Бьорн не слышал давно: чистое, неконтролируемое напряжение. — Слышу. Звереныш какой-то, — пробурчал Бьорн, но Гарольд уже мотал головой. — Нет. Это… я слышал это. Однажды. — Он говорил, глядя в пустоту, будто видя что-то сквозь годы. — После ссоры с Адамом. Когда я… когда мы поссорились из-за.... Мы стояли на берегу и вдруг слышали плач. Такой же. А потом нашли друида. Он такой же, понимаешь? Он где-то тут.  И пустота в Гарольде вдруг заполнилась лихорадочной, почти животной энергией. Он бросился в сторону, откуда доносился звук, расталкивая ветки, не обращая внимания на царапины. — Гарольд! Куда?! Может, это феи лесные манят! — крикнул ему вслед Бьорн, но уже понимал, что не остановит. Пришлось следовать. Они петляли, теряли звук и находили снова, спускались в овраги и карабкались на склоны. Плач то усиливался, то затихал, будто сам лес дышал этим звуком. Наконец, шум воды перекрыл все другие звуки. Они вышли к реке — не широкой, но быстрой и холодной, с каменистыми перекатами.  И нашли. На небольшом пятаке галечного берега, в тени нависшей ивы, стояла простая корзинка из лозы, прикрытая сверху грубым полотнищем. Из-под ткани доносился тот самый слабый, иссякающий плач. Не один голос. Два.  Гарольд, затаив дыхание, медленно, как к ловушке, подошел и откинул ткань. В корзинке, на подстилке из старой шерсти, лежали два младенца. Новорожденные, красные, сморщенные. Они были так малы, что могли уместиться на двух его ладонях. Личики их были искажены тихим, беззвучным теперь страданием. Рядом не было ни признаков матери, ни одежды, ничего. Только река, лес и эта плетеная колыбель на холодных камнях.  Гарольд опустился на колени, не в силах оторвать взгляда. Бьорн стоял сзади, и ком в его горле сжался еще туже. — Подкидыши, — хрипло сказал он. — Кто-то от греха подальше… — Нет, — перебил его Гарольд. Его голос был безжизненным. Он смотрел на младенцев, а видел, казалось, что-то другое. — Это лес отдает. То, что мы не приняли. Он… отдает нам это вместо него.  Он протянул руку, коснулся крошечной ладошки одного из детей. Пальчики рефлекторно сжались вокруг его грубого, заскорузлого пальца. Легкая дрожь пробежала по спине Гарольда. Бьорн молчал. Он смотрел на согнутую спину олдермена, на двух беспомощных существ в корзине, на быструю темную воду реки. Слова друида обретали жуткую, буквальную плоть. Земля кости сберегла, да забрала. И теперь отдает назад. Но не теми костями.  — Что будешь делать? — наконец спросил Бьорн, и его голос прозвучал непривычно тихо. Гарольд не ответил сразу. Он продолжал смотреть, будто пытаясь разгадать послание, написанное на этих двух хрупких жизнях.  Не сводя глаз с корзинки, он медленно, почти благоговейно протянул руки. Его большие, покрытые шрамами ладони опустились не на обеих младенцев, а лишь на одного — того, что лежал слева, девочку с уже проступающими темными, влажными волосиками. Он бережно поднял ее. Хрупкое тельце уместилось в его объятиях, будто птенец в гнезде.  Плач стих, словно от неожиданности. Малышка открыла глаза — большие, темно-карие, влажные от слез. И Гарольд замер. Он смотрел в эти бездонные, невидящие еще по-настоящему глаза, и в его собственном взгляде что-то надломилось, сместилось. Весь мир сузился до этого крошечного личика. Второй ребенок, светловолосый, тихо похныкивавший рядом, для него словно перестал существовать.  — Гарольд? — тихо позвал Бьорн, наблюдая за этой странной неподвижностью. Его собственный ужас нашел выход в суеверии.  — Брось ее. Это… это может быть дьявольское наваждение. Лесные духи подкидывают таких, чтобы потом… — Замолчи! — рявкнул Гарольд, но не отрывая взгляда от девочки. Его голос был не яростным, а каким-то приглушенным, захваченным. — Смотри на нее. Смотри. Она… она похожа. На мою.  Последние слова он произнес так тихо, что Бьорн едва расслышал. На мою. У Гарольда не было дочери. Никогда не было. Только Тед. Но в его глазах, в этой странной, болезненной нежности, читалось что-то иное — признание, замешательство, какая-то гипнотическая уверенность.  Бьорн, помертвев, перекрестился широким, судорожным жестом. Его взгляд упал на второго младенца в корзине. Та была светлокожей, с едва заметным пушком светлых волос на голове. Ее голубые, как летнее небо, глаза смотрели вверх, на кружащие ветви ивы, безмятежно и пусто. Она была жива, но казалась призрачной, несуществующей на фоне той, что на руках у Гарольда.  — Этельфледа, — вдруг произнес Гарольд, и имя, старое, королевское, прозвучало в лесу мягко и странно. — Ее зовут Этельфледа.  Он даже не взглянул на светловолосую девочку, не спросил, что с ней делать. Он просто развернулся и пошел прочь от реки, обратно в сторону деревни, плотно прижимая к груди темноволосый сверток. Он шагал тем же путем, но теперь его походка была не пустой, а целеустремленной, почти лихорадочной. Взгляд его был прикован к лицу ребенка, будто он нес не младенца, а святую реликвию, единственный ключ к спасению.  Бьорн остался стоять у корзины. Он посмотрел на уходящую спину Гарольда, затем на оставшегося ребенка. Проклятие сорвалось с его губ, но тихое, беззвучное. Что ему оставалось? Бросить ее здесь? Он грузно вздохнул, с отвращением и страхом, но все же наклонился. Брал он ее не как Гарольд — нежно и уверенно. Он взял ее неловко, двумя руками, как берут что-то хрупкое и опасное одновременно, стараясь почти не касаться. Малышка тихо запищала от неудобства.  И так они пошли по лесу — Гарольд впереди, очарованный своей Этельфледой, устремленный к деревне с решимостью, которой в нем не было с момента изгнания Адама. И Бьорн позади, бредущий как наказанный, с чужой, светловолосой ношей на руках, чувствуя, как холодок суеверного ужаса и тяжелой вины сковывает его спину крепче любых пут. Лес, пропустив их, сомкнулся за их спинами, храня свою тишину. Когда Гарольд и Бьорн вышли из лесной тени на главную улицу Уэллсбери, солнце уже клонилось к закату. Это возвращение не было тихим. Гарольд не прятал свою ношу, напротив, он шел посередине дороги, высоко подняв голову, и в его глазах горел тот самый лихорадочный огонь, который заставлял людей замирать и откладывать свои дела. Деревня, только начавшая привыкать к "новому", спокойному олдермену, вмиг насторожилась. У колодца смолкли разговоры, а женщины, вышедшие за водой, прижали руки к груди. Гарольд остановился на площади, прямо там, где висел Скегги. Он обвел толпу взглядом, в котором мешались торжество и вызов. — Слушайте все! — его голос, окрепший и звучный, разнесся по улочкам. — Лес заговорил со мной! Земля Уэллсбери подарила мне ответ! Он осторожно приподнял темноволосый сверток, показывая младенца людям.  — Я нашел ее у реки, там, где сама жизнь берет начало. Это не просто подкидыш. Это знак, что наш род прощен! Я забираю ее в свой дом. Отныне она, моя дочь. Я буду ей отцом, а она станет душой этого места. Ее имя Этельфледа! В толпе пронесся шелест, смесь суеверного страха, недоумения и робкого восхищения. Гарольд стоял, сияя, будто совершил величайший подвиг, и в этот момент он действительно верил, что этот ребенок, его личное искупление, его щит от пророчеств Эгберта. Бьорн вышел из-за его спины мгновением позже. Он выглядел как человек, несущий приговор. С его лица не сходило выражение мрачного недовольства и брезгливой осторожности. Он держал светловолосую девочку на расстоянии от себя, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из сельчан. Его молчание и тяжелый, сверлящий затылок Гарольда взгляд говорили громче любых слов, он не разделял восторга господина. Для него это представление было лишь очередной опасной ложью, которую лес рано или поздно заставит оплатить. Гарольд, не дожидаясь ответа, уже двинулся было к длинному дому, но его триумфальное шествие захлебнулось. Внимательные взгляды сельчан, привлеченные странным поведением Бьорна, скользнули по его рукам. Шёпот в толпе сменился отчетливыми возгласами. — Глядите! У Бьорна тоже! — выкрикнул кто-то из мужчин. — Еще один! Гарольд замер, его плечи напряглись. Он медленно обернулся. Бьорн, понимая, что скрывать ношу больше не получится, неохотно выступил вперед, приоткрывая светловолосую девочку.  Люди подались ближе, вглядываясь в два крошечных личика. Несмотря на разный цвет волос, в чертах их проступало пугающее, несомненное сходство. — Да они ж одинаковые… — прошелестела вдова-травница. — Как две капли воды, если б не масть. — Вместе нашли? — спросил Бирт, хмуро глядя на Бьорна. — Вместе, — коротко и глухо бросил Бьорн, не глядя на Гарольда. — Вместе лежали. У реки. — Нельзя их разлучать, олдермен! — раздался чей-то голос из глубины толпы, полный суеверной уверенности. — Кто одну утробу делил, тех одна судьба вяжет. Разлучишь, беду на деревню накличешь. Гнев небес это будет, Гарольд! Гарольд медленно повернул голову к ребенку в руках Бьорна. Если Этельфледа казалась ему теплым, живым воплощением надежды, то другой младенец вызывал в нем нечто совсем иное. Его отталкивало в ней всё. Несмотря на младенческую мягкость, в её бледности было что-то костяное, неживое. Когда его взгляд упал на светловолосую девочку, по спине Гарольда пробежала ледяная судорога.  Она вызывала подсознательный, первобытный ужас, такой же, какой испытывает зверь, почуявший невидимую ловушку. В её безмятежных голубых глазах Гарольду виделось не младенческое неведение, а бездонная, равнодушная глубина, которая знала о нем правду, ту самую, которую он пытался похоронить. Всё то светлое, что он вложил в Этельфледу, здесь оборачивалось своей пугающей изнанкой. Ему хотелось оттолкнуть её, приказать унести прочь, чтобы не чувствовать этого звенящего, потустороннего холода, пробирающего до самых костей. Гарольд с трудом сглотнул, заставляя себя проглотить ком. Он почувствовал на себе сотни выжидающих взглядов. Его секундное замешательство могло быть истолковано как слабость или, что хуже, как страх перед знамением, о котором только что кричали из толпы. Он резко выпрямился, расправил плечи и, нацепив на лицо маску удивления, смешанного с великодушием, громко произнес. — Я не увидел другую в тени ивы! Бьорн, ты шел позади и даже не сказал мне, что река была столь щедра. Он бросил на Бьорна острый, предупреждающий взгляд. Тот лишь коротко хмыкнул, не меняясь в лице, в этом звуке слышалось и неверие, и горькая ирония, но спорить открыто перед всей деревней он не стал. Гарольд снова повернулся к людям. Его голос окреп, возвращая себе властные нотки олдермена. — Если небо послало двоих, значит, дом мой примет двоих. Уэллсбери не бросает своих детей, и я не стану тем, кто разорвет узы крови. Я заберу обеих. Пусть растут под моей крышей, как сестры. Он сделал знак Бьорну следовать за ним, и хотя его руки, прижимающие Этельфледу, слегка подрагивали, он зашагал к длинному дому с видом человека, принявшего единственно верное и благородное решение. Однако внутри него всё кричало от нежелания впускать в свой очаг этот голубоглазый комочек, который теперь, по его же слову, стал частью его семьи. Как только дверь длинного дома захлопнулась, отсекая гул толпы, напускное благородство Гарольда осыпалось, как сухая известь. Он стремительно прошагал в глубину покоев, едва не задевая плечом косяки, и резко обернулся к Бьорну. — Ты что наделал, тупоголовый баран?! — прошипел Гарольд, и его лицо перекосилось от злобы. — Зачем ты притащил это несчастье в мой дом? Тебе мало было оставить её там, у воды? Бьорн, не выпуская светловолосого младенца, хмуро посмотрел на олдермена. — И что я, по-твоему, должен был сделать? — грубо ответил он. — Оставить её на камнях, чтобы её вороны заживо расклевали? — Должен был оставить её умирать там, где нашел! — Гарольд почти сорвался на крик, но вовремя приглушил голос, опасаясь, что их услышат. — Река дала река бы и забрала. Теперь из-за твоего скудоумия и этих суеверных глоток на площади мне придется вписать в свой род эту… эту бескровную гниль!  Он с отвращением указал пальцем на девочку в руках Бьорна. — Посмотри на неё! От неё веет могильным хладом. Это не дитя, это выкидыш тумана, бледная нежить, которую лес подсунул нам в насмешку! Я хотел чистого знака, хотел Этельфледу, а теперь на моей шее будет висеть эта… эта болотная кикимора, напоминая о каждом моем грехе! Гарольд нервно зашагал по комнате, прижимая к себе темноволосую девочку так, словно защищал её от заразы, исходящей от сестры. Бьорн ничего не ответил, лишь крепче перехватил "бледную гниль", чувствуя, как между ним и Гарольдом разверзается еще более глубокая пропасть. В длинном доме воцарилось тяжелое, удушливое напряжение. Вдруг дверь приоткрылась, и вошедший слуга, запинаясь от волнения, доложил. — Господин... Осберт прибыл в деревню. С ним двое гэситов. Гарольд лишь фыркнул, пытаясь скрыть за дерзостью вспыхнувший внутри страх. — Пусть входит, — бросил он слуге. — Я готов принять Осберта. Гарольд еще не знал, с чем явился его кузен, и ожидание того момента, когда Осберт переступит порог, было изнурительным. Гарольд явно нервничал, он поудобнее перехватил Этельфледу, прижимая темноволосую девочку к себе так сильно, будто она была его единственной защитой от грядущей бури. Когда Осберт наконец вошел, в зале воцарилась мертвая тишина. Он не спешил говорить, разрушая пространство своим присутствием. Рядом с ним шли Эдвин и Торфинн. Увидев Бьорна, они коротко и веско кивнули ему. Бьорн ответил им таким же сдержанным кивком. Несмотря на то что их пути разошлись и они служили разным господам, старое воинское уважение друг к другу оставалось незыблемым. Осберт подошел ближе к Гарольду. Его взгляд на мгновение скользнул по младенцу в руках олдермена, но он не стал ничего спрашивать или комментировать. Его глаза были сосредоточены, а всё тело, напряжено, как натянутая тетива. Осберт первым нарушил молчание. — Я нашел останки Адама, — произнес он, и голос его был холодным, как лезвие меча. Гарольд почувствовал, как в груди мгновенно сперло дыхание, а к горлу подступил липкий ком. То, как Осберт произносил эти слова, не сулило ничего хорошего. В этом тоне слышался приговор. Осберт продолжил, чеканя каждое слово. — Моим первым желанием, Гарольд, было казнить тебя прямо здесь. Казнить и полностью лишить всех званий, земель и чести, чтобы само имя твое было забыто. Ты убил не просто брата. Ты убил человека, который был моим преемником, временным олдерменом моих земель на время моего отсутствия. Ты поднял руку на того, кому я доверил свою власть. Гарольд заметно побледнел, его пальцы судорожно впились в пеленки Этельфледы. Осознание того, что Адам был официально признан преемником Осберта, делало его преступление не просто семейной распрей, а вызовом самому Осберту и закону. Страх сковал его движения. — Но, — Осберт сделал тяжелую паузу, обводя взглядом комнату, — мы в первую очередь должны думать о народе. В обеих наших деревнях сейчас много детей. И они заслуживают того, чтобы над их головами было спокойное небо. Междоусобица и кровная месть не принесут им хлеба. Осберт стоял прямо перед Гарольдом, и в его суровом лице читалась великая борьба между жаждой справедливости за Адама и ответственностью за будущее их земли. Облегчение, нахлынувшее на Гарольда, было почти физическим, словно невидимая петля, уже затянувшаяся на его горле, вдруг ослабла и опала. Он ожидал меча, изгнания или позорного столба, но Осберт заговорил о мире. О будущем.  Гарольд опустил взгляд на Этельфледу, спящую в его руках. В его затуманенном разуме всё окончательно встало на свои места, это была она. Эта маленькая девочка, найденная в лесу, действительно была его спасением. Она принесла ему удачу в тот самый миг, когда смерть уже стояла на пороге. Его суеверная уверенность превратилась в фанатичный восторг.  Лицо Гарольда, еще мгновение назад бледное и осунувшееся от страха, преобразилось. Он расплылся в широкой, почти безумной улыбке, глядя на младенца с неприкрытым обожанием. Он явно не ожидал, что Осберт, человек суровый и верный памяти Адама, сможет переступить через такое кровавое преступление ради общего неба. Гарольд воспринял это не как милосердие кузена, а как чудо, сотворенное его новой дочерью. — Дружба... Да, конечно, Осберт! — голос Гарольда дрожал от радостного возбуждения. — Всё, что захочешь! Мы обсудим каждый нюанс, каждый мешок зерна и каждую пядь земли. Уэллсбери и Эшфорд снова станут как одно целое!  Он поднял сияющий взгляд на Осберта, всё еще не выпуская Этельфледу, будто она была его живым талисманом. — Ты увидишь, я всё исправлю. Ради детей, ради будущего... — Гарольд запнулся на мгновение, но улыбка не сошла с его губ. — Я готов обсудить новые условия прямо сейчас. Бьорн, стоявший позади со второй, видел эту перемену и чувствовал неладное. Радость Гарольда казалась ему неестественной, пугающей. Осберт же оставался неподвижен, и в его глазах, смотревших на сияющего кузена, не было ни прощения, ни тепла, только горькая, тяжелая необходимость. Глаза Гарольда лихорадочно блеснули. В его голове, опьяненной внезапным спасением, созрел план, который разом решал две задачи: он окончательно закреплял союз с Осбертом и, что важнее, позволял навсегда вышвырнуть из дома вторую, которая внушала ему такой ужас. Он резко обернулся к Бьорну и жестом приказал ему подойти ближе. Бьорн, предчувствуя неладное, неохотно шагнул в круг света, всё еще прижимая к себе светловолосого младенца. — Знаешь, Осберт, — начал Гарольд, и его голос зазвучал с вкрадчивой, торжественной силой. — Мы можем скрепить наш мир не только чернилами на свитках и клятвами на кресте. Есть узы куда более прочные и ценные, чем пергамент. Он подошел вплотную к Осберту, указывая на детей. Его лицо светилось фанатичной убежденностью. — Я нашел этих двоих в лесу сегодня. Прямо у воды, в одной корзине. Это был знак, Осберт! Великий знак того, что наше прошлое должно остаться в земле, а мы должны строить новое, общее будущее. Лес отдал их нам, чтобы мы жили в мире. Гарольд перевел взгляд на светловолосую девочку в руках Бьорна. Несмотря на его улыбку, в глазах промелькнула тень брезгливости, которую он тут же постарался скрыть. — Этельфледа останется со мной, в Уэллсбери, — твердо произнес он. — Но её сестра… — он на мгновение замялся, подбирая слова, — её сестра должна стать частью твоего дома, Осберт. Пусть она растет в Эшфорде, под твоим присмотром. Если одна сестра будет здесь, а другая у тебя, наши деревни будут связаны неразрывно. Сама кровь этих детей станет гарантией того, что ни один из нас не поднимет меч на другого.  Гарольд затаил дыхание, глядя на Осберта. Он буквально предлагал кузену разделить лесной дар, надеясь, что Осберт заберет этот пугающий его символ подальше от его очага. Осберт долго и внимательно вглядывался в лица обеих девочек, переводя взгляд с темноволосой Этельфледы на её бледную сестру. В комнате снова повисло напряжение, Гарольд почти не дышал, ожидая решения кузена. Когда Осберт протянул руки и бережно взял светловолосую малышку у Бьорна, произошло то, чего никто не ожидал. Девочка, которая до этого казалась Гарольду застывшим воплощением неудач, вдруг ожила. Стоило ей оказаться в руках Осберта, как она потянулась к его лицу своими крошечными ручками и залилась чистым, звонким смехом. Этот смех эхом отразился от дубовых стен дома. Гарольд вздрогнул, почувствовав, как внутри всё сжалось от необъяснимой неприязни, но Осберт… Осберт преобразился. Суровые морщины на его лице разгладились, и он впервые за весь вечер улыбнулся, искренне и тепло. Он смотрел на неё, и в его взгляде читалось узнавание. Она была так поразительно похожа на его собственную дочь, Году, что сердце воина дрогнуло. Гарольд ликовал внутренне. План сработал идеально, Осберт принял "дар". — Ей дали имя? — спросил Осберт, не отрывая взгляда от смеющейся малышки. Гарольд замялся лишь на мгновение, поспешно качнув головой. — Нет. Не успели. Я… я думал лишь об Этельфледе. Осберт осторожно коснулся пальцем щеки ребенка. Девочка схватила его за палец, продолжая весело гулить. — Тогда её будут звать Клэра, — твердо произнес Осберт. Это имя, светлое и ясное, прозвучало как противопоставление тяжелому и властному имени Этельфледа. Две девочки, разделенные в один вечер, теперь принадлежали двум разным мирам. Гарольд расплылся в довольной улыбке, покрепче прижимая к себе свою "удачу", пока Осберт, баюкая Клэру, начал обсуждать детали их нового, теперь уже кровного союза. Тед стоял в глубокой тени дверного проема, и его присутствие оставалось незамеченным для остальных. Его взгляд, холодный и аналитический, перебегал с лица Гарольда, на Осберта. Внутри мальчика росло острое, почти физическое чувство неправильности происходящего. Ему было глубоко противно это внезапное примирение. "Слишком просто, — думал Тед, сжимая пальцы на косяке. — Всё закончилось слишком аккуратно". Его острый ум лихорадочно искал изъян в этой картине. Адам мертв, человек, которого уважали и которого боялись, просто исчез, оставив после себя лишь останки, о которых так сухо упомянул Осберт. Теду не нравилось то, как легко Осберт принял этот мир. Человек, чей брат был убит, не должен так быстро улыбаться младенцу. И то, как отец поспешил избавиться от Клэры, тоже не давало Теду покоя. Он видел, с каким животным ужасом Гарольд смотрел на светловолосую девочку, и с каким фанатизмом вцепился в Этельфледу. "Интрига... — пульсировало в голове у мальчика. — Это сделка, в которой у каждого есть второе дно". Он не верил в случайные находки у реки. Он не верил в чудесное спасение отца. В этих "лесных дарах" и в том, как мастерски Гарольд использовал их, чтобы закрыть рот Осберту, Тед чуял ложь, глубокую, многослойную ложь, которая рано или поздно вскроется.