Над пропастью сгорает солнце

Весна пришла в Уэллсбери по-настоящему. Снег сошел, обнажив черную, жирную землю, готовую принять семена. Воздух звенел от капели и птичьих трелей. Но в длинном доме Гарольда одна пустота сменилась другой. Отъезд Эдит в монастырь прошел тихо, её никто не провожал, даже Тед. Ее отсутствие не было вопиющим — она и присутствовала-то едва заметно. Но теперь в доме не было даже этого молчаливого холода. Осталось лишь ощущение незаполненной ниши, которую Гарольд был полон решимости занять кем-то иным.  Все его мысли теперь были обращены к востоку, к поместью Альды. Он проводил долгие минуты, глядя на Этельфледу, которую нянчила уже новая, нанятая из деревни кормилица. — Скоро, сокровище мое, у тебя будет мама, — шептал он, беря девочку на руки. Она, уже окрепшая и активная, хватала его за палец и пыталась тянуть в рот. — Настоящая мама. Красивая и гордая, как королева. И ты нам поможешь, да? Ты на нее посмотришь своими чудесными глазками.  Этельфледа в ответ радостно аукнула, выдувая пузырь слюны. Для Гарольда это было знаком согласия и поддержки. Его талисман был на его стороне.  Бьорн, наблюдая, как хлопочут около повозки, укладывая мягкие подушки и меха, не выдержал: — Гарольд, опять везешь дитя? Дорога дальняя, весенняя слякоть, ветра переменчивые… Ей и года нет! Оставь с кормилицей. Не цацка это, а живой ребенок, хворать может. Гарольд, поправляя на себе новый плащ с серебряной застежкой, даже не обернулся. — Ты чего ворчишь, как старик? Она — мое счастье. Где она, там и удача. Альда должна увидеть ее. Увидеть нас таких. — Он говорил с непоколебимой уверенностью. Все разумные доводы разбивались о его веру в чудесное предназначение дочери.  В проеме двери, ведущей во внутренние покои, стоял Тед. Он смотрел на отца, лихорадочно проверяющего упряжь, на сверток в мехах, который был его сестрой. Он думал не об Альде и не о предстоящей поездке. Он думал о том, как несколько недель назад в эту же дверь вышла его мать. Она не оглянулась. Ни на него, ни на этот дом. Ее отъезд был последним, единственным по-настоящему выразительным жестом за все годы ее молчания. И теперь это место, где она сидела за ткацким станком, где она молча подавала еду, было просто пустым пространством.  Наконец, Гарольд закончил сборы. Он бережно, как святыню, принял из рук кормилицы закутанную Этельфледу, устроился в повозке, укрыл дочь дополнительным пледом. — Не зевай тут без меня! — крикнул он на прощание Бьорну и взмахнул вожжами. Лошади тронулись, колеса с хлюпающим звуком врезались в мокрый грунт дороги. Повозка, яркое пятно на фоне грязно-зеленого весеннего пейзажа, скрылась за первым же поворотом.  Тед вышел на крыльцо. Воздух пах сырой землей и дымом. Дом за его спиной был тихим и пустым, несмотря на суету служанок. В этой тишине теперь было больше места для его мыслей.  Путь к востоку занял несколько дней. Дороги, развезенные весенними паводками, тонули в коричневой жиже, но Гарольд, закутав Этельфледу в глубь повозки, настегивал лошадей с упрямством, которого в нем не знали даже в дни охоты. Чем дальше они удалялись от Уэллсбери, тем чаще встречались ухоженные поля, крепкие заборы, а вдали на холмах виднелись не деревянные частоколы, а каменные основания сторожевых башен.  Поместье Альды встретило их, как островок иной, более высокой культуры. Высокий частокол из заостренных бревен окружал целый комплекс построек: помимо длинного дома, больше похожего на зал с резными фронтонами, были отдельные амбары, кузница, конюшни и даже небольшая каменная постройка с крестом — частная часовня. Всё было выстроено четко, чисто, с расчетом на удобство и долговечность. У ворот их встретил одетый в добротную тунику привратник, который, вежливо осведомившись о цели визита, отправил мальчишку  бежать к хозяйке.  Пока Гарольда и его немногочисленную свиту провожали в главный дом, он не мог не заметить детали: резные столбы у входа, изображающие сложные переплетения, похожие на те, что он видел в книгах; стекло в узких окнах горницы, а не бычий пузырь; чистый дощатый пол, устланный тростниковыми циновками с травяными запахами. Альда появилась не сразу, давая гостю осмотреться. Когда же она вошла в зал, Гарольд, несмотря на всю свою подготовку, на мгновение застыл. Молва не солгала. Она была высока, держалась прямо, с врожденным достоинством, не нуждающимся в напускной важности. Ее черные, как смоль, волосы, гладко убранные под легкий льняной чепец, оттеняли матовую бледность кожи и большие, темные глаза. Взгляд у нее был спокойным, оценивающим, без тени жеманства или робости. Платье из тонкой шерсти темно-синего цвета было скроено просто, но безупречно, подчеркивая стройность стана. На шее — единственное, но внушительное украшение: тяжелая серебряная фибула тонкой работы, вероятно, итальянской.  — Гарольд из Уэллсбери, — произнесла она первая, ее голос был низким, мелодичным, без местного дребезжащего акцента. — Добро пожаловать в мой дом. Да будет твое пребывание здесь благословенно.  Она произнесла традиционное приветствие. Гарольд, вспомнив наставления  о том, как вести себя с равными, склонил голову ровно настолько, насколько это было достойно олдермена, но не более. — Альда. Благодарю за гостеприимство. Твоя слава как мудрой хозяйки долетела до моих земель.  Он подал знак, и слуга внес дары: бочонок меда, шкурки, тюк тонкой шерсти из Уэллсбери. Альда кивком поблагодарила, взгляд ее скользнул по дарам, будто мгновенно оценив их стоимость и смысл. Потом ее глаза перешли на сверток в руках кормилицы, что стояла позади Гарольда. — Я слышала, ты не путешествуешь в одиночку, — заметила Альда, ни с одобрением, ни порицанием.  Это был момент, которого ждал Гарольд. — Это моя дочь, Этельфледа, — сказал он, смягяившимся голосом. Он взял ребенка из рук служанки и, немного неуклюже, но очень бережно, подошел ближе, чтобы Альда могла разглядеть. — Мое сокровище и… свет моих очей. С ней пришло благополучие в Уэллсбери.  Альда не спешила протягивать руки. Она внимательно, почти как ученый, рассматривала ребенка. Этельфледа, разбуженная движением, открыла свои большие карие глаза и уставилась на незнакомую женщину. Она не заплакала. На ее личике появилось выражение серьезного, детского любопытства. — Она спокойна, — заметила Альда. — И смотрит уверенно. Глаза умные. Не твои, — добавила она с легкой, едва уловимой улыбкой, глядя на Гарольда.  Гарольд почувствовав странное смущение, сглотнул и перевел взгляд на свечу.  — Она приносит удачу, — повторил он, уже менее уверенно. — Удача — понятие изменчивое, — мягко возразила Альда, наконец сделав шаг ближе. — Чаще всего она следует за ясным умом и твердой рукой. Мне говорили, в Уэллсбери теперь и с тем, и с другим порядок.  Так начался их разговор. Он протекал за трапезой, которую подали в отдельной, меньшей горнице в знак особого уважения. Беседа шла о землях, урожаях, торговых путях. Гарольд, стараясь не ударить в грязь лицом, говорил о своих успехах, о совете тэнов, о новых людях. Альда слушала внимательно, задавала точные, порой неожиданные вопросы о севообороте, о договорах с аббатством, о том, как он решает споры. Она говорила мало, но каждое ее слово было взвешенно. Было ясно, что она управляет своим наследством не через управителей, а сама, вникая во все детали.  Гарольд, привыкший к более грубым беседам с мужиками в своем доме или к пьяному хвастовству на пирах, чувствовал себя одновременно возбужденным и натянутым. Он видел в Альде не просто богатую вдову, а равного, возможно, даже превосходящего его партнера. Его первоначальный план — очаровать ее с помощью дочери — казался теперь детским и наивным. Но именно Этельфледа, тихо игравшая на подушках рядом, стала мостиком. Альда, обсуждая цены на шерсть, время от времени бросала на девочку быстрый, непроницаемый взгляд. Один раз, когда ребенок тихо заворковал, ее строгие губы дрогнули в подобии улыбки.  Позже, когда Этельфледу унесли спать, разговор стал еще более предметным. Альда заговорила о связях при королевском дворе в Винчестере, о налогах, о новых законах. Гарольд понимал, что перед стратегический союз невероятной ценности. И этот союз нужно было завоевать не подарками и не детским лепетом, а доказательствами своей состоятельности как правителя.  Когда он наконец удалился в отведенную ему горницу, усталость валила с ног, но ум лихорадочно работал. Он смотрел в темноту, думая  о  четких, холодных глазах Альды, видевших суть вещей. Она была сильнее, умнее и опаснее, чем он предполагал. И желание заполучить ее — не как жену, а как союзницу, как часть своего нового, крепкого мира — стало в нем только острее. Этельфледа, спавшая в колыбели рядом, посапывала во сне. Она была его ключом. Но теперь он понимал, что одного ключа мало. Нужно было доказать, что дверь, которую он может открыть, стоит того, чтобы в нее войти.  Шли дни, отмеряемые не спешной деревенской работой, а насыщенным, плотным общением двух правителей. Гарольд и Альда много времени проводили вне стен её дома. Она показывала ему свои владения, и Гарольд, привыкший к более грубым чертам своего края, не мог скрыть восхищения. Поля были разбиты с математической точностью, дренажные канавы чисты, в садах у крестьянских домов уже зеленели первые побеги овощей. Повсюду царил порядок.  Во время этих прогулок Гарольд по-настоящему узнавал Альду. Она могла, глядя на старую, полуразрушенную римскую дорогу, вдруг продекламировать на чистейшей латыни строчку из какого-то поэта. Звучало это с её губ естественно, как родная речь. — «Dulce et decorum est pro patria mori», — говорила она, заметив его недоуменный взгляд. — «Сладко и почётно умереть за отечество». Гораций. Римляне, что строили эту дорогу, верили в это. Мы же строим, чтобы жить.  Гарольд лишь кивал, чувствуя себя неуклюжим медведем рядом с этой изящной, знающей латынь лучше винчестерского епископа женщиной. Его собственное образование казалось ему теперь убогим. Он ловил себя на мысли, что не столько слушает смысл цитат, сколько наслаждается мелодикой её голоса и игрой тёмных глаз.  Но настоящим откровением для него было отношение людей. Когда они проходили через деревню, крестьяне не разбегались и не замирали в почтительном страхе, как в Уэллсбери при его появлении ещё год назад. Они снимали шапки, кланялись, но в их глазах читалось уважение, а не животный ужас. «Доброго дня, госпожа Альда», — слышалось то тут, то там. И она отвечала, иногда спрашивая о здоровье, о детях, о скотине. И это не было игрой на публику; это была часть того самого порядка, который она выстроила.  Однажды они вышли к полю, где несколько ребятишек гоняли по меже деревянный обруч. Увидев Альду, они не убежали, а, наоборот, с радостным визгом подбежали ближе. Из складок своего платья она, как по волшебству, достала горсть засахаренных орехов и сушёных яблок — лакомства, о которых в Уэллсбери многие дети и понятия не имели. Она раздала их, легко шутя с самым смелым мальчишкой. В этой сцене было что-то до боли знакомое Гарольду. Так когда-то делал Адам. Тот же естественный жест, та же тихая радость от простой щедрости. Но если Адам был как старший брат, то Альда была… королевой, снизошедшей до подданных. В её действиях не было панибратства, только осознанное милосердие, встроенное в систему управления.  Вечером того же дня, сидя у камина в её горнице, Гарольд не выдержал. — Ты не держишь их в страхе, — сказал он, глядя на пламя. — Страх — плохой управитель, — отозвалась Альда, не отрываясь от вышивания. — Он ленив и слеп. Он заставляет людей прятаться, а не работать. Уважение же… Оно требует больше усилий, но и плоды приносит иные. Люди охраняют то, что любят, и трудятся на того, кого ценят.  — Адам… мой брат, думал так же, — хрипло выдавил Гарольд, впервые за долгое время произнеся это имя вслух в её присутствии. Альда подняла на него взгляд. Её лицо ничего не выражало. — Я слышала о нём. Говорят, он был хорошим человеком. Но одного доброго сердца мало, чтобы удержать землю в смутные времена. Нужна еще и воля. — Она отложила вышивку. — А ты, Гарольд, изгнал страх из Уэллсбери. Посеянный тобой же?  Уважают ли тебя твои люди, без подкупа? Гарольд чувствовал, как под её словами скрывается оценка его прошлого. Он хотел возразить, сказать, что уже внушает уважение, что Уэллсбери растёт. Но вид её спокойного, уверенного в своей правоте лица заставлял его сомневаться.  Позже, уже в своей комнате, он подошёл к колыбели Этельфледы. Девочка спала, сжимая в кулачке тряпичную куклу, подаренную одной из служанок Альды. «Она сможет научить тебя большему, чем я», — прошептал он, глядя на дочь. В его голове стучала одна мысль, превратившаяся в навязчивую идею: Альда должна стать его женой. Не ради её богатства, даже не ради её красоты. Ради этого порядка, этой мудрости, этого непоколебимого спокойствия. С ней он сможет стать настоящим лордом, чей род будет уважаем веками. Она — недостающий кусок в мозаике его новой жизни. И он был готов на всё, чтобы заполучить его. Даже если для этого придётся стать тем, кем она хочет его видеть: сильным и мудрым, щедрым и справедливым. Эта мысль пугала и восхищала его одновременно.  А внизу, в зале, Альда, заканчивая вышивку, размышляла о грубоватом, но напористом госте из Уэллсбери. Он был подобен варвару, в котором, однако, чувствовалась крепкая порода. И его дочь… В ней было что-то, что отзывалось в её собственной, одинокой душе. План был рискованным. Но Альда никогда не боялась риска, если расчёт был верен.  Вечерний свет, густой и медовый, лился сквозь узкие стеклянные окна горницы Альды, ложась длинными прямоугольниками на гладкие дубовые доски пола.  Альда стояла над Этельфледой, поправляя край тонкой шерстяной пеленки. Ее профиль, освещенный теплым светом, был задумчив и спокоен. В этот момент она выглядела не грозной хозяйкой поместья, а… женщиной. Именно этого мгновения и ждал Гарольд.  Он сделал несколько шагов по комнате, звук его сапог по дубу прозвучал гулко в тишине. Альда обернулась, вопросительно подняв бровь. — Альда, — начал он непривычно приглушенным голосом. Он не знал изысканных слов, не вспомнил ни одной латинской цитаты. Говорил просто, как умел, глядя прямо на нее. — Неделю я гость в твоем доме. Видел твою землю, твой порядок, твой ум. Видел, как ты смотришь на нее. Он кивнул в сторону спящей Этельфледы. — Ты сказала, что удача следует за ясным умом и твердой рукой. Моя рука тверда. Но ум… мой ум познавал больше гнева, чем мудрости. Ты — та мудрость, которой мне не хватает. Ты — тот порядок, к которому я стремлюсь. Он сделал паузу, сжимая и разжимая ладони, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я прошу тебя стать моей женой. Дай мне честь называть тебя своей госпожой. Дай моей дочери — матушку, которую ей так не хватает, и дай мне ещё многих детей, чтобы беготня их маленьких ножек скрашивала наши вечера. А мне… дай быть той опорой, что будет достойна тебя.  Он не встал на колено. Не было в его предложении рыцарственной позы. Это была деловая сделка, но сокровеннейшая из всех.  Альда слушала, не двигаясь. Ее темные глаза изучали его лицо, будто читая не только слова, но и то, что скрывалось за ними: раскаяние, амбиции, страх перед будущим и упрямую волю. Ее взгляд скользнул на Этельфледу, потом снова вернулся к Гарольду. Тишина затянулась. Гарольд уже готов был услышать вежливый, убийственно обоснованный отказ.  Но Альда медленно кивнула. Один раз, четко. — Я согласна, Гарольд из Уэллсбери. Она сказала это так же просто и прямо, как он сделал предложение. Без девичьего смущения, без ложной скромности. — У нас общие цели. Прочный дом. Сильная земля. Достойное будущее. — Она сделала шаг навстречу, и теперь они стояли близко, разделенные лишь узкой полосой вечернего света. — И у нас будет общая дочь. Я буду для нее матерью. И для твоего сына — мачехой, но справедливой. А ты… ты будешь мне мужем и щитом. Таким и должен быть союз.  Она протянула ему руку — не для поцелуя, а для рукопожатия равных партнеров. Гарольд взял ее. Ее пальцы были тонкими и прохладными, но хватка — твердой и уверенной. Лето выдалось стремительным и жарким, как и новая жизнь Гарольда. Охваченный страхом, что хрупкое здание его удачи рухнет, он обвенчался с Альдой с почти неприличной поспешностью, едва дождавшись оглашения брачных договоров. А в августе, когда поля начали наливаться золотом, Альда сообщила ему, что ждет ребенка. Гарольд, казалось, вырос в собственных глазах на целую голову. Он трясся над ней, как над хрустальной вазой, и, желая увековечить ее великолепие, нанял (за ее же, разумеется, счет) бродячего художника-монаха, чтобы тот изобразил ее на фоне новых стен длинного дома. Он видел в этом акт создания новой династической легенды.  Но сама Альда не собиралась превращаться в увековеченный образ. Едва отгремел свадебный пир, она, скинув тяжелое праздничное платье, облачилась в простой, но добротный лен и принялась за дело. С холодной, методичной ясностью она погрузилась в хозяйство Уэллсбери. Она проверила каждый амбар, каждую меру зерна, пересмотрела договоры с купцами, введя в них новые, более выгодные для деревни пункты. Она велела перестроить дымную, старую печь в общем доме, заложила основы новой, большей кузницы. Ее приказы были краткими, не терпящими возражений, и исполнялись беспрекословно — не из страха, а из того же уважения, что она умела внушать. Уэллсбери под ее рукой  начинало обретать черты той же разумной упорядоченности, что царила в ее родных землях.  А в лесу, на опушке, откуда открывался вид на оживленную деревню и стройку новой кузницы, стоял юноша. Он был одет в поношенную, но крепкую дорожную одежду, а его лицо, с резкими, почти норманнскими скулами и светлыми, холодными глазами, было бесстрастно. Он прислонился плечом к стволу старого дуба, наблюдая за фигурой Гарольда, который, держа на руках темноволосую Этельфледу, важно показывал жене что-то у нового колодца.  На губах юноши играла не то ухмылка, не то гримаса легкого презрения. Он оттолкнулся от дерева, движения его были плавными, как у лесного хищника. Засунув руку в простой холщовый мешок, он достал оттуда два сочных, румяных яблока, явно не местных, с восковым блеском. Ловко подбросил их в воздух, поймал одной рукой. Взвесил на ладони, словно оценивая. Потом, не торопясь, откусил от одного, сгреб хрустящую мякоть. Второе же яблоко, идеально круглое и налитое, он положил на высокий, заметный пень у самой тропы, ведущей из леса к деревне. Солнечный луч упал на гладкую кожуру, и она вспыхнула, как сигнальный огонек.  Юноша, медленно пережевывая, бросил последний взгляд на довольного Гарольда и растворился в зеленой чаще без звука, будто его и не было.  Вечером того же дня Гарольд, гуляя с Этельфледой по окраине деревни перед ужином, наткнулся на это яблоко. Он остановился как вкопанный. Рука, придерживающая спинку дочери, непроизвольно сжалась. Яблоко лежало слишком правильно, слишком нарочито. Оно было чужим, ярким пятном на темной коре. И в памяти Гарольда, с ледяной четкостью, всплыл образ: он и Адам, мальчишками, крадут точно такие же, привозные яблоки из кладовой отца. Адам всегда делился. И всегда оставлял ему, Гарольду, самое лучшее, самое румяное, кладя его на видное место у его кровати.  Кровь отхлынула от лица Гарольда, оставив кожу серой и восковой. На мгновение мир сузился до этого плода. Он здесь. Он знает. Он смеется. Это была не логическая мысль, а животный, суеверный ужас. Этельфледа, почувствовав напряжение отца, захныкала.  — Что это, Гарольд? — раздался спокойный голос Альды. Она подошла к ним сзади, ее взгляд скользнул с побледневшего лица мужа на яблоко. Гарольд вздрогнул, резко выпрямился. — Ничего. Наверное разбойники разграбили купеческие возы, — пробурчал он, грубо пихнув яблоко ногой с пня. Оно упало в грязь. — Пойдем. Ужинать.  Но, уходя и крепко прижимая к себе дочь, он не смог удержаться и бросил последний, быстрый, полный непонятного страха взгляд в сторону леса.