Над пропастью сгорает солнце

Этельфледе исполнилось восемь, и она была сущим наказанием для прачек и тихим ужасом для матушки. На ней было платье из крепкой бурой шерсти, которое она уже успела разодрать о колючки, а из-под подола виднелись поцарапанные коленки и мужские кожаные штаны, она стащила их у одного из конюших ребят, чтобы было удобнее лазать по деревьям. Темные волосы, густые и вечно растрепанные, были перехвачены кожаным ремешком, но непослушные пряди всё равно лезли в глаза, которые горели темным, дерзким огнем. Она продиралась сквозь лес. Ей было плевать на условности и на "достойный шаг". Она перепрыгивала через поваленные стволы, балансировала на скользких камнях у ручья и лихо свистела, подражая дроздам. — Тед! А ну выходи, трусливый лис! — крикнула она, приставив ладони ко рту. Голос её, звонкий и резкий, разогнал лесную тишину. — Я всё равно тебя найду, и тогда ты мне отдашь тот нож, что обещал! Тед ушел на рассвете, и Этельфледа, которой надоело слушать нравоучение Альды о правильном стежке, просто сбежала следом. Она знала повадки брата. Тед любил тишину, а она любила её нарушать. Четырнадцатилетний Тед стал для неё единственным авторитетом потому, что никогда не врал ей, в отличие от отца, который вечно окутывал её какими-то приторными легендами. Лес сегодня был серым и неприветливым. Туман цеплялся за ветки дубов, как грязный пух, а под ногами хлюпала весенняя жижа. Но Этельфледа только азартнее вдыхала этот запах прели и сырости. Она чувствовала себя здесь как дома, гораздо больше, чем в чистых покоях Альды. Она свернула в овраг, где папоротник стоял сухими бурыми скелетами. Прорвавшись сквозь густой кустарник терновника, который больно хлестнул её по щеке, сердито стерев каплю крови тыльной стороной ладони, девочка выскочила на небольшую, скрытую ото всех поляну. И тут же замерла, едва не поскользнувшись. В центре поляны, на небольшом кургане, обложенный камнем, стоял крест. Высокий и стройный, крест венчало кольцо, соединяющее перекладины, символ вечности, который так любили резчики в этих землях. Поверхность камня не была гладкой, она была покрыта сложной, витиеватой резьбой. Тонкие линии переплетались, образуя бесконечные узлы и змеиные кольца, уходящие корнями в основание, словно сам камень жил и дышал.  Такую работу мог заказать только знатный человек, и только искусный мастер мог заставить твердый гранит извиваться подобно лозе. Ветер трепал на перекладине длинную алую ленту, тонкий шелк, который на фоне серого леса выглядел как открытая рана. — Ух ты… — выдохнула Этельфледа, мигом забыв про поиски брата. Она подошла ближе, бесцеремонно наступая на мох. На кургане лежал свежий венок. Ивовые прутья были сплетены так туго и ловко, что венок казался короной. В него были вплетены первые лесные цветы, еще полузакрытые и холодные. Этельфледа присела на корточки. Любопытство в ней всегда побеждало страх. Она протянула руку и коснулась алой ленты. Шелк был холодным и скользким. — Кто ж тебя тут прикопал, дружок? — пробормотала она, рассматривая венок. — И лента… Такая была у матушки в ларце, только синяя. Дорогая вещь. Она наклонилась ниже, изучая цветы. Они не были сорваны впопыхах. Кто-то выбирал лучшие, плел этот венок, сидя здесь. — Не трогай, — раздался за спиной негромкий, но удивительно твердый голос. Этельфледа резко обернулась, едва не завалившись на спину. На краю поляны, наполовину скрытый тенью старой ели, стоял мальчик. На вид ему было столько же, сколько и ей, около восьми лет, но в его позе не было детской суетливости. Он был одет в простую одежду деревенских жителей: поношенная льняная рубаха, подпоясанная грубой веревкой, и штаны из плотной домотканой шерсти, забрызганные лесной грязью. На ногах, простые кожаные поршни. Обычный пастушонок или сын дровосека, если бы не одно "но". Его глаза. Светлые, почти прозрачные, они смотрели на неё с серьезностью, которая пугала. Это не был взгляд ребенка, застигнутого за игрой. Так смотрят люди, которые знают о жизни и смерти гораздо больше, чем положено в их годы. В его лице читалась какая-то застывшая печаль, странно сочетавшаяся с решимостью. — Напугал! — выкрикнула Этельфледа, вскакивая и инстинктивно сжимая кулаки. — Ты кто такой? И почему подкрадываешься, как лиса к курятнику? Мальчик не ответил на её выпад. Он медленно вышел на свет, и Этельфледа заметила, что в руках он держит небольшой нож, простой, рабочий, но очень остро заточенный. Однако он не угрожал ей, а просто держал его так, словно это была часть его руки. Он подошел к кургану, остановившись в паре шагов от девочки. Его взгляд упал на венок, и выражение его лица на мгновение смягчилось. — Это могила, — произнес он, игнорируя её вопрос. — Здесь не место для криков и беготни. — Я сама знаю, что могила! — огрызнулась Этельфледа, хотя её пыл поутих под его тяжелым взглядом. — Тут крест стоит, я не слепая. Это ты принес венок? И ленту? Мальчик перевел взгляд на алую ленту, трепещущую на ветру. — Лента была здесь всегда. А цветы… цветы завянут, но память должна оставаться свежей.  Мальчик на мгновение замолчал. Он рассматривал Этельфледу долгим, изучающим взглядом, под которым её напускная храбрость начала понемногу таять. Его глаза задерживались на ее одежде. В его взгляде было только спокойное любопытство человека, увидевшего редкого зверя. — Я живу в этом лесу, — наконец произнес он. Голос его был негромким, но очень четким. — С самого рождения. Другого дома у меня никогда не было. Этельфледа удивленно моргнула, её воинственный пыл угас сам собой, сменившись искренним интересом. Она знала, что в лесу живут углежоги и охотники, но чтобы кто-то жил в чаще всегда... — С самого рождения? — переспросила она, подходя на шаг ближе. — И тебе не страшно? Ночью здесь волки воют, а зимой… зимой тут же зуб на зуб не попадает! Мальчик покачал головой. — Лес не трогает тех, кто его не боится. А волки… они честнее людей. Он снова посмотрел на её одежду. — Ты, должно быть, из деревни. Дочь того человека, который является олдерменом? Только его дети могут носить такие ткани и так смело кричать в чужом лесу. Этельфледа замялась. Ей вдруг стало неловко за свой недавний крик. Этот парень, несмотря на свою простую одежду, казался ей сейчас гораздо значительнее любого из её деревенских знакомых. — Да, я дочь олдермена, — буркнула она, но уже без прежнего задора. — Но я не сижу за четырьмя стенами, как наседка. Я… я люблю лес. Мальчик усмехнулся, на этот раз тепло, без тени превосходства. Он убрал нож в ножны на поясе, показывая, что не видит в девочке угрозы. — Я вижу. Нарядное платье ты уже почти сгубила. Это хороший знак. Этельфледа невольно улыбнулась в ответ. Напряжение между ними растаяло, они стояли на поляне, окруженные тишиной, и даже крест перестал казаться таким мрачным. — Как тебя зовут? — спросила она. — Джек, — ответил он просто. — А я Этельфледа. Но дома зовут меня Козочка. Слушай, Джек… а ты знаешь, кто здесь лежит? — Она кивнула на курган. Джек посмотрел на неё, и на мгновение его взгляд стал совсем непроницаемым. Он знал, кто лежит под этим терновником. Знал, чьи это кости и чья кровь заставила это место ожить, но Джек не собирался делиться этой правдой. Он проигнорировал её вопрос, будто и не слышал его. Его больше интересовало присутствие чужака в его владениях. — Что ты здесь ищешь? — спросил он, прямо глядя ей в лицо.  Этельфледа на мгновение замялась. Он смотрел на неё просто как на незваного гостя, который шумит в его доме. — Я ищу брата, — ответила она, стараясь говорить так же серьезно, как и он. — Он ушел из деревни еще на рассвете. Такой высокий, хмурый, вечно молчит. Ты его не видел? Джек покачал головой. Он не знал ни Теда, ни кого-либо еще из тех, кто жил за деревянными стенами. Для него все люди из деревни были одинаковыми, шумными и пахнущими дымом очагов. — Я не знаю твоего брата, — ответил он. — Но если он ищет тишины, то он ушел к оврагу, за старый ручей. Там сегодня никого не было, даже звери ушли к водопою ниже по течению.  Не успела Этельфледа ему ответить, как она услышала шорох в кустах. Девочка мгновенно подобралась, ожидая увидеть брата или, быть может, дикого зверя. Обернувшись, она увидела лишь маленькую зверушку, пушистую белку, которая прыгнула вверх по стволу старого дуба, заставив ветки слегка качнуться. — Глупый зверь, — прошептала она и обернулась, чтобы поделиться этим с новым знакомым. — Смотри, Джек, это просто... Слова застряли у неё в горле. Поляна была пуста. Только что он стоял здесь, в паре шагов, реальный и осязаемый, а теперь лишь алая лента на кресте продолжала лениво биться на ветру. Тишина леса мгновенно стала тяжелой и давящей. — Джек? — позвала она, сначала негромко, а потом всё громче и злее. — Эй, лесной дикарь! Хватит прятаться, это не смешно! Она бросилась к дереву, за которой он стоял вначале, заглянула в овраг, даже обежала курган, надеясь поймать его за руку. Но сухая листва под ногами не сохранила даже его следов, а ветки кустарника не колыхались. Казалось, мальчик просто растворился, как один из тех лесных духов, о которых Альда рассказывала по вечерам у очага. — Ну и проваливай! — крикнула Этельфледа в пустоту, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Больно ты мне нужен, дикарь! Она еще раз взглянула на могилу. Теперь, без присутствия Джека, это место казалось ей чужим и опасным. Гордость не позволяла ей бежать, поэтому она медленно, с достоинством поправила свой кожаный ремешок на волосах и зашагала прочь, в сторону деревни. Мысли о Теде и ноже ушли на второй план, её жгло странное чувство обиды и любопытства. Она шла через лес, сердито сбивая палкой верхушки высокой сухой травы, и даже не подозревала, что в тридцати шагах позади неё, абсолютно бесшумно, скользит тень. Джек двигался так, словно сам был частью этого леса. Он не наступал на сухие ветки, не задевал кусты, которые так больно хлестали девочку. Он провожал её до самой границы, где вековые дубы сменялись обжитыми вырубками и запахом навоза. Он остановился за широким стволом старой сосны и смотрел, как маленькая фигурка выходит к деревне. В его глазах был только интерес. Он подождал, пока Этельфледа скроется за воротами, и только тогда позволил себе выдохнуть. — Дочь олдермена Уэллсбери, — едва слышно прошептал он, и в его голосе прозвучало что-то среднее между предостережением и обещанием.  Он развернулся и исчез в чаще так же внезапно, как и появился, оставив лес хранить тайну их первой встречи. — Кто-то недавно говорил, что нельзя пересекаться с деревенскими, ибо до добра это не доведёт, — раздался мягкий, молодой, бархатистый голос со спокойным ровным тембром и лёгкой хрипотцой.  Джек вздрогнул и обернулся. Он не слышал как из-за старого дуба вышел Эльфрик. Он был выше Джека на целую голову, строен и удивительно тих. Его одежда, такая же простая и поношенная, казалась частью леса — цвета влажной земли и замшелого камня. Тёмные волосы обрамляли лицо. А глаза, как предгрозовое небо, — смотрели на Джека с ленивым пониманием. — Ты ходишь намного тише меня, Эльфрик, — ответил Джек, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Никогда не привыкну к тому, как ты подходишь.  Уголки рта Эльфрика дрогнули, намекая на улыбку. — Ты слишком много смотришь в сторону Уэллсбери. Что за девочка? — Он кивнул в сторону, где скрылась Этельфледа. Джек пожал плечами, делая вид, что это неважно. — Она оттуда. Дочь олдермена. Заблудится, и её папаша весь лес прочешет с факелами и собаками. Уж лучше я провожу, чем потом сызнова следы путать. — Милосердно, — заметил Эльфрик, подходя ближе.  Он протянул руку, сжатую в кулак, и разжал длинные, гибкие пальцы. На ладонь Джека высыпалась горсть тёмно-синих, почти чёрных ягод, припорошённых лёгким сизым налётом. — Держи. Первые. Ещё горьковаты. Джек взял ягоды и бросил пару в рот. Кислота и лёгкая терпкость разлились по языку. Он кивнул в знак благодарности. Они двинулись вглубь чащи, туда, где верхушки деревьев смыкались плотной стеной, а свет едва пробивался сквозь полог листвы. Джек шёл за Эльфриком, повторяя его обманчиво неторопливые шаги, которые так ловко обходили все сухие прутья и хрусткие шишки. — Я снова видел людей Эшфорда, — тихо сказал Джек после долгого молчания. Голос его потерял всю твёрдость, которая была с девочкой, и стал просто голосом мальчика.  Эльфрик не обернулся, но его спина, казалось, стала чуть напряжённее. — Ну и пусть бродят, коли от скуки маются.  — Ты снова запутал следы? — спросил Джек. Эльфрик остановился и наконец повернулся к нему. Его серые глаза в полумраке леса казались почти светящимися. — Неужели у Джека Монро трясутся поджилки? Джек не ответил. Он смотрел в землю, сжимая в кармане оставшиеся ягоды. Боялся. Не за себя — Эльфрика, за крест. За этот хрупкий мир, который был их домом. Эльфрик вздохнул.  Он присел на корточки, став почти одного роста с Джеком. — Устал? — спросил он мягче.  Джек лишь отрицательно мотнул головой, но ноги действительно горели после долгого дня. — Ладно, — сказал Эльфрик, хлопнув Джека по плечу. Он ловко развернулся спиной. — Забирайся. До логова ещё далеко, а ночь не ждёт. Джек, уже без тени сопротивления, обхватил его за шею и вскарабкался на спину. Эльфрик приподнялся с лёгкостью, удивительной для его стройности, поправил ношу и снова зашагал, теперь уже быстрее. И тогда он начал насвистывать. Это была странная, завораживающая мелодия — несколько повторяющихся нот, то поднимающихся, то падающих. Мелодия, в которой не было ни веселья, ни грусти. Она была просто частью леса — такой же, как пение скворца. Джек прижался щекой к его холщовой рубахе, слушая это тихое посвистывание и мерный ритм шагов. Страх отступил, растворившись в знакомых звуках и запахах хвои и влажной земли. Они шли в сгущающихся сумерках.  Вскоре Джек, согревшись, тихо уснул, доверчиво уронив голову на плечо брата. Эльфрик шёл, следя, как ветер качает верхушки сосен, заставляя их гнуться и стонать. Воздух стал тяжёлым и влажным, пахнущим медью и озоновой свежестью. Он ускорил шаг, почти не ощущая веса спящего. Погода не ждала. Когда вперёди зазвучало низкое, уверенное журчание, он свернул налево, протоптанной только им тропкой. Она вела к небольшой поляне, где под сенью огромного, вяза стояла их хижина. Это был умело сращенный с природой шалаш: бревенчатые стены, обмазанные глиной, причудливо оплетённые живыми побегами дикого винограда, крыша из плотно уложенного тростника. Она была невидима для постороннего глаза, как  часть пейзажа. Эльфрик пригнулся, занёс Джека внутрь и уложил на низкое ложе из душистого сена, укрытое плотными, грубо выделанными шкурами. Мальчик лишь крякнул во сне и уткнулся лицом в мех. Эльфрик поправил на нём одеяло, секунду постоял, прислушиваясь к его ровному дыханию, а затем так же бесшумно вышел. Дождь собирался, но ещё не начался. Самое время проверить сети. Он направился к узкой протоке у ручья, где накануне установил ловушки. Улов выдался хорошим — пять жирных, серебристых хариусов, бившихся в грубом полотне. Эльфрик кивнул, довольный. Джеку будет что продать на рынке в пригороде. Пока он, аккуратно придавливая головы рыбам плоским камнем, убирал улов в берестяной короб, смоченный водой, сзади послышался лёгкий шорох. Джек стоял на пороге, потирая глаза, но взгляд его был уже ясным и деловым. — Дождь будет, — просто сказал он, глядя на тяжёлое небо. — К ночи, — согласился Эльфрик, не отрываясь от дела. — Поможешь? Джек молча подошёл и опустился на корточки рядом. Эльфрик отдал ему нож, и  Джек взял его привычным жестом. Его движения были не детскими — точными, экономными, лишёнными суеты. Он подхватил первого хариуса, сделал аккуратный надрез у жабр, и одним плавным движением, от хвоста к голове, вспорол брюхо. Потроха аккуратно сложил в отдельную миску — на приманку или на корм лесным птицам. Чешую он не счищал — на рынке знали, что свежесть такой рыбы видна и так. Промыл тушку в проточной воде из принесённого кувшина и уложил её рядом с другими, уже обработанными Эльфриком. Работали молча, в полном согласии. Когда рыба была готова, Джек собрал угли в кострище, огороженном камнями, рядом с хижиной. Он не стал пользоваться трутом из сумки — дождь мог начаться раньше. Вместо этого он достал из тайника под плоским камнем сухую, как порох, берёзовую кору и несколько тончайших лучинок. Ударом кремня о сталь — одна искра, вторая, и трепетный огонёк послушно побежал по коре. Джек раздул его ладонями, сложенными лодочкой, и подложил под растопку мелкие сухие веточки. Через минуту костёр уже уверенно потрескивал, отгоняя сгущающиеся сумерки и сырость. Эльфрик, закончив мытьё короба, наблюдал за ним, прислонившись к косяку двери. В его серых глазах, обычно таких отстранённых, теплилось тихое, глубинное удовлетворение. Гордость. Он не хвалил вслух — их мир не нуждался в лишних словах. Умение развести огонь под дождём, не испортить улов, чувствовать лес — это было важнее любых похвал. Пока пламя набирало силу, Джек взял запутавшиеся в сетях ветки и начал их распутывать. Его тонкие, проворные пальцы ловко находили узлы, разбирали петли, не разрывая старые волокна. Он работал сосредоточенно, с тем самым отсутствующим видом, который означал глубокую думу. — Продадим рыбу, — тихо проговорил он, больше сам для себя. — Купим новый железный крюк для котла. Старый уже гнётся. И соли… хорошей, белой соли. На зиму. Он мечтал вслух о практичных, нужных вещах. О доме. Эльфрик слушал, и это привычное, хозяйственное бормотание вдруг окрасилось для него новой нотой. Он смотрел на склонённую голову, на сосредоточенные брови, и видел простого мальчика. Мальчика, который только сегодня говорил с девочкой, шумевшей на весь лес. Живой, смышлёной, такой же как он. Он подошёл и сел на камень напротив, протянув руки к огню. Пламя отражалось в его спокойных глазах. — Ты сегодня долго с ней разговаривал, — произнёс Эльфрик негромко.  Джек вздрогнул, но не поднял глаз, продолжая водить пальцами по сетям. — Предупредил, чтобы не шумела у могилы.  — Она… спрашивала, кто там лежит? — Спрашивала. Джек замолчал. Только треск огня нарушал тишину. Потом он отложил сети, обнял колени и уставился на пламя. Но, казалось, ничто не может укрыться от  взгляда Эльфрика. Он увидел всё то, что пытался скрыть Джек. Особенно грусть. Острую, щемящую, детскую грусть от осознания своей инаковости. Он был частью леса, зверенком. Но девочка с её дерзким огнём в глазах и шумными шагами на миг приоткрыла дверь в другой мир — мир ровесников,  ссор и смеха. Мир, от которого он был отрезан. Эльфрик не стал говорить пустых утешений.  Он просто встал, подошёл к хижине и вернулся с двумя деревянными чашками и небольшим мешочком. Из мешочка он высыпал в чашки горсть сушёных яблок и лесных орехов, налил из кожаного бурдюка родниковой воды. Затем поставил одну чашку рядом с Джеком на камень. — Завтра рано вставать, — сказал Эльфрик с лёгкой суровостью.  — На рынке... тот кузнец с северных земель. У него доброе железо. Выберем крюк вместе. И соль — самую белую. Джек поднял на него глаза. Грусть в них не исчезла, но отступила, потеснённая чувством привычной, прочной связи. Он кивнул, взял свою чашку и отпил глоток. Потом потянулся и слегка ткнул его локтем в бок . — Выберем, а потом ты научишь меня охотиться на зайцев — просто сказал он с новой зарождающейся твёрдостью.   Эльфрик усмехнулся, едва заметно, и похлопал его по плечу. Дождь наконец начал сеять — первые тяжёлые капли забарабанили по тростниковой крыше. Они допили воду, собрали сети и ушли под крышу.  Ранний туман ещё цеплялся за землю, когда они вышли в путь. Рынок уже гудел, наполненный разными голосами. Воздух, казалось, с самого рассвета был пропитан дымом, ароматами выпечки и крестьянских тел, что неспеша бродили, рассматривая купеческое добро. Джек, придерживая берестяной короб с рыбой, шёл чуть впереди, глаза быстро и привычно оглядывали толпу: знакомые лица местных, чужие купеческие приказчики… и никого с гербом Эшфорда. Плечи его слегка расслабились. Он выбрал место у кадушки с квашеной капустой — запах перебивал рыбный, но не перекрывал его полностью. Поставил короб на колоду, выложил сверху два самых крупных, сверкающих чешуёй хариуса. — Эй, смотрите-ка, речные серебреники! — звонко крикнул он, пробивая звонким голосом утренний гомон. — Сами прыгали в сети, скучать не любят! Для ухи — первый сорт, для жарки — за милую душу! К нему потянулась первая покупательница. Джек ловко взвесил рыбу на ручных весах, поторговался для вида, улыбнулся и завернул покупку в большой лопух. Деньги звонко упали в его кожаную суму. Торговля пошла. Он шутил со стариками, отвечал на вопросы хозяек, и всё это время его взгляд, словно сам по себе, скользил по краям толпы. А потом замер. У лотка с глиняными горшками стояла девочка. Тёмные, взъерошенные волосы, сбившиеся из-под платка. Она что-то живо обсуждала с торговкой, размахивая руками. У Джека на мгновение перехватило дыхание, и странное, тёплое волнение, похожее на щекотку, расползлось от живота к кончикам пальцев. Он даже сделал шаг вперёд, будто хотел окликнуть … но девочка обернулась. Это была не она. Лицо другое — круглее, глаза не дерзкие, а просто весёлые. Волнение внутри лопнуло, как пузырь, оставив после себя лёгкую, почти невесомую пустоту. Джек моргнул, снова окинул взглядом девочку, и… улыбнулся. Просто так. Потому что она была смешной и шумной. А потом вернулся к своему коробу, где уже ждала следующая покупательница. — Последнего хариуса, красавица, приберег для вас! Видно, он вас за версту узнал! Вскоре короб опустел. Джек потряс сумой — монеты звенели весомо и приятно. Он поймал взгляд Эльфрика, стоящего в арке между двумя амбарами, и широко, победно ухмыльнулся, демонстративно потер большой палец об указательный — местный жест, означавший «всё схвачено». Учись, мол. Эльфрик в ответ лишь едва заметно кивнул, но в уголках его глаз обозначились лучики морщин — его особая улыбка. Он вышел из тени, принял из рук Джека суму и пустой короб. — Жди здесь, — тихо сказал он. — Кузнец тот, северный, в конце ряда. Джек остался у колоды. Он свернул пустые лопухи в аккуратный рулон, перевязал его лыком и сунул под мышку — в хозяйстве пригодится. Потом достал из кармана деревянную свистульку, купленную утром «просто так», зажал между губами и извлёк из неё тихий, на две ноты, перелив. Не мелодию, а так, позывной. На глупого дрозда. Эльфрик вернулся быстро. В руке он сжимал новый, тяжелый железный крюк, блестевший матовой чернотой. Из сумы выглядывал уголок холщового мешочка с солью. — Всё? — спросил Джек, пряча свистульку. — Всё. Пора. Они покинули рынок, не оглядываясь, и растворились в узкой улочке, ведущей к лесу. Джек шёл, перебирая в голове удачные шутки, которые сработали, и высчитывая в уме, сколько дали за самую крупную рыбу. Мысли о девочке с поляны ушли куда-то на задворки сознания. Сейчас было важно другое: новый крюк не согнётся под котлом, соль будет хрустеть на зубах, а в суме осталось ещё немного меди на чёрный день. Это было осязаемо. Это было его. Он свистнул ещё раз, уже просто так, от избытка сил, и зашагал быстрее. Эльфрик, отстав на шаг, смотрел ему в спину, а потом бросил быстрый, оценивающий взгляд на пыльную дорогу позади. Всё было чисто. Пока. Сумерки мягко опускались на Уэллсбери, Тед шел по главной улице деревни, не торопясь возвращаться в длинный дом. Он любил это время, когда дневная суета затихала, а звуки становились отчетливее, отдаленный стук молота в кузнице, приглушенный смех из-за закрытых дверей. Он остановился у невысокого пригорка, откуда открывался вид на большую часть поселения. Тед смотрел на Уэллсбери, как зодчий, изучающий свое творение. За последние годы деревня преобразилась до неузнаваемости. Там, где раньше были покосившиеся лачуги, теперь стояли добротные дома с крепкими стропилами и свежей дранкой на крышах.  Он перевел взгляд на новые амбары, длинные, основательные строения, которые сейчас были забиты зерном под самую завязку. Тед помнил, как много сил ушло на то, чтобы привлечь сюда людей. Теперь же Уэллсбери напоминало растревоженный муравейник, который обрел свою цель. Возле кузницы он заметил штабель новеньких плугов с блестящими лемехами, знак того, что к следующему севу деревня готова еще лучше, чем к прошлому. Тед медленно двинулся дальше, заложив руки за спину. Он проходил мимо загонов, где мирно жевали сено тяжелые волы. Его взгляд задерживался на деталях, которые ускользали от других, на том, как ровно выложен камень у основания новых ворот, на чистоте улиц, на уверенной осанке проходящих мимо жителей.  Люди, встречавшиеся ему на пути, почтительно замедляли шаг. Тед отвечал им спокойным, внимательным взглядом. В его глазах не было гордыни, как раньше. Он видел, что народ Уэллсбери верит в это процветание, верит в благословение, о котором шептались на каждом углу. Он подошел к краю деревни, где велось расширение северной части. Новые бревна, очищенные от коры, пахли свежей смолой. Тед коснулся шершавого дерева, ощущая его плотность и мощь. Деревня росла, она дышала и развивалась, словно живой организм.  Воздух становился всё прохладнее, наполняясь ароматом дыма от березовых поленьев. Тед еще раз окинул взглядом панораму своего дома, этого крепкого, богатого мира, который был выстроен так тщательно. Он чувствовал удовлетворение от того, как слаженно работают все части этого механизма, который он изучал с самого детства.  Эдмунд стоял абсолютно неподвижно, когда в нескольких саженях позади него раздался едва уловимый хруст гравия. Затем последовало тяжелое, старательно подавляемое сопение и звук шагов, осторожных, но слишком весомых для этой тишины.  Тед не шелохнулся. Он даже не повел плечом, продолжая смотреть на горизонт. Когда преследователь подобрался почти вплотную и уже готов был вскинуть руки, чтобы с победным криком обрушиться на плечи друга, Тед спокойно, не оборачиваясь, произнес. — Если ты хотел напугать меня, Освальд, то тебе стоило родиться кошкой, а не медведем. За спиной раздался тяжелый вздох, полный неподдельного разочарования. Освальд, который за последние годы возмужал, вышел из тени. Он досадливо потер рыжеватый затылок и нахмурился, поправляя воротник своей туники. — Да как так-то? — проворчал он, становясь рядом с Тедом и обиженно сопя. — Ну совсем нечестно! Ты что, затылком видишь? Я же и поршни покрепче затянул, и дыхание затаил так, что у меня в ушах звенеть начало. Никто бы не услышал! Освальд недовольно скрестил свои руки на груди, выглядя как большой обиженный пес. Тед наконец медленно повернул к нему голову. В сумерках его серые глаза казались прозрачными, а на губах играла едва заметная, мягкая усмешка. — Ты слишком сильно топаешь, Освальд, — ответил он ровным, сухим голосом. — От твоих шагов земля гудит, как церковный колокол. Даже глухой поймал бы тебя за руку отсюда, просто почувствовав дрожь под пятками. Тебе нужно учиться ходить не на пятках, а на пальцах, если ты всё еще надеешься меня застать врасплох. Освальд снова ворчливо фыркнул, но в его взгляде, обращенном на Теда, читалось привычное восхищение, смешанное с досадой. — «Земля гудит», — передразнил он, но тут же расслабился, прислонившись плечом к бревну. — Скажешь тоже... Я просто не такой... тихий, как ты. Ты сам иногда ходишь так, будто тебя и нет вовсе. В лесу тебя не заметишь, пока носом в грудь не уткнешься… Но серьезно, Тед, как ты это делаешь? Я ведь почти не дышал. Тед снова перевел взгляд на деревню, на её новые крыши и крепкие стены.  — Я просто слушаю, — просто ответил он. — А ты слишком много шумишь даже тогда, когда молчишь. Твое присутствие в воздухе вибрирует. Освальд покачал головой, не до конца понимая, что Тед имеет в виду, но спорить не стал. Он привык, что Тед видит и чувствует мир иначе, тоньше и глубже. Друзья стояли плечом к плечу в наступающей ночи, наблюдая, как над Уэллсбери, их общим домом, воцаряется тишина. Освальд хлопнул Теда по плечу, этот жест мог бы свалить с ног человека послабее, но Тед лишь слегка качнулся, привычный к стихийной силе друга. Они двинулись по улице в сторону центрального холма. — Знаешь, отец сегодня снова говорил о тебе за обедом, — Освальд шагал широко, его тяжелые поршни мерно впечатывались в подсохшую грязь. — Говорил, что в совете ты сидишь тише воды, но когда открываешь рот, даже старый Херевард перестает жевать.  Тед шел чуть впереди, его походка была бесшумной и плавной, он словно скользил над землей.  — Я просто смотрю на факты, Освальд. Люди любят говорить о том, чего хотят, а я смотрю на то, что у них есть. Это делает их предсказуемыми.  Освальд хохотнул, и этот звук, густой и искренний, на мгновение разогнал вечернюю прохладу.  — Ну, меня ты предсказать не сможешь! Я сам не знаю, что сделаю в следующую минуту.  — Ошибаешься, — мягко возразил Тед, не оборачиваясь. — Через десять шагов ты скажешь, что проголодался, а через двадцать спросишь, будет ли сегодня эль из запасов отца. Освальд замер, на мгновение сбившись с шага, и его лицо вытянулось от удивления. Он быстро отсчитал про себя шаги и, когда подошва в десятый раз коснулась земли, выпалил. — Ладно, это было легко! Живот заурчал, любой бы услышал. Но про эль… ты точно провидец.  Они подошли к широкой лестнице длинного дома. Факелы у входа весело потрескивали, отбрасывая оранжевые блики на их лица. В этом свете разница между ними была особенно заметна, но несмотря на разницу в возрасте и нраве, они казались частями единого целого. Сила Освальда находила в спокойствии Теда опору, а холодный ум Теда в тепле Освальда связь с миром живых людей. — Слушай, — Освальд стал серьезнее, понизив голос, когда они ступили на первую ступень. — Ты ведь знаешь, что чтобы ни случилось… я всегда буду рядом. Справа от тебя. С мечом или просто так. Тед остановился и впервые за вечер посмотрел другу прямо в глаза. В его обычно непроницаемом взгляде на мгновение мелькнуло что-то похожее на тепло, редкая искра, которую он позволял видеть другим. — Знаю, — ответил он просто. — Иначе я бы не позволял тебе подкрадываться ко мне со спины.  Освальд широко улыбнулся, его лицо просияло от этой скупой похвалы. Он по-дружески толкнул Теда в бок, и они вместе поднялись на крыльцо. Дверь длинного дома распахнулась, обдав их запахом хвои, жареного мяса и гулом голосов. Они вошли внутрь плечом к плечу, наследник Уэллсбери и его верный щит, готовые встретить новый вечер в своем меняющемся мире. Внутри длинного дома было жарко и шумно, но стоило Теду и Освальду переступить порог, как гул голосов в центре зала стал чуть тише. Гарольд за эти годы действительно изменился. Из вечно похмельного, дерганого олдермена он превратился в настоящего лэрда, человека, который осознал вкус истинной, стабильной власти. Его движения стали властными и неторопливыми. Он сидел во главе стола в кресле с высокой резной спинкой. Рядом с ним располагался его близкий круг. За эти годы он методично избавился от пьяной вольницы. Теперь его окружали люди иного склада, молчаливый Бьорн, ставший капитаном его стражи, и пара суровых тэнов, которые оценили выгоду от полных амбаров. Это была тихая, профессиональная сила. Мачехи, Альды, за столом не было, она еще на рассвете уехала в Винчестер вместе с младшей дочерью, взяв с собой внушительную свиту. Без её строгого надзора в доме дышалось свободнее. — Наконец-то, — гулким басом произнес Гарольд, кивнув вошедшим. — Садитесь. Мясо скоро остынет, а я не люблю ждать. Тед и Освальд молча заняли свои места на скамье. Освальд тут же принялся за еду с аппетитом молодого воина, а Тед действовал неспешно, аккуратно нарезая хлеб. Напротив него сидела Этельфледа. Она то и дело бросала на брата колючие, обиженные взгляды. Её буквально распирало от возмущения. Поймав её очередной яростный взгляд, Тед, не прерывая трапезы, медленно поднял одну бровь. В этом жесте было столько немого вопроса и иронии, что Этельфледа едва не подавилась куском лепешки. Она сердито засопела и демонстративно отвернулась к Бьорну, начав что-то жарко шептать ему на ухо, активно жестикулируя маленькими, испачканными руками. Гарольд, наблюдая за этой сценой, лишь коротко усмехнулся. — Опять воевали в чаще? — спросил он, обращаясь скорее к Теду. — Твоя сестра скоро окончательно превратится в лесного духа. Альда будет в ярости, когда вернется и увидит её одежду. Тед спокойно встретил взгляд отца. — Лес учит быстрее, чем учителя из Винчестера, отец. А платья можно сшить новые.  Освальд, жуя, согласно закивал, а Этельфледа снова зыркнула на брата, пообещав себе, что завтра она обязательно вытрясет из него всё, и за нож, и за то, что он такой невыносимо проницательный. Вечерняя трапеза продолжалась под мерный треск поленьев в огромном очаге. Гарольд, развалившись в кресле, больше не напоминал того человека, что когда-то дрожал над свитками. Теперь это был лэрд, уверенный в каждом своем слове. По правую руку от него сидел Херевард. Он был воплощением преданности новой власти. Напротив него расположился тэн Сивард, человек с колючим взглядом и тонкими губами, ведавший торговыми делами и налогами Уэллсбери. Гарольд повернулся к сыну. Его голос мгновенно утратил теплоту, став сухим и требовательным. — Тед, Сивард говорит, что ты вчера задержал отправку обоза в Эшфорд. Ты решил, что понимаешь в сроках больше, чем мой казначей? Тед спокойно отложил нож, выдержав тяжелый взгляд отца. — Телеги были перегружены, отец. На размытой дороге у ручья мы бы потеряли и оси, и зерно. Я приказал перераспределить груз. Гарольд нахмурился, его кулак тяжело опустился на дубовую столешницу. — Я учу тебя управлять, а не считать мешки. Наследник должен видеть цель, а не копаться в грязи под колесами. В твои годы я уже водил людей в набеги, а ты всё больше напоминаешь мне счетовода из аббатства. Смотри мне, Тед. Если в тебе нет стали, Уэллсбери тебя сожрет. Освальд рядом с Тедом неловко кашлянул, пытаясь замять напряжение, и уткнулся в кубок. Тэны многозначительно переглянулись, суровость Гарольда к сыну была всем известна. Но стоило Этельфледе, сидевшей по другую сторону, громко шмыгнуть носом, как лицо лэрда преобразилось. Гневные складки разгладились, а в глазах зажегся свет, который он берег только для неё. — Козочка, — позвал Гарольд, и его голос, только что гремевший как обвал, стал мягким и воркующим. — Иди-ка сюда, егоза. Этельфледа, мгновенно забыв о своих обидах на Теда, соскочила со скамьи и подбежала к отцу. Гарольд подхватил её, словно она всё еще была трехлетней малюткой, и усадил к себе на колено. Он ласково заправил непослушную прядь ей за ухо и поцеловал в макушку. — Ну, рассказывай, — он протянул ей свой кубок с разбавленным медом, позволяя сделать глоток. — Что ты видела сегодня в лесу? Опять гоняла белок или нашла клад древних королей? — Я видела... — Этельфледа на секунду замялась, вспомнив таинственного Джека и алый крест, но взгляд её скользнул по холодному лицу Теда, и она решила придержать главную тайну. — Я видела огромного оленя! У него рога были как ветви старого дуба. Я почти догнала его, папа! — Оленя? — Гарольд громко рассмеялся, прижимая дочь к себе и поглаживая её по спине. — Слышали? Моя дочь скоро будет приносить оленины больше, чем все мои егеря вместе взятые! Сивард, запиши, нам нужно заказать для маленькой госпожи самый лучший лук из тиса. Чтобы рука не уставала, а стрела летела точно в цель. — Но, господин, — осторожно подал голос Сивард, поглядывая на Этельфледу. — Леди Альда настаивала, чтобы по возвращении девочка плотно занялась вышивкой к празднику... Гарольд пренебрежительно махнул рукой, даже не глядя на казначея. — Альда слишком много думает о вышивке. Моя дочь сердце Уэллсбери. Если она хочет охотиться, она будет охотиться. Если она хочет скакать по оврагам, я дам ей лучшего коня. Она принесла нам удачу, Сивард, не забывай об этом. Пока она улыбается, наши закрома полны. Он снова повернулся к девочке, его лицо светилось обожанием. — Хочешь еще мяса, радость моя? Самый сочный кусок? Бьорн, подай леди Этельфледе нож, только осторожно, не порежь ей пальчики. Бьорн, суровый капитан стражи, с едва заметной доброй усмешкой протянул девочке небольшой нож в ножнах из тисненой кожи. — Держи, малютка. Настоящая сталь для настоящей леди. Тед наблюдал за этой сценой, не проронив ни слова. Контраст был почти осязаемым, для него у отца была сталь в виде упреков и требований, а для Этельфледы та же сталь была игрушкой, подарком, подкрепленным лаской. — Тед, — вдруг окликнул его Гарольд, не выпуская дочь из объятий. — Видишь? Вот это жизнь. В ней должна быть страсть, а не только цифры в твоих свитках. Посмотри на сестру, она живет каждой минутой. А ты… ты как будто уже наполовину в могиле со своими думами. Бери пример с Козочки, будь проще. Этельфледа, чувствуя свое полное торжество и защиту отца, показала Теду кончик языка. — Папа, а Тед говорит, что лес учит быстрее учителей, — хитро вставила она, прижимаясь к широкой груди Гарольда. — О, в этом он прав, — хохотнул Гарольд, целуя её в лоб. — Но только если ты бежишь по нему с высоко поднятой головой, а не прячешься в тенях, как он. Моя храбрая девочка... Мой маленький талисман. За столом снова зашумели. Тэны, подражая лэрду, начали наперебой хвалить живость и красоту Этельфледы, поднимая кубки за её здоровье. Гарольд сиял, он буквально купался в этом ощущении правильности момента. Для него мир был прост, пока его счастливая дочь была рядом, его власть была священна и непоколебима. А Тед продолжал молча нарезать хлеб, понимая, что эта слепая любовь отца, самая хрупкая опора, на которой когда-либо стоял Уэллсбери. В его голове эхом отозвались слова, сказанные Годой много лет назад. "Ломать единственный якорь, когда твоя лодка еще в бурном море — глупо".  Теперь он видел, что Гарольд не просто бросил якорь, он намертво приковал себя к этой девочке.  "Придет время, — подумал Тед, — и эта ниточка не просто порвется. Она затянется петлей на его шее". Раз в неделю из Эшфорда, богатого поместья к югу, прибывал кортеж Осберта. Эшфорд под его началом стал зеркальным отражением Уэллсбери, но без его суеты. Если Гарольд строил напоказ, то Осберт строил на века. Сам Осберт стал мрачнее и суровее. Смерть жены, тихой Уиллы, пару недель назад оставила в его душе пустоту, которую он не спешил заполнять. Он не стал искать ей замену, в мире, где браки были лишь способом прикупить пару полей, его верность памяти жены вызывала у окружающих молчаливое уважение. Несмотря на внешнюю угрюмость, Осберт оставался крепким столпом. Его скорбь не была слабостью, напротив, она выкристаллизовала его любовь к дочерям, сделав её защитной броней. Он оберегал их с яростью человека, который уже познал невосполнимую утрату. Года, превратилась в девушку, чья проницательность граничила с опасностью. Она не обладала ярким румянцем Этельфледы, её лицо было бледным, с тонкими чертами, а глаза холодными и глубокими. Года стала еще хитрее, научившись управлять настроением в зале одной лишь полуулыбкой. Теду нравилось разговаривать с ней. В отличие от других, она не искала утешения или простых истин. Она видела мир таким же сложным механизмом, как и он. Года глубоко уважала отца и его молчаливую силу, она видела в его мрачности сосредоточенность и готовность защищать их наследие до последнего вздоха. Но самым удивительным зрелищем в эти визиты были младшие девочки. Клэра, младшая сестра Годы, часто появлялась в Уэллсбери, и их дуэт с Этельфледой был притчей. Клэра была такой же шумной, живой и неугомонной, как и Этельфреда. Она могла так же лихо скакать верхом и соревноваться в беге, но при этом в ней странным образом жила истинная леди. Даже с растрепанными волосами Клэра сохраняла ту врожденную грацию и достоинство, которых так не хватало диковатой Этельфледе. Они были неразлучны. Когда они носились по двору, это был вихрь из смеха и криков, но стоило им замолчать, как воздух вокруг них менялся. Они могли сидеть плечом к плечу, уставившись в огонь или на течение реки, и в этой тишине чувствовался немой диалог. Это была связь, которую не могли понять взрослые, будто две части одного целого наконец-то соединились. Тед часто наблюдал за ними с галереи вместе с Годой. — Они как две стороны одной монеты, — произнесла Года, бесшумно подойдя к Теду, который наблюдал за девочками с галереи. — Отец думает, что он их оберегает. Гарольд думает, что Этельфледа, его талисман. Но посмотри на них внимательно, Тед. Они не принадлежат ни Эшфорду, ни Уэллсбери. Они принадлежат друг другу.  Тед взглянул на Году. Её глаза блеснули озорством. — Мой отец держит Эшфорд так крепко, что у налогоплательщиков кости хрустят, — продолжала она, уже серьезнее, но не теряя ироничного тона. — А твой… твой Гарольд держится за узелок удачи, не замечая, что узелок-то уже с зубами и когтями. Придет время, и эта ниточка лопнет с таким звоном, что у всех в радиусе десяти миль заложит уши. Года усмехнулась, той самой улыбкой, которой опасались многие, кто был с ней знаком.  В этом разговоре был лишь холодный расчет двух молодых умов, которые видели дальше, чем ослепленный любовью и гордостью отец.