Над пропастью сгорает солнце

Этельфледа проснулась в тот миг, когда ночь только-только начала растворяться в сизом, молочном свете. В комнате под самой крышей было прохладно.  Этельфледа лежала неподвижно, прислушиваясь к скрипу половиц внизу и далекому крику петухов. Мысли её были там, в лесу, около загадочного надгробия.  Она сбросила одеяло и бесшумно встала на холодный пол. Её пальцы сами нашли на стуле грубую домотканую рубаху и штаны.  Платье она оставила в покое. Сегодня нужно было удобство.  Пробраться через спящий дом было делом привычным. Она миновала дверь родителей, где за толстым дубом слышалось мерное дыхание отца, миновала кухню, где уже пахло тлевшими углями. Её цель была в восточном флигеле.  Дверь в гостевую горницу была приоткрыта. Этельфледа заглянула внутрь. На широкой кровати у стены спала Года. Высокая, уже почти девушка в свои четырнадцать, она раскинулась во сне с той небрежностью, которую всегда позволяют себе дома. Пшеничные  волосы закрывали ей половину лица.  А у самого окна, на узкой постели, лежала Клэра.  Этельфледа замерла на пороге, глядя на неё. Её лицо во сне было ещё бледнее, с тонкими, словно выведенными кистью чертами, а ресницы — настолько светлыми, что казалось, их почти нет.  Этельфледа подкралась и присела на корточки у изголовья и осторожно коснулась плеча спящей.  — Сегодня Хавис, тот ярмарочный  силач из соседнего Ларкхэма придет качать детей на крутеце, — прошептала она. — Я обещала тебе показать, помнишь? Клэра вздрогнула и открыла глаза. Секунду она смотрела в потолок непонимающим взглядом, но, увидев склонившееся над ней лицо Этельфледы, мгновенно проснулась. В её глазах вспыхнул озорной огонек, который всегда появлялся там, когда пахло приключениями. Она приподнялась на локтях, бросив быстрый, опасливый взгляд на спящую Году. Старшая сестра спала крепко, но обе девочки знали, у Годы был острый слух. — Ты с ума сошла, — прошептала Клэра, едва шевеля губами. — Еще петухи второй раз не прокричали. Хавис твой еще небось дрыхнет в стогу сена обняв бочонок эля. — Иначе, папа меня утащит куда-нибудь, или мы не пройдём мимо спящего Бьорна. Выспишься в своём Эшфорде, пойдём! Клэра закусила губу, стараясь не возмутится в голос, она так не любила моменты, когда Гарольд забирал её сестру. Но он очень любил таким промышлять, она быстро скинула ноги с кровати и начала натягивать сапожки. — Нужно сделать так, чтобы Года не проснулась пока мы покидаем дом, иначе она устроит торги и заставит нас что-то принести ей, — прошептала Клэра, накидывая на плечи плащ. — И тогда мы будем мучаться с поиском этой вещицы и не сможем насладиться днем. Девочки шагали так тихо, как могли. Дыхание Годы за спиной становилось всё дальше. Когда Этельфледа осторожно притворила дверь флигеля, тишина двора хлынула им навстречу — сырая и холодная Они прокрались вдоль боковой стены, обходя окна кухни, где суетилась кухарка, ощипывая утку. Этельфледа подняла засов на задней дверце так медленно, что даже петли не скрипнули. Дверь поддалась, и в их лица ударил свежий утренний воздух. Снаружи всё казалось другим: трава блестела серебром, курицы в загоне сонно переступали лапами, а лес шумел будто сам себе. Этельфледа выдохнула. — Всё, выбрались, — прошептала она и ухмыльнулась, пригибаясь под низкой балкой навеса. — Теперь нас услышат, только если мы притащим колокол из церкви в Ашкомбе. Ну? Кто быстрее до колодца?! Клэра не стала дожидаться конца фразы. Она рванула с места так резко, что Этельфледа сначала не поняла что происходит.  — Облизывай мои пятки, Фледа! — долетел до Этельфледы дерзкий клич, уже затихающий впереди. И, та тут же рванула следом. Обе девочки неслись по влажной траве, перепрыгивая через спящие корни деревьев и огибая поленницы. Они влетели в круг света у колодца одновременно, с размаху ударив ладонями по влажному, поросшему мхом срубу. Клэра, чьи волосы растрепались и торчали во все стороны, азартно блеснула глазами. Она даже не пыталась скрыть широкую, дерзкую улыбку — Ничья! — выдохнула она, пытаясь унять колотящееся в груди сердце. Она оперлась на холодный камень, чувствуя, как утренняя роса пропитывает рукава. — Ладно, Фледа, признаю, ты бегаешь не хуже лесного волка. Этельфледа тоже улыбнулась, но дыхание у неё выравнивалось медленнее. Она стояла у самого края света, где тень от колодца ложилась на траву тёмным пятном. И вдруг ей показалось, что утро стало тише. Переживания снова вернулись и тайна начала грызть где-то в желудке.  Этельфледа каянула головой. Она провела ладонью по влажному камню, словно собираясь с духом. — Вчера...— Она осмотрелась, как будто боялась, что кто-то может услышать. — Вчера... Я… Видела кое-кого в лесу. Мальчика. Я нашла надгробие... Оно было ухоженым, а потом, он взялся прямо из воздуха. И… он смотрел прямо на меня. Клэра была первой, кому Этельфледа открыла свою тайну, и буря грызущая внутри успокоилась. Они никогда и ничего не скрывали друг от друга, так было заведено с самого дня осознанности. Клэра перестала улыбаться. Она подошла к Этельфледе вплотную и взяла её за руки. Её ладони, несмотря на утренний холод, были сухими и горячими. Она внимательно всмотрелась в лицо сестры, и в этом взгляде было только глубокая, почти взрослая тревога. Она оглянулась в сторону леса, который теперь, после рассказа подруги, казался темнее обычного. — Тайны – это весело, когда мы воруем эль у Теда или подкладываем лягушек в сапоги Сиварду. Но лесной дикарь у могилы это не игра. Если он живет там один, он может быть опасен. Будь осторожна, Фледа. Не ходи туда больше одна, слышишь?.. Меня бери с собой. Девочки двинулись к деревне быстрым шагом, и серьёзность разговора растворялась с каждым метром. У колодца уже мелькали дети. Младшие прыгали через узкую канаву, хохоча, когда кто-то наступал в росу по колено; старшие соревновались в бросках — целились камешками в обод старой тележной ступицы, прибитой к столбу. Чуть дальше две девчушки тянули на себя длинную верёвку, привязанную к перекладине: примитивные качели ходили рывками, и сидящий мальчишка визжал от восторга. Пара ребят спорила жестами, кому первым балансировать на мокром бревне у сарая. Несколько детей уже устроили бег по кругу, толкая друг друга плечами, будто маленькое стадо. Этельфледа и Клэра смешались с шумной толпой без слов. Их дыхание после утреннего забега ещё не успело остыть, а ладони сами потянулись к знакомым деревяшкам и верёвкам. Серьёзность последних минут отступала, как ночная мгла: мир снова наполнялся движением, стуком босых пяток по сырой земле и грубоватой, деревенской радостью, которую никто не пытался скрывать. Уэллсбери уже просыпался. Вдоль домов тянулся тонкий серый дым — ночные очаги догорали, а первые хозяйки подбрасывали щепу. Дворы оживали: кто-то вытряхивал холсты, кто-то выходил с ведром для утреннего надоя, кто-то поднимал крышку амбара, проверяя зерно, будто это был самый важный ритуал дня. Где-то вдалеке лениво брехнул пёс, но не для храбрости — просто отметил, что утро началось. По тропинке к колодцу уже тянулись женщины с плетёными корзинами, и от их шагов по сырой траве оставались тёмные, быстро исчезающие следы. Из-за угла кузницы донёсся глухой стук железа: кузнец начинал работу настолько рано, что казалось, он спит там же, рядом с горном. Несколько мальчишек затаились неподалёку, наблюдая, как он поправляет меха. Они будто ждали момента, когда можно будет спросить, нет ли у него старых гвоздей для игр, но пока стеснялись — он не любил утренней толпы. Около длинного дома, где жили старики, уже заметались куры, толкаясь за горстью зерна. Двое малышей в грубых льняных рубахах пытались поймать самую пёструю, но та была проворнее их всей своей стаей. На дальнем конце деревни женщины развешивали на изгороди мокрые холсты — белые прямоугольники трепетали на ветру, словно стая птиц. Где-то скрипнула телега: старик вёз к мельнице мешок, который почти волочился по земле, но он не спешил — его дорога всегда была одна и та же, от зари до сумерек. Несмотря на шум и суету общей игры, Клэра была сама не своя. Она то и дело включалась в общую возню, ловко перехватывала верёвку, смеялась вместе со всеми, когда кто-то падал в росу, но её взгляд постоянно возвращался к Этельфледе. Мысли Клэры смешались с грызущим, острым любопытством. Рассказ о могиле и таинственном мальчике пустил корни в её воображении, и теперь прыжки через канаву и догонялки казались ей пресными, как вчерашняя каша. Наконец, когда внимание ребят переключилось на спор у мокрого бревна, Клэра улучила момент. Она резко схватила Этельфледу за рукав и потянула её за угол старого сарая, где пахло сухим сеном. — Фледа, послушай, — выдохнула она, прижав подругу к бревенчатой стене. Голос её дрожал от нетерпения. — Я не могу просто так прыгать здесь. Весь этот визг, эти игры... у меня в голове только твой мальчик и это надгробие. Если я сейчас же не увижу это место, я просто лопну. Или, что хуже, Года окончательно протрет глаза, выйдет на крыльцо и позовёт нас завтракать. И тогда всё, пиши пропало. Я же не доживу до следующего нашего побега! Этельфледа кивнула. Она взяла Клэру за запястье и вывела её из-за сарая, пока дети вокруг были заняты своим. Они шагали быстро, мимо амбаров, мимо плетня, где утром сушили промокшие холсты. Уэллсбери остался за спиной почти сразу — как только они сошли с утоптанной тропы и вошли в высокую траву, масса деревьев поглотила их без остатка. В лесу пахло сырой корой и прошлогодней листвой. Под ногами шуршали тонкие веточки, и каждый шаг отзывался тихим, но цепким звуком. Обе сперва шли на эмоциях, почти вприпрыжку, но вскоре дыхание стало тяжелее — дорога тянулась дольше, чем она ожидалось. Утренний холод сменялся влажным теплом, и локоны Клэры липли к вискам. Тропа едва угадывалась между корнями. Где-то высоко кричала птица. Девочки шагали всё глубже, и деревья вокруг менялись — сначала тонкие берёзы, потом высокие дубы.  Тишина становилась гуще; даже Клэра, обычно не умевшая идти молча, теперь смотрела под ноги, будто боялась нарушить древние законы дикой природы. Примерно на середине пути Этельфледа остановилась. Не потому что устала — просто здесь начиналась та часть леса, где он становился другим. Мягкая трава исчезала, землю покрывала сухая, хрупкая хвоя, и воздух пах чуть горько, как будто кто-то недавно жёг смолу. Лес стоял тёмный и молчаливый, а тропинка впереди сужалась, будто сомневалась, стоит ли впускать их дальше. Девочки обменялись взглядами — короткими, хмурыми, полными скрытого напряжения. Ещё шаг — и тропа вела прямо к тому месту, о котором Этельфледа думала полночи. Они двинулись дальше, и дорога стала упрямой. Казалось, лес нарочно петлял, затягивал их в свои глубокие тени. Клэра сперва шла быстрым шагом, но вскоре её горячность уступила место ровной, упорной усталости. Солнце поднялось выше, прошивая листву редкими, острыми лучами. Воздух стал тяжелее, почти вязким. По мере того как утро перетекало в полдень, тропа становилась всё суше. Земля под ногами потрескалась, корни выступали наружу, как жилы. Этельфледа шагала впереди, не оглядываясь, но слышала за собой хрипловатое дыхание Клэры — она держалась, хотя едва не спотыкалась на каждом корне. На одном из редких открытых участков девочки остановились, чтобы перевести дух. Полдень стоял глухой, неподвижный, как будто лес затаил дыхание. Вдалеке не слышно было ни птиц, ни зверей.  Этельфледа прижала ладонь к стволу старого дуба.  Кора была тёплой от солнца, словно дерево хранило в себе сотню лет полуденных часов. Она знала: за следующим поворотом начнётся та часть леса, где впервые увидела могилу. Клэра вытерла лоб рукавом, оставив на щеке тонкую полоску пыли, и посмотрела на подругу — устало, но упрямо. Они уже шли слишком долго, чтобы повернуть назад. Когда они наконец продрались сквозь последние заросли терновника, лес внезапно расступился, открывая скрытую поляну. Солнечный свет здесь падал ровными столбами, высвечивая в центре высокий каменный крест. Этельфледа замерла, ожидая, что подруга испугается или отпрянет, но реакция Клэры оказалась на редкость спокойной. Она медленно выдохнула, и на её лице появилось выражение глубокого, почти будничного узнавания. Она смотрела на крест как на старого знакомого, которого давно не видела. — Так вот какой ты, — негромко произнесла Клэра. Она уверенно шагнула на поляну, сминая мягкий мох носками сапог. Подойдя к кургану, Клэра наклонила голову, рассматривая алую ленту, которая лениво билась на ветру.  — Ты знаешь, кто здесь? — спросила Этельфледа, пораженная её спокойствием. — Конечно знаю, — Клэра обернулась, и её глаза смотрели прямо и уверенно. — Это могила дяди Адама.  Она поправила плащ на плече и снова перевела взгляд на крест. В её мыслях не было ужаса перед смертью в Эшфорде к памяти относились иначе. Она вспомнила, как отец, часто уходил из дома на рассвете, возвращаясь лишь к сумеркам с пустыми руками, но с каким-то умиротворенным выражением лица.  «Я иду навестить брата, Клэра», — просто говорил он ей, когда она была совсем маленькой. Она знала, что папа всегда берет с собой полоску красного шелка. Для него это была обычная верность. Отец любил её и Году так сильно, что никогда не делал из правды страшной сказки. Он просто приучил их к мысли, что Адам, часть их семьи, пусть и та, что лежит под камнем. — Папа часто сюда приходит, — продолжала Клэра, касаясь кончиками пальцев резного камня. — Он говорит, что Адам был сердцем этих земель, пока всё не переменилось. Эти ленты его знак. Он всегда приносит их сюда, чтобы место не выглядело заброшенным.  Она обвела взглядом поляну. Теперь, когда она видела всё своими глазами, её любопытство стало еще острее, но оно было лишено тревоги. Клэра присела на корточки у основания креста, изучая свежий ивовый венок. Её совершенно не пугала тишина леса или близость мертвеца. Для неё это место было продолжением их дома в Эшфорде, таким же надежным и честным, как её отец. Этельфледа подошла ближе, осторожно, будто боялась потревожить вечный покой усопшего. Только теперь, когда Клэра говорила спокойно и уверенно, она позволила себе рассмотреть крест по-настоящему. Она заметила, что древесная смола на основании подсохла недавно, а мох вокруг был примят, словно кто-то стоял здесь не раз. В памяти всплыло, как Бьорн — суровый, немногословный, вечный в своих кожаных доспехах — пару раз упоминал Адама не привычным ворчанием, а каким-то редким, тёплым словом.  Это всегда удивляло Этельфледу: Бьорн не любил говорить о мёртвых, но имя Адама произносил так, будто тот стоял рядом. Теперь, смотря на крест, она впервые поняла, что предание о нём — не просто семейная история. Что Адам был частью Уэллсбери, частью земли под ногами, частью того спокойствия, которое чувствовалось в деревне по утрам. Ей стало странно оттого, что она знала о нём так мало. Любопытство, которое всё это время держалось где-то позади, теперь подняло голову. Каким он был? Что в нём видели отец, Бьорн, местные? Клэра ещё что-то поправляла у подножия креста, а Этельфледа стояла немного в стороне, ощущая, как меняется внутри что-то тихое, едва уловимое. Будто это место, которое раньше казалось ей чужим и немного страшным, теперь открывалось. И она уже хотела сказать Клэре об этом — о том, что крест не такой мрачный, как ей помнился, — но слова не складывались. Она только коснулась рукой холодного камня, и этого было достаточно: теперь она смотрела на могилу иначе. — Отец привозил священника из Винчестера сюда, как он говорил, — добавила Клэра, осторожно обходя крест, чтобы поправить красную ленту. — Тот долго читал молитвы, кропил место водой. Отец хотел, чтобы здесь было не просто место в лесу, а святая земля. Чтобы Адам мог спать спокойно, и никакая лесная жуть не смела подойти к нему… Когда у нас в деревне случается беда, когда Года ворчит сильнее обычного или когда отец возвращается со встреч с тэнами, задумчивым... он уходит в лес. Он говорит, что только здесь, рядом с братом, его гнев остывает и мысли приходят в порядок. Будто Адам всё ещё умеет его слушать. Папа говорит, что здесь тишина особенная. Она лечит сердце. Девочки и не догадывались, что Джек всё это время был рядом. Он сидел на толстой ветке старого вяза, чья крона нависала над поляной, словно защитный купол. Его серая рубаха сливалась с корой, а дыхание было таким ровным и тихим, что даже чуткий лесной зверь, присевший на соседний сук, не почуял бы в нём чужака. Его взгляд, был прикован к Этельфледе. Внутри него кипела тихая обида. Вчера она была одна, шумная, нелепая в своем порванном платье, но понятная, и даже милая. А сегодня она привела "подкрепление". Слушая звонкий, уверенный голос Клэры, Джек чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Теперь всё сошлось. Эта девчонка, Клэра, была дочерью самого Осберта. Это значило только одно, у него крупные проблемы. Одно дело пугать случайную девчонку-сорванца, и совсем другое иметь дело с семьей Осберта, которая считает это место своей собственностью.   Джек до боли сжал челюсти, глядя на затылок Этельфледы.  "Идиот, какой же я идиот..." — зло пронеслось в его голове. Она не просто притащила сюда еще одну занозу для его задницы, она притащила дочь Осберта. Слушая их разговор, он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он знал, кто такой Осберт. Этот человек не оставит без внимания рассказы дочери или племянницы. Джек почти не дышал, в эти секунды он молился всем силам, и лесным духам, и даже богу, лишь бы Этельфледа промолчала. "Не смей… только не говори ей про меня", — твердил он про себя, впиваясь ногтями в ладони до крови. Он понимал, если Этельфледа расскажет дяде о встрече, Осберт начнет тщательнее искать его. Олдермен поднимет своих людей, прочешет каждый овраг, заглянет под каждое поваленное дерево. Его жизнь превратится в постоянное бегство, и этот лес, его единственный дом, станет для него капканом. Осберт не из тех, кто бросает дела на полпути, и если он решит найти "дикого мальчишку" он это сделает. Его судьба сейчас зависела от того, удержит ли Этельфледа язык за зубами. Джек смотрел на неё с надеждой и нарастающим страхом, одно её неосторожное слово, и охота на него начнется в тот же момент. Но тишина над ветвями оказалась обманчивой. Чуть выше Джека, на толстом суку, который почти упирался в облака кроны, кто-то шевельнулся. Он был там всё это время, просто терпеливо ждал момента. Эльфрик спустился чуть ниже. Листья под ним шевельнулись, но не выдали. Лишь когда он оказался на расстоянии вытянутой руки от Джека, широкая, наглая улыбка прорезала его лицо. — Вот ты влип, братец, — протянул он тихим, насмешливо-бархатным шёпотом. — Эта девчонка похоже так хлопала глазками, что ты забыл все свои правила. Джек метнул в него взгляд, полный бешенства. Лицо Эльфрика сияло чистой издёвкой. Он слегка покачивал ногой, свесив её вниз, словно знал, что стоит на земле в милях отсюда, а не над пропастью из корней. — Заткнись, — прошипел Джек, так тихо, что слова почти заглушило ветром. Он бросил взгляд на девочек внизу, словно проверяя, слышали ли они хоть что-то. Эльфрик, заметив, как брат напрягся, только расплылся шире. — Чего ты боишься? Что твоя маленькая подружка выдаст тебя? Этого оказалось достаточно. Джек сорвал с ближайшей ветки сухую шишку и метнул её в Эльфрика. Метнул злым, резким движением, от которого у него самого перехватило дыхание. Шишка задела брата по плечу, и Джек потерял равновесие — ветка под ним пружинила слишком сильно. Он дернулся, хватаясь за кору, цепляясь пальцами, сдирая с неё тонкую коричневую крошку. Только чудом удержался. Шум вышел гулкий: сухие ветки затряслись, листья захлопали. Девочки вздрогнули и обернулись почти одновременно — резким, одинаковым движением головы. Эльфрик, не теряя ни секунды, вскинул подбородок к небу и издал что-то вроде крика птицы. Звук вышел смешным, неровным, будто у огромного дрозда случился припадок. Он ещё раз попытался — получилось не лучше. Клэра нахмурилась. Этельфледа вскинула голову чуть выше, пытаясь понять источник. Но ветви уже успокоились, листья легли, и лес снова стал прежним — густым, терпеливым, будто ничего и не было. — Что вы здесь делаете, девочки? Голос Осберта прозвучал так неожиданно, что Клэра вздрогнула. Он появился между стволов почти бесшумно, как человек, который в лесу провёл полжизни. Лошадь за его плечом шумно выдохнула, поднимая с мха лёгкую пыльцу. Он привязал коня к низкой ветке, дернул узел, не отрывая взгляда от девочек. В складках рубахи темнели пятна росы — значит, он выдвинулся почти сразу после них.  — Разве можно вам ходить так далеко? — его голос был ровным, почти спокойным, но Клэра знала этот тон. Он был куда страшнее крика. — И почему Года не присматривает за вами? Он подошёл ближе, и только тогда Этельфледа заметила, как напряжена его челюсть. Не от злости — от страха, того самого взрослого, глубокого страха, который мужчины почти никогда не показывают детям. За его спиной лес казался другим — опасным, невежливым. Деревья стояли слишком плотно, и между ними можно было легко заблудиться и больше не найти выхода. В воздухе стоял запах конского пота и утренней сырости. Осберт оглядел поляну так, будто искал глазами невидимую угрозу. Любой зверь мог быть здесь: волки с дальних холмов, рыси, даже дикие вепри, которые не разбирают, кто перед ними — ребёнок или взрослый. — Вы обе знаете, что в этих чащах легко заблудиться, — тихо сказал он, переводя взгляд с дочери на Этельфледу. — Один шаг в сторону, и тропу уже не найдёшь. Клэра опустила глаза. Её щеки слегка покраснели — от стыда или того, что отец поймал её с поличным, уже было трудно понять. Осберт присел на корточки перед ней, чтобы она смотрела ему в лицо. Он не хватал её за плечи, не тряс, но в его движениях чувствовалась та резкость, которая появляется у человека, потерявшего мысли о работе, о тэнах, обо всём — кроме одного: что могло случиться с ребёнком в лесу, где его нет рядом. Этельфледа сглотнула. От напряжения у неё пересохло в горле так, будто она всю дорогу жевала сухую кору. Она не знала, что сказать Осберту — взгляд его был слишком прямым, слишком взрослым, и воздух на поляне стал тяжёлым, как перед грозой. Чтобы хоть как-то разорвать эту тишину, она вдруг выпалила первое, что пришло в голову:  — Дядя Осберт… я… в прошлый раз видела здесь мальчика.  Слова вылетели, и стало понятно, что уже поздно возвращать их назад. Осберт словно застыл на месте. Слова Этельфледы ударили по нему сильнее, чем она рассчитывала: в его взгляде мелькнуло то редкое, жёсткое напряжение, которое бывает у человека, давно ожидающего именно такого ответа — и боящегося его услышать. Он наклонил голову чуть вперёд, взгляд стал цепким, как у человека, который делает выбор между гневом и тревогой, и оба варианта ему не нравятся. Он шагнул ближе: — Какой мальчик? — спросил он слишком быстро. — Когда это было? — Он видел тебя? — Куда пошёл? Каждый вопрос был коротким, будто рубленым. Не для того, чтобы напугать — так задают вопросы те, кто много времени ищет одно и то же лицо и каждый раз боится, что опоздал. Этельфледа почувствовала, как под ложечкой стянуло холодным узлом. Она не ожидала такой реакции: думала, отец Клэры пожурит их за самовольство и уведёт домой. Но нет — в его голосе была не злость. Там был страх взрослого, который очень долго живёт рядом с потерей и не умеет с ней мириться. Она взяла себя в руки, выпрямилась, сделала вид, что всё под контролем. Лишь пальцы на рукаве дрогнули. — Я не знаю, кто он… — сказала она ровно, стараясь не выдать себя. — Он появился незаметно, за моей спиной, когда я стояла у креста. Сперва, я подумала, что это дух. Но он был слишком живым, хоть и пугающим. Потом, я подумала, деревенский мальчишка. А потом, я отвлеклась и он исчез. Так же внезапно, как и появился. Осберт вскинул взгляд на верхушки деревьев — быстрый, будто лес тоже говорил ему важное. Потом снова посмотрел на неё — мягче, но напряжение никуда не делось. Он узнал в её словах слишком многое. — Спасибо, Этельфледа, а теперь, пора домой. Джек замер в тени, чувствуя, как внутри всё выгорает от едкой, удушливой обиды. Он смотрел на Этельфледу, ту самую девочку, которая вчера казалась ему родственной душой, такой же дикой и свободной, как он сам. А теперь она стояла перед Осбертом и, старательно подбирая слова, скармливала его тайну человеку, которого он боялся больше всего на свете. Каждое её слово, было как удар под дых. Он видел, как вытянулось лицо Осберта, как в его глазах вспыхнул опасный блеск. Джек понял, теперь ему не будет покоя. Теперь за каждым деревом ему будет мерещиться блеск стали и морды охотничьих псов.  Злость, горячая и неуправляемая, захлестнула его. В его ладони всё еще была зажата сухая шишка, которую он не успел бросить в Эльфрика. Его пальцы судорожно сжали её, чувствуя острые чешуйки. — Предательница... — выдохнул он, и голос его сорвался. Этельфледа как раз закончила говорить и, понурив голову, сделала шаг вслед за Осбертом. Она выглядела подавленной, но Джеку было плевать на её чувства. Она разрушила его мир.  Он резко замахнулся. В это движение он вложил всю свою горечь, весь страх перед будущим и всю обиду за обманутое доверие. Шишка прорезала воздух со свистом. Она попала точно в цель, прямо в затылок Этельфледы, запутавшись в её растрепанных темных волосах и больно ударив по коже. Девочка вскрикнула и резко обернулась, прижав ладонь к месту удара. Её глаза испуганно расширились, она завертела головой, всматриваясь в стену леса. На мгновение ей показалось, что в густой зелени сверкнули два прозрачных, полных слез и ярости глаза. Эльфрик тихо прыснул со своей ветки — короткий, почти добродушный смешок, тот самый, от которого у Джека всегда закипало внутри. Он покачал ногой, глядя вниз, и едва слышно выдохнул: — Ну ты и влип, братец… Джек больше не выдержал. Он спустился с ветки рывком, бесшумно, по-звериному — и исчез в подлеске, растворившись в зарослях так быстро, что листья даже не успели качнуться. Только слабый след от сломанной веточки напоминал, что он вообще был здесь. Джек бежал через чащу, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, оставляя саднящие царапины, но он не чувствовал боли, обида, горевшая в груди, была куда сильнее. Он молчал, стиснув зубы так, что скулы сводило судорогой. В этом молчании в нём зрела глухая, беспросветная ярость на самого себя, на свою неосторожность и на ту девчонку, которая так легко растоптала его доверие. За ним, словно бесплотная тень, следовал Эльфрик. Он не пытался заговорить, не подначивал и не смеялся, он видел, что Джек сейчас на пределе. Джек резко остановился. Его дыхание было тяжелым и хриплым. Он засунул руку в глубокую складку своей рубахи и вытащил оттуда небольшой предмет. На его ладони лежала фигурка певчего дрозда, искусно вырезанная из светлого липового дерева. Джек вырезал её вчера после их первой встречи. Он запомнил, как лихо она свистела, подражая птицам, и как горели её глаза. Он хотел показать ей, что в лесу есть не только грязь и колючки, но и красота, которую можно унести с собой. Теперь птица казалась ему мертвой. — Глупый... какой же я был глупый, — прошептал он, и его голос сорвался. Он смотрел на деревянные крылья, которые так старательно выглаживал своим острым ножом. В горле встал комок. Ярость требовала разрушения. Джек поднял руку, намереваясь с силой швырнуть фигурку о камни, разбить её в щепки, чтобы уничтожить даже намек на ту дурацкую надежду, что заставила его взяться за резец. Его пальцы сжались на дереве так, что послышался тонкий хруст. Ещё секунда, и от дрозда ничего бы не осталось. Но он не смог.  Рука задрожала и медленно опустилась. Джек смотрел на фигурку сквозь пелену злых слез, которые он отказывался вытирать. Эта птица была частью его самого, частью той тишины, которую он открыл для Этельфледы. Сломать её значило сломать что-то внутри себя. — Давай охладим свою ярость и подумаем, — сказал Эльфрик, садясь на пень. — Ты этой девочке разве сказал, чтобы она молчала? Ты испугал её и исчез, а она даже не знала кто здесь похоронен. Стало быть, злитьсы тут следует только на себя.  Эльфрик примирительно улыбнулся и положил руку на плечо Джека. Он смотрел, как брат пытается совладать с дыханием и вскоре злобное сопение успокоилось.  — Девочка не сказала тому, кого ты действительно должен ненавидеть, это все что ты должен знать. А этим людям она доверяет, значит они не такие уж и плохие? Джек бережно убрал фигурку в карман, стараясь не смотреть брату в глаза. Слова Эльфрика, как это часто бывало, попали в самую цель, остужая гнев и оставляя после себя лишь горький осадок правды. Джек действительно не просил её молчать. Он просто исчез, оставив её один на один с тайной, которая была ей не по плечу. Джек постоял ещё минуту, прижимая ладонь к карману, где лежала деревянная птица. Постепенно бешеное биение сердца выровнялось, а лес вокруг перестал казаться враждебным. Тишина, которую он так ценил, начала возвращаться впитывая в себя остатки его злости.  В какой-то момент необъяснимый порыв заставил его развернуться.  — Я сейчас, — бросил он брату и, не дожидаясь ответа, скользнул обратно в чащу. На этот раз он шел медленно, осторожно, прощупывая каждый шаг. Он приближался к могиле со стороны старого оврага, скрываясь в густых тенях. Когда он наконец выглянул из-за широкого ствола дуба, поляна встретила его абсолютным безмолвием. Никого.  Девочки и Осберт ушли. Лишь примятая трава и несколько глубоких следов от тяжелых сапог олдермена напоминали о том, что здесь недавно были люди. Джек вышел на открытое место. Он чувствовал себя странно, поляна казалась опустевшей, словно из неё выкачали весь воздух. Он подошел к тому месту, где стояла Этельфледа. Под ногами он увидел ту самую шишку, которую бросил в неё. Она лежала в пыли, жалкая и никчемная. Он поднял её и сжал в кулаке. Напряжение окончательно покинуло его тело. Они ушли, оставив его в одиночестве у могилы Адама. Осберт подсадил обеих девочек на коня, сам сел позади, удерживая их так крепко, чтобы ни одна не соскользнула. Для них места было достаточно — они обе уместились перед ним, держась за тёплый, гладко натёртый кожаный потник. Лошадь тронулась, мягко, неспешно наступая на хвою. Дорога назад тянулась долгой лентой между деревьями. Лес молчал, настороженно, так же напряжённо, как и троица. Ветки качались в такт шагам коня, и казалось, что кто-то невидимый провожает их взглядом, скрываясь за стволами. Этельфледа сидела впереди, и каждую минуту чувствовала, как пульсирует затылок в том месте, куда угодила шишка. Боли не было — скорее, неприятное, упорное напоминание, будто её ткнули пальцем: «Ты сделала что-то неправильное, и сама не понимаешь что». Она не смела оглянуться на лес. По спине пробегали тонкие, неприятные мурашки. Клэра сидела тише обычного. Плечи её опали, взгляд был направлен вперёд, хотя временами она украдкой смотрела на отца, но Осберт не обращал на это внимания. В нём чувствовалось что-то слишком собранное, тревожное. Он не говорил ни слова, но от его молчания становилось ещё тяжелее. Этельфледа чувствовала, что что-то надломилось. Возможно в нём, а возможно в них самих. Может быть, Осберт снова вспоминал потерю? Она вспомнила, что одно время, Клэру привозили люди Осберта. Они были молчаливыми, просто выполняли всё, что им поручено. Клэра и Года, тогда выглядели встревоженными.  Адам... Какое место в сердце Осберта он занимал по-настоящему? И кем этот мальчик Джек был ему, раз всегда серьёзный Осберт выглядел осунувшимся и постаревшим на несколько лет?  Только когда деревенские крыши показались между деревьями, Этельфледа поняла, что весь путь прошёл незаметно, и солнце село слишком стремительно, будто отвернулось от Этельфледы. Когда копыта коня гулко застучали по плотно утоптанной земле деревенской улицы, девочки поняли, тишина леса осталась позади, но спокойствия это не принесло. В Уэллсбери царила суматоха, напоминающая растревоженный улей. Люди сновали между домами, мужчины сжимали в руках топоры и вилы, а женщины кучками стояли у плетней, тревожно всматриваясь в сумерки. Как только Осберт с девочками показался в поле зрения, по толпе прокатился гул облегчения. Люди останавливались, выдыхали и опускали оружие. Но в самом центре этого хаоса, у крыльца большого дома, стояла фигура, которая не поддавалась общему волнению. Это была Года. В её осанке уже чувствовалась та властная собранность, которую она переняла от отца. Пока остальные суетились, Года стояла неподвижно, сложив руки на груди. Её лицо было бледным в сгущающихся сумерках, но взгляд оставался ясным и холодным. Заметив отца, она стремительно, но уверенно сошла с крыльца и направилась наперерез коню.  Осберт натянул поводья, останавливая лошадь. Года подошла вплотную, её рука легла на шею животного. Она быстро окинула взглядом сестру и Этельфледу, проверяла, нет ли крови, не повреждены ли конечности, не лихорадит ли их. Только когда она убедилась, что обе целы, её плечи едва заметно расслабились. Года подняла взгляд на отца, и в её лице на мгновение мелькнула тень вины — редкая, почти не заметная, но Осберт уловил её сразу. Она выдохнула коротко, будто собираясь с духом. — Прости, отец. Я… упустила их. Такого больше не повториться.  Голос был ровным, но пальцы на шее коня слегка дрогнули — от досады на себя. Она уже понимала, что допустила ошибку, и не пыталась оправдываться. Осберт посмотрел на неё долго и терпеливо вздохнул. — Ты должна быть внимательнее, — сказал он негромко. — Ты старшая. Отвечаешь не только за себя. В его тоне не было злости, но было то, что Года боялась куда больше: разочарование. Её подбородок слегка дрогнул, но она выдержала взгляд. Он взял Клэру под локоть, помог ей спуститься. Потом — Этельфледу. Девочки стояли рядом, обе тише обычного, словно чувствовали, что оказались в самом центре чего-то гораздо большего, чем просто детский побег в лес. Осберт передал их Годе коротким, уверенным движением руки: — Веди их домой. — Накорми, они, поди и не завтракали даже. Года кивнула твёрдо, мгновенно собравшись. В этот миг она действительно была похожа на будущую хозяйку дома — спокойная, собранная, без лишних эмоций. Осберт развернул коня.  Лошадь вскинула голову, тряхнув гривой, и Осберт, не оглядываясь, пришпорил её. Копыта загрохотали по утоптанной земле одиноким звуком, быстро уходящим в сторону леса, туда, где уже сгущалась темнота. Года взяла девочек за плечи, она вела их к дому. Этельфледа и Клэра, едва поспевая за ней, наперебой шептали правду, которую больше не могли держать в себе. Они рассказали всё, и про высокий крест с резьбой, и про алую ленту, и про то что Осберт их там поймал.  Услышав имя Адама, Года на мгновение замедлила шаг. Она лишь бросила долгий, тяжелый взгляд в ту сторону, где во тьме исчез отец. В отличие от младшей сестры, Года знала правду и многое что отец утаивал. Она понимала, что для Осберта тот курган был не просто могилой брата, а незаживающей раной, к которой он возвращался каждый раз, когда мир людей становился для него слишком тесным. Она знала, что за этим "посещением брата" крылось нечто большее, старое обещание или вина, которую не смыть святой водой. Именно в этот момент из темноты вышли Тед и Освальд. Тед остановился в паре шагов, его лицо, серое от усталости, оставалось непроницаемым. Только по тому, как побелели костяшки пальцев, сжимавших древко копья, можно было догадаться, что он чувствует. Для него, забота о сестре была неотъемлемой частью его жизни. Он искал её молча и упорно, и теперь так же молча оценивал её состояние. Освальд, стоявший плечом к плечу с другом, лишь коротко кивнул Годе, подтверждая, что они вернулись с дозора. — Жива? — коротко бросил Тед, глядя на Этельфледу. — Жива. И даже почти цела, — ответила за неё Года, не давая девочкам возможности снова начать рассказ о лесе. Она инстинктивно поняла, что подробности про место, Теду и Освальду знать пока не стоит, по крайней мере, не сейчас, когда вся деревня на взводе. — Хорошо, — Тед перевел взгляд на дорогу, по которой уехал Осберт. — Где дядя? — У него есть дела в лесу. Сказал накормить их и не выпускать из дома, — Года говорила уверенно, скрывая собственную тревогу. Тед нахмурился. Он почувствовал, что Года что-то недоговаривает, но спорить не стал. Он подошел к Этельфледе и, не говоря ни слова, грубовато, но по-своему заботливо поправил на ней воротник плаща, стряхивая прилипший лист. Этот жест заменил ему тысячи слов о том, как он переживал. — Идите, — сказал он. — Мы с Освальдом закончим обход и придем. Освальд уходить не торопился. Он задержался возле Годы на шаг ближе, чем было прилично, будто пытаясь убедиться, что она действительно в порядке. Его взгляд скользнул по её лицу — быстрый, почти незаметный, но слишком внимательный, чтобы остаться незамеченным Тедом. Года сделала вид, что ничего не заметила. Она держалась спокойно, как всегда, но Этельфледа увидела, как на мгновение у неё чуть дрогнули ресницы. Тед понял сразу. Он мотнул головой, тяжело, выразительно, будто говорил: «Не сейчас». — Пошли, — бросил он другу. Освальд не двинулся. Тед скривился и, не выдержав, легонько подтолкнул его в плечо, вынуждая отойти от Годы. — Освальд, я сказал — пошли. — Я иду, — пробормотал тот, бросив ещё один мимолётный взгляд на Году. Тед раздражённо фыркнул, ухватил его за локоть и почти силой потянул прочь. Освальд обернулся в последний раз, и вложив во взгляд тревогу и надежда, и первое зарождающееся чувство стряхнул с плеча руку Теда и пошёл прочь.  Года же стояла неподвижно, будто ничего не происходило. Только когда они скрылись за домами, она тихо выдохнула и повела девочек внутрь. Как только дверь закрылась за ними, отсекая шум встревоженной деревни, Клэра, до этого хранившая молчание, вдруг хитро прищурилась. Напряжение, которое она испытывала весь путь, требовало выхода, её детская натура выбрала самый привычный для неё способ. — Ну, Года, — протянула Клэра, пританцовывая на месте, пока снимала мокрые ботинки. — Видала? Еще немного, и Освальд пустил бы тут корни прямо у порога, лишь бы на тебя подольше посмотреть. — Я впервые видела, как Освальд так покраснел, что его лицо слилось с волосами, — хихикнула Этельфледа, закрыв рот рукой. — О, прекрасная Года! — завыла Клэра тонким голосом, подражая взгляду Освальда. — Моё копье тяжелое, но мой взгляд еще тяжелее, ибо он прикован к вашим очам! Смотрите, она даже не покраснела, вот это выдержка! Года, которая в это время уже вовсю гремела котелком, замерла на мгновение с черпаком в руке. Она медленно обернулась, и на её лице было написано выражение бесконечного терпения. Она демонстративно закатила глаза так сильно, что, казалось, еще секунда и она увидит собственные мысли. — Очень смешно, — сухо обронила она. — Просто обхохочешься. Обе едва не довели деревню до припадка, а теперь решили стать базарными сплетницами. — Ну признай, он на тебя смотрел так, будто ты последний кусок хлеба в голодную зиму! — не унималась Клэра, запрыгивая на лавку. — Хлеба я сейчас дам вам, — Года с грохотом поставила на стол деревянную миску. — И если вы не замолчите и не начнете есть, я попрошу Теда, чтобы он завтра лично следил за вашим досугом. Посмотрим тогда, как вы будете шутить под его присмотром. Этельфледа перевела взгляд в коридор, где Тед о чём-то негромко говорил с Освальдом. Он не смотрел в её сторону — может, и не знал, что она на него смотрит. Уголки её губ дрогнули вниз, но она тут же сжала рот. Тень от висящих на стене лосиных рогов легла на лицо, и оно стало ещё серее — под стать невесёлым думам. — Отец часто несправедлив к Теду, — сказала она тихо. — Всё, что бы брат ни сделал, не так. «Ты не так положил книгу, Эдмунд». «Ты не так посмотрел на аббата». А потом бьёт. Больно. А Тед — ни слезинки. Она опустила глаза в тарелку и вдруг увидела не хлеб и тушёные овощи, а тот день. Как закрыла собой брата, когда отец долго и нещадно хлестал его прутом. Ей тогда так сильно досталось по спине, что она потом неделю не могла спать навзничь. Отец выронил прут и рухнул на колени, бормоча что-то сбивчивое, прося прощения. Тед не сказал ни слова. Только оттолкнул её, подцепил с пола тунику и ушёл. — Я чувствую вину, — голос у неё сел, пришлось откашляться. — Он старается дать мне хорошее детство. А сам забирает его у Теда и Матильды. Года медленно перевела взгляд на Этельфледу, и в её глазах, обычно спокойных и рассудительных, вспыхнул холодный, почти ядовитый огонь. — Не обольщайся, Фледа, — голос Годы стал низким, в нем отчетливо зазвучала горечь. — Гарольд не любит тебя больше остальных. Ты для него не дочь, ты для него удача. Красивая, редкая монета, которую он вертит в пальцах, веря, что пока ты рядом, небеса будут к нему милостивы. Года подошла ближе к столу и оперлась на него руками, заглядывая Этельфледе прямо в глаза. В её тоне сквозил явный яд, и было ясно, что эта ненависть к дяде копилась в ней годами. — Запомни мои слова, как только удача отвернется от Гарольда, как только урожай сгниет или тэн выразит недовольство, он в ту же секунду обвинит во всём тебя. Он из тех людей, кто всегда ищет виноватого снаружи, потому что боится заглянуть внутрь себя. Он тебя запирает. Он держит тебя на короткой привязи, как охотничьего сокола. Он сам решает, кому позволено дышать рядом с его "успехом", а кому нет. И ты сейчас получаешь от него ровно то же самое, что Тед и Матильда, просто в другой обертке. Теда он ломает силой, а тебя золотой клеткой. Но итог один, он не дает вам жить, он заставляет вас быть идеальными в его собственной легенде. Я не удивлюсь если он уже думает,  как отдалить тебя от нашей семьи, от Клэры, из-за упоминания Адама. — Тогда такого больше не будет, — Этельфледа стиснула ложку так, что тонкое дерево жалобно скрипнуло. — Пусть отец лучше ненавидит меня. Я сломаю всё, что он во мне выстроил. Стану его проклятьем. Голос дрогнул, серьёзные глаза, полные той самой отчаянной дерзости, с которой она обычно нарушает правила, метнулись к галерее. Там, у высокого стрельчатого окна, стояли двое. Гарольд, просунув большой палец в ремешок на тунике, кивал медленно, будто в самом деле слушал своего собеседника. Рядом с ним, чуть поодаль, говорил Годвин, её крестный. Сухой, поджарый, с хищным змеиным лицом. Он слушал Гарольда вполуха, а взгляд его светлых глаз уже скользнул вниз, туда, где за столом сидели девочки. На миг их глаза встретились, и Фледа показала ему язык. Этельфледа отвернулась первой. — Я замечала это, но почему-то слышать всё равно неприятно, — Фледа разжала пальцы, и на ложке остались четыре красных вмятины. — Будто, по лицу хлестнули холодной мокрой тряпкой.  Она снова посмотрела на галерею. Гарольд так и не взглянул в её сторону. Лишь, улыбнулся Годину.  Ты для него не дочь. Ты удача. Слова Годы въелись под кожу, как заноза. Этельфледа опустила глаза в тарелку и вдруг отчетливо поняла: золотая клетка — тоже клетка. И сколько в ней ни сиди тихо, дверцу все равно запирают снаружи.   — Дурочка, — выдохнула Года, и в её голосе впервые вместо яда прорезалась настоящая нежность. Она подошла к Этельфледе и, наплевав на свою обычную отстраненность, резко притянула её голову к своему боку, прижимая к себе. — Быть чьим-то проклятием – это тяжелая ноша. Ты еще слишком мала, чтобы нести её. Она чувствовала, как под её ладонью дрожит плечо Фледы, и понимала, Этельфледа сейчас похожа на натянутую веревку, которая вот-вот лопнет. — Слушай меня внимательно, — прошептала Года, взгляд невольно метнулся к галерее, где Гарольд продолжал улыбаться своему змееподобному собеседнику. — Будь осторожна. Гарольд, как раненый вепрь, если он почувствует, что-то ускользает из его рук, он начнет крушить всё вокруг. И первыми под удар попадут Тед и Матильда. Он накажет их за твое непослушание, потому что знает – это ударит по тебе больнее, чем любая розга. Года сильнее сжала пальцы на плече Фледы, словно пытаясь передать ей часть своей стойкости. Её напускная холодность окончательно рухнула, обнажая искреннюю заботу. — Не пытайся ломать клетку с разбега, Фледа. Ты только расшибешь себе лоб, а Гарольд просто поставит замок покрепче. — Года отстранилась и посмотрела девочке прямо в глаза. — Если ты действительно хочешь помочь брату и себе, учись быть хитрее. Будь его "удачей" на виду, но оставайся собой внутри. Сохрани то, что он не может купить или запереть. Она поправила выбившуюся прядь в волосах девочки, на мгновение задержав руку у её виска. — Я не хочу видеть, как он превращает тебя в тусклый камень, — добавила она совсем тихо. — У нас и так слишком много поломанных судеб под этой крышей. Клэра смотрела на них, приоткрыв рот, она редко видела сестру такой открытой. В кухне снова стало тихо, но теперь это была тишина заговорщиков. — Дядя Осберт, — Этельфледа потянула Году за юбку и, дождавшись, когда та наклонится, зашептала в самое ухо. — Был сегодня печальнее обычного. Я не знала, что там похоронен дядя Адам. И похоже, дядю Осберта это застало врасплох. Отец никогда о нём не говорит. Тед запретил мне спрашивать. Сказал, что отец несёт скорбь. Но я видела скорбь дяди Осберта. Она — другая. Года осторожно отстранила Этельфледу, но взгляда не отвела. В её глазах промелькнуло нечто пугающее, правда, которую взрослые обычно хранят в самых тёмных сундуках своей памяти. — Скорбь? — Года произнесла это слово с такой горькой усмешкой, что Клэра невольно втянула голову в плечи. — Гарольд не несёт скорбь по Адаму, Фледа. Он несёт по нему свою ненависть, даже спустя столько лет. Она присела на скамью напротив девочек. — Гарольд ненавидел Адама за то, что тот всегда его затмевал. Я помню те годы. Гарольд тогда только пришел к власти, и он был худшим правителем, какого видели эти земли. Он был жаден. Он забирал у крестьян последнее, вытряхивал амбары до зернышка, а деревня держалась только на милости моего отца. Чтобы удержать власть, Гарольд окружил себя гэситами, отребьем, разбойниками, которые признавали только силу и золото. Никто не смел пикнуть против него. Года сжала кулак на столе, вспоминая то время. — А Адам... Адам был другим. Ему не нужны были шелка и замки. Он ушел к народу. Он жил среди простых людей, помогал им выживать, учил, как прятать запасы, чтобы семьи не подохли с голоду под гнетом Гарольда. Под его началом люди хоть как-то держались. Он был их голосом и их сердцем. И Гарольд не мог этого простить. Этельфледа слушала, забыв о еде. Образ отца в её голове трещал и осыпался, как старая штукатурка. — А потом случилась беда, — продолжала Года, и голос её дрогнул от сдерживаемого гнева. — Жена Адама погибла. Её убил один из тех самых гэситов, которых пригрел Гарольд. Адам пришел к брату за справедливостью. Он просил суда. Но Гарольд... — Года на мгновение закрыла глаза. — Он не просто не поверил. Он рассмеялся ему в лицо. Он приказал своей своре разбойников избить брата прямо в там, на глазах у всех. А после изгнал его, как пса, запретив возвращаться под страхом смерти. Клэра всхлипнула, а Фледа почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — Но самое страшное было потом, — прошептала Года. — Когда Адама не стало, Гарольд сделал его козлом отпущения. Он обвинил во всех бедах изгнанного брата, свалил на него все свои грехи и вдруг... стал исправляться. Он выгнал гэситов, которыми сам же командовал, расплатился с долгами и надел маску добродетели. Он выстроил свое благополучие на костях и добром имени брата. Года снова посмотрела на галерею, где стоял Гарольд. — Так что не верь в его скорбь, Фледа. Он боится его, потому что знает, Адам, единственный, кого он не смог сломать или купить. Ужин катился ровно, как телега по накатанной колее. Гарольд и Годвин наконец спустились к столу, и отец сразу занял своё место — в самом центре, под огромным оленьим черепом с ветвистыми рогами. Он ещё не сел толком, а уже махнул рукой, подзывая Этельфледу. Она подошла. Он притянул её к себе, приобнял за плечи — машинально, как прижимают к боку подобранную на лавке подушку. И даже не взглянул. Пальцы его мяли край её рукава, а взгляд был устремлён на Годвина. — Говорят, тэн Рунстеда переживает не лучшие времена, — Годвин говорил неторопливо, смакуя каждое слово. — А ведь взлетел как стремительно. Его Величество подозревает его в связях с датчанами. Все нынче хотят лёгких денег. Он поднял кубок, серебро тускло блеснуло в свете свечей. — Выпьем за Его Величество? Долгих лет королю Эдуарду. Гарольд улыбнулся — той самой закрытой, ничего не выражающей улыбкой, которую Этельфледа научилась ненавидеть. Кубок послушно потянулся навстречу кубку. — За короля. Стол ожил. Гости, которых в последние годы в доме бывало слишком много, с готовностью потянулись к мёду из погребов Альды. Зазвенели кубки, заскрипели скамьи, кто-то уже начал переговариваться через весь стол. Гарольд отпил глоток, довольно прищурился и наконец  опустил взгляд на дочь. — Где же ты сегодня была, моя звёздочка? Спросил ласково, почти мурлыкая. Рука его всё ещё лежала у неё на плече — тяжёлая, тёплая, собственническая. Этельфледа замерла. Она чувствовала на себе взгляд Годвина — тот смотрел поверх кубка, спокойно, изучающе, словно ждал, что она ответит. Словно знал, что внутри у неё сейчас всё кипит и рвётся наружу. — В лесу, — ответила она тихо. Голос не дрогнул. — Мы с Клэрой смотрели на птиц. В доме олдермена Уэллсбери за столом давно установился порядок: когда говорила Этельфледа, все замолкали. Не потому, что боялись перебить дочь хозяина, а потому, что так было велено. Есть тихо, не греметь посудой, не кашлять в кулак — чтобы тоненький голосок долетал до каждого угла, каждого уха. Гарольд любил, когда его звёздочку слушали. И Этельфледа не могла этим не воспользоваться.  Тишина повисла над столом тяжёлым облаком. Кто-то из гостей замер с кубком у губ, кто-то опустил ложку. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать. Этельфледа подняла глаза на отца. Взгляд её был твёрже, чем он мог ожидать. — Отец, — сказала она чистым звонким голосом. — Почему мы никогда не вспоминаем дядю Адама? Она не отвела взгляда. — Мы молимся за дедушку Эадреда. Мы ставим свечи за бабушку. Каждую годовщину, каждый сочельник. А дядя Адам — его имя никто не произносит.  Этельфледа почувствовала, как Гарольд медленно, очень медленно опустил руку с её плеча. — Почему, отец? — Что ты имеешь в виду? — спросил Гарольд, бледнея. Он сжал ножку серебряного кубка так, что та слегка погнулась. — Я слышала, что дядя Адам сделал много хороших дел для деревни. Он берёг и защищал народ, любил земли Уэллсбери и был хорошим человеком, как дедушка Эадред, — Этельфледа не сводила глаз с отца. Она не обращала внимания, как напряглись все гости, даже Клэра подвинулась ближе к Годе.  Глаза Этельфледы блестели, как два больших осколка. — Это не совсем правда, Адам не...— замялся Гарольд, отводя взгляд. Он обвёл глазами стол и столкнулся с прямым, тяжёлым взглядом Осберта. — Моё сердце до сих пор болит по нему, милая. Я скорблю и жалею, что его нет рядом с нами. Он бы обязательно любил тебя. И научил бы многому. — Тогда, — голос её взлетел, звонкий, почти праздничный, — мы можем завтра сходить в церковь и помолиться за его душу? Она не спрашивала — она требовала. И от этого требования у неё самой захватывало дух. — Я хочу помолиться за дядю Адама. Чтобы его имя вспоминали так же тепло, как имя дедушки Эадреда.  Внутри у неё всё пело. Она болтала ногами под столом — до пола они всё ещё не доставали, и это всегда выдавало её с головой. Этельфледа, подражая отцу, медленно обвела взглядом зал. Гости молчали, кто-то прятал глаза, кто-то смотрел в тарелку. Гарольд не двигался. Годвин поставил кубок и теперь сидел совершенно неподвижно, как изваяние. А потом её взгляд наткнулся на Году. Та сидела через два человека от неё, прямая, бледная, сцепив пальцы на коленях. И когда глаза Этельфледы встретились с её глазами, Года едва заметно качнула головой. Один раз. Коротко. Почти неуловимо. Не одобрила. Этельфледа замерла. Ликование внутри споткнулось, зацепилось за что-то острое и теперь сочилось, как кровь из пореза, которую не видно под тканью. Она не понимала. Разве она не сделала всё правильно? Разве не заступилась за мёртвого? Разве не назвала вслух то о чём  все молчали годами? Она посмотрела на Году ещё раз, но та уже отвернулась — к Клэре, что-то тихо шепнула, поправила ей выбившуюся прядь. Но так спокойно, что Этельфледу вдруг обдало холодом. Она перестала болтать ногами. — Конечно, — ответил Гарольд мягко, но пальцы, сжимавшие кубок, побелели на костяшках. — Обязательно завтра помолимся. Он поставил кубок на стол — аккуратно, без стука. И улыбнулся.  — А теперь, — Гарольд повернул голову к Годе, и с бархатистой вкрадчивой теплотой, какой он обычно одаривал неугодных гостей, продолжил, — я думаю, уже слишком поздно для детских разговоров. Года, будь добра, уложи девочек спать. За этим спектаклем в конце стола внимательно наблюдал Тед. Он сидел неподвижно, лишь пальцы крепко сжимали край тяжелой дубовой столешницы. В отличие от остальных гостей, он не прятал глаз. Его взгляд, холодный и оценивающий, метался от растерянного лица сестры к побелевшему лицу отца. Тед знал Этельфледу лучше всех. Он видел эту опасную искру в её глазах, она не просто спрашивает, она наносит удар. Когда Гарольд, запинаясь, начал плести свою приторную ложь, Тед почувствовал, как внутри него вскипает дикая насмешка. Он видел, как рука отца медленно корежит серебряную ножку кубка, эта минутная слабость тирана доставила ему почти физическое удовольствие. Тед тихо хмыкнул, звук был едва слышным, но в воцарившейся тишине он прозвучал для Гарольда как пощечина.  Осберт, сидевший напротив, не отрывал тяжелого взгляда от Гарольда. Между двумя мужчинами повисло такое напряжение, что казалось, воздух в зале сейчас вспыхнет.  Он перевел взгляд на Году. Эдмунд искал в её глазах поддержку, ожидал увидеть искру триумфа от того, что маленькая Этельфледа вскрыла этот гнойник прямо на глазах у всех. Но Года не смотрела на Гарольда. Она смотрела на Этельфледу, в её взгляде Тед прочитал недовольство. Года поднялась со своего места плавно, без единого лишнего звука. Она не смотрела на Гарольда, но её покорность была обманчивой, в каждом движении читалась стальная выдержка человека, который привык ходить по краю пропасти. — Как пожелаешь, дядя Гарольд, — ответила она спокойным голосом, в котором не было ни тени тех эмоций, что она выплеснула в кухне. Она подошла к столу с Клэр и положила руку на плечо Этельфледы. Хватка её была крепкой, почти болезненной, безмолвный приказ молчать и не сопротивляться.  Они вышли из зала в глубоком молчании. Как только тяжелые двери захлопнулись, отсекая их от Гарольда, Года ускорила шаг. Она почти тащила девочек по темному коридору, мимо гобеленов, которые в свете факелов казались слишком мрачными.  Она не остановилась, пока они не оказались в спальне Этельфледы. Едва захлопнув дверь, Года прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Её дыхание было прерывистым. — Я сказала что-то не так? — спросила Этельфледа, с опаской глядя на Году. Года медленно подняла взгляд на Этельфледу. Клэра, стоявшая чуть позади, почувствовала, как по спине пробежали знакомые мурашки, она слишком хорошо знала этот взгляд. В глазах сестры не было огня или крика, в них плескалась глубокая, ледяная ярость, которая всегда предшествовала буре. Клэра сделала осторожный шажок в сторону и встала почти вплотную к Этельфледе, плечом к плечу, взяв ту за руку. Она сама до дрожи боялась гнева Годы. Парадоксально, но ярость сестры пугала её гораздо сильнее, чем гнев отца. Осберт, при всей своей суровости и статусе, к детям всегда оставался мягким, прощая им мелкие шалости. Но на Году не работали ни виноватые взгляды, ни попытки жалобно всхлипнуть, ни самая искусная ложь.  Она была устроена иначе, куда хитрее и манипулятивнее всех, кого Клэра знала. С ранних лет младшая сестра наблюдала, как Года играет с людьми, словно с деревянными фигурками на доске, как она незаметно тянет за нужные ниточки, заставляя окружающих делать именно то, что ей было нужно.  Но это не делало Году плохой или злой в глазах Клэры. Напротив, она знала, Года делает всё это ради блага семьи. Её интриги часто помогали отцу в делах или выручали их самих из беды. За этой пугающей расчётливостью скрывалась безграничная любовь к своим близким. Года была готова на всё, чтобы защитить их, и именно поэтому сейчас она была так опасна. Тишина в спальне стала невыносимой, будто воздух загустел, превратившись в смолу. Года не двигалась, продолжая изучать Этельфледу своим пронзительным взглядом, и в этом молчании читался вопрос: "Понимает ли Этельфледа, какую нить она только что дернула?" Года начала говорить. Её голос был пугающе тихим и ровным, без единого выкрика или надрыва, но от этой монотонности воздух в спальне казался давящим. В таком спокойствии таилась сила, способная раздавить. — Ты совершила страшную ошибку, Этельфледа, — произнесла она, и каждое слово ложилось между ними. — Ты решила использовать имя Адама как оружие в своей маленькой игре против отца. Но это не просто имя. Это память о человеке, который принес себя в жертву ради того, чтобы мы все сейчас могли дышать. Использовать его так, значит проявить высшее неуважение к нему.  Года сделала медленный шаг вперед, не отрывая ледяного взгляда от лица Фледы. — Адам был старшим. Место олдермена принадлежало ему по праву рождения, и Гарольд это знал. Но Адам отказался от власти. Он добровольно ушел в тень только для того, чтобы в семье не было раскола, чтобы не враждовать с братом. Он хотел мира. Но Гарольд… он не умеет принимать дары. Он решил всё за двоих, превратив благородство Адама в повод для ненависти. Клэра почувствовала, как пальцы Этельфледы, которые она сжимала, стали ледяными. А Года продолжала, и в её голосе зазвучала многолетняя горечь. — Ты видишь в лесу только могилу, но ты не видишь того, что Адам делал при жизни. Именно он был тем единственным мостом, который соединял Гарольда и моего отца. Когда Осберт закипал от ярости, видя несправедливость Гарольда, именно Адам клал руку ему на плечо и убеждал не идти войной на Уэллсбери. Он был миротворцем. Мой отец продолжал помогать этой деревне только ради него. Гарольд грабил людей и отдавал всё своим наемникам гэситам, а Осберт давал ресурсы Адаму, зная, что тот донесет их до последнего бедняка. Но продолжал давать ресурсы и Гарольду, понимая, что без его помощи, тот начнет давить на народ еще сильнее. Адам был сердцем, которое заставляло кровь течь по обе стороны границы. Года подошла вплотную, её тень накрыла девочек, как темное крыло. — И теперь, когда его нет, последнее, чего бы он хотел, это чтобы его имя стало искрой для нового пожара. Ты хоть понимаешь, по какой тонкой нитке ты заставила нас пройтись сегодня за столом? Мир между нашими деревнями держится на взаимном молчании. Мой отец терпит Гарольда только из уважения к памяти брата. Гарольд терпит Осберта только из страха перед его силой. Если бы твой отец сегодня не сдержался и выплеснул ту желчь, которую он копит на Адама… Осберт не стал бы слушать. Он не потерпел бы оскорблений в адрес человека, который стал ему роднее любого кровного брата. И тогда Эшфорд и Уэллсбери снова стали бы врагами. Началась бы война. Настоящая, кровавая война, где сжигают дома и убивают мужчин. И в этом огне твоя дружба с Клэрой сгорела бы первой. Вы бы никогда больше не увидели друг друга, Фледа. Никогда. — Прости мою вспыльчивость, Года, — пискнула Этельфледа. Она спрятала взгляд куда-то в пол, в складки собственного платья, в темноту между пальцами, которые теребили край рукава. — Я поступила неразумно. Слишком неразумно. Внутри у неё всё горело — стыд и злость перемешались в такой плотный, горький клубок, что невозможно было распутать, где кончается одно и начинается другое. Обиднее всего было то, что она хотела защитить. Хотела, чтобы про дядю Адама наконец вспомнили вслух, чтобы его имя перестало быть запретным. А вышло как всегда. Вышло хуже. Она вдруг подумала о морозе. О том, как хорошо было бы сейчас выйти во двор, подставить лицо холодному, колючему ветру, чтобы он остудил щёки, выдул из груди эту удушливую жару. И почти сразу — едва уловимо, словно кто-то отворил невидимую дверь в зиму, — воздух в комнате стал прохладнее. Глаза Клэры блеснули в темноте. Она смотрела на сестру — не с удивлением, не с испугом, а с тем спокойным, всевидящим вниманием, от которого Этельфледе всегда становилось не по себе.  Этельфледа поспешно отвернулась, чтобы не встретиться взглядом с Годой. Она не хотела снова увидеть в её глазах тот усталый, горький укор. — Но не думайте, — сказала она окрепшим тоном, — что я оставлю свою задумку. Она выпрямилась на постели, расправила плечи с отчаянной, почти детской гордостью, что даже Года на мгновение замерла. — Нет. Я просто научусь думать, куда наступать. И в следующий раз так глупо не попадусь.