Глава 15 - Роза
14 февраля 2026 г., 01:26
Гости разъехались, и в большом зале стало просторно и тихо. Свечи догорали, по стенам метались тяжёлые тени. Гарольд уже собирался отдать распоряжение на ночь, когда заметил у очага одинокую фигуру.
Осберт сидел на каменной скамье, вцепившись локтями в колени, и смотрел на угли. Лицо его в неровном свете казалось, принадлежащим не человеку тридцати лет, а скорее старику.
Гарольд помедлил. Потом шагнул к очагу и сел рядом. Скамья была узкой для двоих, но они сидели, не решаясь двинуться.
— Ты произносишь при Этельфледе добрые слова об Адаме, — сказал Гарольд, глядя в огонь.
Осберт не ответил. Только желваки заходили под скулами.
— Ты знаешь, как я к этому отношусь, — продолжал Гарольд всё так же ровно. — И я хотел бы, чтобы ты молчал о нём. Адам для меня был предателем.
Осберт медленно, очень медленно повернул голову. В глазах его плеснулось то, от чего Гарольд внутренне подобрался.
— Ты же знаешь, дорогой кузен, — голос Осберта был тихим, почти ласковым, и от этого особенно страшным, — что эта ложь не пройдёт. Адам никогда не был предателем. Сколько раз он спасал Уэллсбери от войны с Эшфордом? Сколько раз закрывал твою спину, пока ты раздавал приказы из-за крепостных стен?
Гарольд промолчал. Осберт не ждал ответа.
— Ты думал, я забыл? — спросил он. — Думал, я простил тебе те выходки? Что я простил тебе, как ты избил моего наследника? Второго человека в Эшфорде, Гарольд. Ты понимаешь, что я шёл к тебе с войной в тот день?
Гарольд стиснул зубы.
— И только Адам меня остановил. Он едва не силой оттаскивал меня от твоих ворот. А потом приставил мой же меч к своей груди и сказал: «Начни с меня». Он был готов умереть, чтобы ты, трус, дышал дальше.
— О да, — Гарольд криво усмехнулся. — Красивый жест. Чтобы все кланялись ему в ножки. Чтобы потом прийти и забрать то, что он так великодушно отдал. Земли, людей, почёт. Всё назад.
Осберт покраснел. Краска залила шею, поднялась к щекам, и в отблесках огня лицо его сделалось почти багровым.
— Адам любил Уэллсбери, — выдохнул он, сдерживаясь из последних сил. — Всем сердцем, всей кровью. А ты… ты прятался за спинку собственной дочери, когда Вольфстан пришёл к твоим воротам.
Гарольд дёрнулся, но Осберт не дал ему вставить и слова.
— С целой армией, Гарольд. С людьми, которые продали свои души Эдрику за медные монеты. И пока ты сидел в детской, прижимая к себе ребёнка как щит, Адам нашёл шакалов. Нашёл ту самую шкатулку с договорами и сжёг её. Ценой своей жизни. Ты думаешь, почему та дружина рассыпалась в одночасье? Почему Вольфстан бежал, как побитый пёс? Думаешь, это твои воины его обратили в бегство?
Тишина. Только угли потрескивали, рассыпаясь пеплом.
— Мои люди проникли в тот лагерь, — голос Осберта вдруг упал до шёпота. — Они сообщали гэситам о том, что те больше не связаны с сыном Эдрика. Так что тебе лучше молчать об Адаме, Гарольд. Жалкий, ничтожный трус.
Он помолчал, переводя дыхание.
— И не только я его любил. Мои дочери тоже знают, кем был их дядя. Ты и их заткнёшь? Или запретишь дышать?
Гарольд побелел. Пальцы его, сцепленные на колене, побелели тоже.
— Легко, — процедил он сквозь зубы. — Я запрещаю Этельфледе видеться с твоей девчонкой. Она больше никогда не поедет в Эшфорд. И вы больше никогда не переступите порог моих земель.
Осберт медленно, очень медленно поднялся со скамьи. Теперь он нависал над Гарольдом высокой, прямой фигурой, заслонившей собой очаг.
— Ты думаешь, я не вижу? — спросил он почти ласково. — Думаешь, я слеп?
Гарольд не поднял глаз.
— Этельфледа для тебя не дочь. Она зверушка. Талисман, который приносит удачу. Пока приносит. А что будет с ней, когда удача отвернётся? Когда урожай сгниёт, тэн заартачится, или король просто перестанет улыбаться тебе на приёмах?
Он наклонился ниже.
— Если ты хоть пальцем её тронешь, Гарольд, — голос его стал совсем тихим, — я заставлю тебя гореть на главной площади Винчестера. Перед всем двором. И никто — слышишь, никто — не посмеет меня остановить.
Гарольд сглотнул. В глазах Осберта горел тот страшный, спокойный огонь, какой бывает у людей, которым больше нечего терять.
— И речи быть не может, — продолжал Осберт, — о том, что ты запретишь девочкам видеться. Этот договор скреплён не твоей подписью и не моей. Он скреплён кровью Адама. Попробуешь его разорвать — это война. Война, которую ты проиграешь в первый же день.
Гарольд молчал долго. Потом разжал пальцы, посмотрел на них, будто видел впервые.
— Чёрт возьми, Осберт, — выдохнул он. Голос его сел, потерял всю надменность. — Я и в самом деле начинаю проклинать тот день, когда отдал тебе Клэру.
Осберт покачал головой. Без торжества, без злорадства — с бесконечной усталостью человека, который слышал эту ложь слишком много раз.
— Такие шутки со мной не пройдут, — сказал он тихо. — Ни сегодня, ни когда-либо ещё. Не лги мне никогда, что Адам для тебя предатель. Ты боишься его имени, потому что он твоя совесть. Ты ненавидишь его за его честность и за яйца, которых у тебя нет, ублюдок.
Он повернулся и пошёл прочь из зала. Шаги его гулко отдавались от каменных плит. У самого выхода Осберт остановился на миг, но не обернулся. Только тень его метнулась по стене и исчезла вместе с ним.
Гарольд остался сидеть у догорающего очага. Огонь почти погас, и в зале стало холодно, как в склепе.
Наблюдавший за этой сценой Тед, скрытый тенью в конце зала, вдруг осознал, насколько обманчивы были его мысли. Он-то думал, что слова, брошенные Этельфледой за столом, показали что конфликт давно решен. Но нет. Он всё так же висел между Осбертом и Гарольдом, тяжелый и душный, как грозовое небо.
Оказывается, он многого не знал. Все эти годы под этой крышей он жил в уверенности, что Адам, лишь далекое имя из прошлого, тень, исчезнувшая задолго до того, как Тед научился держать меч.
А выяснилось, что Адам всё это время был жив.
Он был жив, когда Тед считал его мертвецом. Был жив, когда Вольфстан пошел войной на Уэллсбери. Значит, тот подвиг, о котором с такой яростью говорил Осберт, произошел совсем недавно. Адам был здесь, рядом, охраняя их из лесной чащи, пока Гарольд дрожал за закрытыми дверями.
Теперь уже точно, он мертв. Совсем недавно его сердце перестало биться, и только сейчас мир остался без своего истинного защитника.
Тед смотрел на сгорбленную, жалкую фигуру Гарольда у гаснущего очага. Теперь ему стало ясно, почему отец так боялся оскорблять Адама, он знал что это дойдет до Осберта. И теперь, когда Адама не стало, между яростью Осберта и трусостью Гарольда больше не осталось никакой преграды.
Гарольд услышал шаги за спиной и обернулся через плечо.
— Ну поди сюда, — сказал он негромко.
Тед подошёл. Остановился в двух шагах, не ближе. Свет от очага падал на него сбоку, выхватывая из темноты резкую линию челюсти, сжатые губы. Он знал этот голос. Знал, что будет дальше.
Гарольд не смотрел на сына. Смотрел в угли.
— Ты сегодня смеялся, — сказал он. — Там, за столом. Когда Этельфледа унизила меня.
Тед открыл рот — и тут же захлопнул его. Палец отца уже поднялся в воздух, тонкий, белый, дрожащий от сдерживаемой ярости.
— Не смей перебивать отца.
Воцарилась такая тишина, что послышалось как за стеной меняют караул.
— Ты никогда не учишься, — устало прошептал Гарольд. Так он говорил всегда перед тем, как ударить. — Бестолковый. Мать тебя ничему не научила, а Альду ты и в грош не ставишь.
Он качнул головой — медленно, будто сожалея.
— Глупый. Глупый ребёнок.
Тед стоял неподвижно. Он уже не пытался ничего сказать. Знал: чем быстрее отец выговорится, тем быстрее всё закончится.
— Лучше бы тебя волки в лесу сожрали. Как я доверю тебе Уэллсбери? За всю свою никчёмную жизнь ты ни разу не дал мне повода гордиться тобой. Ни разу.
Он наконец повернулся к сыну. Вгляделся в его замкнутое, ничего не выражающее лицо, которое всегда приводило его в бешенство.
— Я в твои годы уже был примером. А ты?
Гарольд не договорил. Покачал головой, будто увидел перед собой безнадёжно испорченную вещь, которую уже не починить, а выбросить жаль.
— Ты ужасный сын.
Тед молчал, впитывая каждое слово, как привычные удары плетью. Он смотрел в глаза отцу, в эти некогда ясные, а теперь подернутые мутной пеленой злобы и страха глаза, и чувствовал ясность.
Гарольд ожидал увидеть привычное угрюмое молчание. Но Тед вдруг расправил плечи. На его губах заиграла тень улыбки горькой, бесстрашной и совершенно чужой на его лице.
— Ты прав, отец, — голос Теда прозвучал неожиданно твердо. — Ты действительно всегда был для меня примером.
Гарольд на мгновение замер, сбитый с толку этим спокойствием. Он уже приготовился к очередному витку унижений, но Тед не дал ему опомниться.
— С самого детства я смотрел на тебя и учился, — продолжал Тед, делая шаг вперед, прямо в круг света от умирающего очага. — Я смотрел на то, как ты правишь, как ты дрожишь, как ты прячешься за спины тех, кто сильнее и честнее тебя. Я смотрел на тебя и видел пример того, кем точно не надо становиться. Пример человека, который строит свое величие на костях брата и страхе детей. Можешь называть меня никчемным, — тихо добавил Тед. — Можешь говорить, что я ужасный сын. Но я хотя бы не трус, который затыкает рты, чтобы самому казаться праведником. Ты боишься правды, отец. Боишься настолько, что готов ненавидеть собственного сына за то, что он видел твой позор.
— Тебе повезло, что я пьян. А теперь убирайся. — Гарольд кинул первое что попалось под руку – кувшин с мёдом в Теда, но сын ловко увернулся.
Тяжелый кувшин с грохотом врезался в каменную колонну прямо за головой Теда, обдав его одежду липкими брызгами недопитого меда. Тед даже не вздрогнул. Он лишь слегка склонил голову набок, провожая взглядом упавший сосуд, который с жалобным звоном покатился по полу.
Тед развернулся. Он шел не спеша, не оглядываясь и не пытаясь скрыться. Гулкий стук его сапог по полу зала звучал как отсчет времени, которое неумолимо истекало для этого дома. Он прошел мимо пустых столов, мимо затухающих факелов, и тени расступались перед ним, принимая в свои объятия.
У дверей он на мгновение задержался. Он толкнул тяжелую створку и вышел в холодную ночную мглу.
Свежий воздух ударил в лицо, вымывая из легких запах застоявшегося вина, гари и лжи. Тед стоял на крыльце, глядя на темные очертания деревни и далекую черную полосу леса.
Он поправил плащ и уверенно зашагал прочь от дома, в сторону кузнецы, где в темноте его ждал Освальд.
Ночь выдалась беспокойной.
Этельфледа ворочалась с боку на бок, комкала одеяло, сбивала простыни в тугие, неудобные жгуты. Ей всё чудились шаги на лестнице, скрип половиц, голоса, которые уже стихли, но никак не хотели умолкать в голове.
Сон приходил урывками, цепкими клочьями, и в одном из них она стояла посреди огромного, залитого солнцем зала. Таким залом Уэллсбери никогда не был, но во сне казался именно таким — белокаменным, высоким, с колоннами, уходящими в поднебесье. И перед ней стояли двое.
Дедушку Эадреда она узнала сразу — по портрету в молельне, суровому лику с потрескавшейся краской. Здесь, во сне, он был живой, седой, с тяжёлыми руками, сложенными на рукояти меча. И смотрел сквозь неё.
А рядом с ним — тот, кого она никогда не видела, но узнала сразу. Моложе, с открытым лицом и глазами, в которых плескался тот же свет, что и у Осберта, только мягче, теплее. Дядя Адам.
Он улыбнулся ей. Протянул руку. Этельфледа сделала шаг вперёд и… провалилась в пустоту.
Она проснулась от того, что первый солнечный луч упал ей на лицо — тонкий, золотистый, настойчивый. Сквозь щель в ставнях он просочился, как вода, и теперь лежал на её щеке тёплым пятном.
Этельфледа открыла глаза.
Долго лежала неподвижно, глядя в потолок. В голове было пусто и звонко, как в только что отстроенной комнате, где ещё не расставили мебель. Мысли собирались медленно, нехотя, цеплялись друг за друга.
Потом взгляд её упал на подоконник.
Там, на грубой доске, где по утрам любила ворковать горлинка, лежала фигурка. Маленький дрозд, вырезанный из тёмного дерева. Крылья сложены, головка чуть повёрнута, будто он прислушивается к чему-то далёкому.
Этельфледа села. Протянула руку, взяла фигурку, и пальцы её обхватили её так бережно, будто это был не кусок дерева, а живая, трепетная птица.
Она повертела дрозда, рассматривая со всех сторон. Глазки — две крошечные зарубки, оперение — тонкие, почти невесомые штрихи резца. Кто-то делал эту работу долго, с любовью, не жалея времени. И на обратной стороне, у самого хвостика, маленький крест. Всего две перекрещенные линии, но она узнала бы их где угодно.
Тот самый крест. Тот самый знак.
Этельфледа расплылась в улыбке — такой широкой, солнечной, какой не улыбалась уже давно. Сердце ёкнуло и покатилось куда-то вниз, в живот, в кончики пальцев, и стало тесно в груди от этого простого, неожиданного счастья.
— Спасибо тебе, лесной мальчик, — прошептала она, прижимая фигурку к губам. — Я буду носить её с собой. Всегда.
Она ещё немного подержала дрозда в ладонях, грея его своим теплом. А потом аккуратно, почти благоговейно, сунула фигурку за пазуху — в маленький потайной кармашек, который сама же и пришила к нижней рубашке, чтобы прятать от Альды особо ценные находки.
Дрозд лег у самого сердца. И сразу стало спокойнее.
За окном просыпалась усадьба: хлопнула дверь, загремели вёдра у колодца, Этельфледа глубоко вздохнула и опустила ноги с кровати.
День начинался. И сегодня у неё было ради чего вставать.
В коридоре послышались шаги. Этельфледа едва успела поправить ворот туники, как дверь распахнулась.
На пороге стояла Года. От ночной злости не осталось и следа. Она выглядела по-утреннему свежей и спокойной, а в руках держала полотенце. Рядом с ней, едва не сбивая старшую сестру с ног, вприпрыжку скакала Клэра. Её лицо сияло такой безоблачной радостью, будто вчерашнего тяжелого вечера и вовсе не существовало.
— Смотри на неё, Фледа, — Года сложила руки на груди, окинув Клэру долгим скептическим взглядом. — Она скачет так, будто ночью ей приснился не гнев отца, а целая гора медовых булочек.
— Мне просто снилось, что сегодня будет отличный день! — Клэра покружилась на месте, и её подол взметнулся облаком. — Птицы поют, солнце светит! Мы идем к речке!
— Птицы поют, потому что это их обязанность, — сухо парировала Года, хотя в уголке её губ промелькнула едва заметная тень доброй усмешки. — А тебе, я бы советовала унять этот щенячий восторг. Если деревенские тетки увидят на улице такого подозрительно счастливого ребенка, они тут же решат, что тебя нужно немедленно сглазить. Просто из принципа, чтобы жизнь мёдом не казалась.
Клэра затормозила и, подражая высокомерному тону сестры, картинно приложила руку ко лбу.
— О, великая мудрая Года! Я и забыла, что в твоем присутствии радость считается государственным преступлением. Обещаю, как только мы выйдем за порог, я сделаю лицо таким же кислым, как то молоко, которое ты вчера забыла убрать. Так сойдет? Сглаз не прилипнет к такой постной мине?
— Попробуй хотя бы не спотыкаться о собственные ноги, — отозвалась Года с привычным сарказмом, легонько подтолкнув Клэру в плечо. — А то люди подумают, что радость лишила тебя остатков координации. А нам еще идти через деревню к берегу, и я не горю желанием выковыривать тебя из дорожной пыли на глазах у всех кумушек.
Года перевела взгляд на Этельфледу. В её глазах не было ни упрека за вчерашнее, ни тяжелых напоминаний. Сейчас она смотрела на Фледу так же, как на Клэру, с той смесью покровительства и ворчливой любви, которая бывает только у старших сестер.
— А ты чего сидишь с таким видом, будто нашла клад под подушкой? — Года подошла ближе и ловко взъерошила Этельфледе волосы. — Хватит грезить наяву. Собирайся, пока солнце не встало слишком высоко. Вода в речке сегодня должна быть как раз такая, чтобы вы обе визжали от холода, а я могла спокойно посидеть на берегу в тишине.
— Я быстро, — ответила Этельфледа, расплываясь в улыбке.
— Уж постарайся, — Года бросила ей одно из полотенец. — А теперь за дело. Нам нужно проскочить, пока нас не загрузили работой, и исчезнуть у воды на всё утро. Я подожду за дверью.
Этельфледа действовала стремительно. Она накинула верхнее платье из плотного синего льна. Коса была переплетена наскоро, пока Клэра с заговорщицким видом вытягивала из-под кровати небольшую корзинку, в которую они с Фледой. заранее припрятала сухари и кусок сыра.
Они выскользнули из комнаты. Года уже ждала их в коридоре, выпрямившись и накинув на плечи серый дорожный плащ. Она молча приложила палец к губам и указала в сторону лестницы.
Миновать кухню удалось почти чудом. Из-за приоткрытых дверей доносился зычный голос поварихи, и грохот. Пользуясь этим шумом, девочки прокрались по коридору к боковому выходу. На заднем дворе они мельком увидели Теда, он как раз выводил коня из конюшни. Эдмунд заметил их, замер на мгновение, но тут же отвел взгляд, делая вид, что занят подпругой.
Как только тяжелая калитка усадьбы осталась позади, Года ускорила шаг. Путь лежал через старый выгон, заросший высокой травой, которая еще серебрилась от росы. Речка в этом месте была быстрой, с песчаными отмелями и россыпью крупных серых валунов.
Клэра тут же сорвала сандалии и оставив корзинку Годе, схватила сестру за руку, потянула её в воду.
— Давай, заходи! Вода сегодня такая холодная, что у тебя пятки отвалятся, если будешь долго думать!
Этельфледа зашла в поток, чувствуя, как ледяная вода обхватывает лодыжки. Клэра не унималась, она принялась кружиться вокруг, поднимая тучи брызг ладонями.
Года тем временем выбрала плоский сухой камень под раскидистой ивой и устроилась на нем, расправляя подол плаща. Она достала свое рукоделие и, склонив голову, принялась за работу.
Клэра подтолкнула Этельфледу плечом и зашептала.
— Давай, пошли к тем камням. Там рыбы такие толстые, что, если на них сесть, они, наверное, довезут нас до самого моря.
Этельфледа рассмеялась и поправила воротник туники. Клэра снова схватила её за руку и потащила глубже. Солнце пробивалось сквозь листву ивы, рассыпая по поверхности реки золотые блики, а поток воды мерно шумел о камни, заглушая их голоса.
Как только они зашли за изгиб реки, скрывшись за густой стеной ивняка от бдительного взгляда Годы, Клэра резко остановилась. Вода бурлила у её колен, но она больше не пыталась брызгаться или ловить рыбу. Она повернулась к Этельфледе, и её лицо, еще мгновение назад сиявшее озорством, стало серьезным и по-детски искренним.
— Фледа, — Клэра крепче сжала её ладонь. — Я всю ночь глаз не смыкала, всё о вчерашнем думала. О том, что Года наговорила в спальне, и о том, что было за ужином.
Она сделала шаг ближе, так что их плечи соприкоснулись.
— Я хотела сказать, чтобы ты не изводила себя. Не переживай так сильно, слышишь? Ты ведь не знала всего этого… про гэситов, про то, что дядя Адам был наследником, про все эти взрослые игры и мосты между деревнями. И ты не знала. Ты просто хотела, чтобы всё было честно. Ты хотела, чтобы его помнили, и в этом нет ничего плохого. Года всегда ждет удара. Но ты не она. Ты просто спросила об имени, которое отец пытался стереть. И если от этого имени у него гнется серебряный кубок, то это его беда, а не твоя вина. Я с тобой, Фледа. Что бы там ни случилось дальше с молитвой или с отцом. Даже если придется стать ночным кошмаром этой деревни.
Этельфледа молча обняла Клэру, а затем, сделав самое невинное лицо в мире, хитро улыбнулась.
— Молиться я его всё равно заставлю.
Клэра крепко прижала подругу к себе, зарывшись носом в её плечо, и тихонько рассмеялась. В этом объятии было только тепло и та самая нерушимая связь, которая бывает в детстве.
Шорох шагов по сухой траве заставил Году на мгновение замереть, но она не подняла головы от шитья.
Тед подошел к ней, постоял немного, глядя на спины девочек, мелькавшие за изгибом реки, а затем медленно опустился на край плоского валуна рядом с Годой. Он долго молчал, сложив натруженные руки на коленях. Его взгляд был прикован к воде, разбивающейся о камни, словно он пытался найти в этом шуме ответы на свои вопросы.
Года продолжала мерно вонзать иглу в ткань, вытягивая нить с сухим, едва слышным звуком. Она не спешила начинать разговор, зная, что Тед пришел не за праздной болтовней.
— Это ты ей рассказала? — наконец глухо спросил он, не оборачиваясь.
Года на секунду задержала руку с иглой в воздухе.
— О чем именно, Тед?
— Об Адаме, — Тед повернул голову, и в его глазах, обычно закрытых для всех, промелькнуло нечто похожее на интерес. — О том, кем он был. О том, что сделал отец.
Он снова посмотрел на реку, где слышался далекий смех Клэры.
— Ты ведь знаешь, чем это пахнет, Года. Отец не спит. Я видел его ночью, он похож на цепного пса, который ищет, на кого бы сорваться. Зачем ты вложила ей в руки этот кинжал? Она еще слишком мала, чтобы не порезаться самой.
Года отложила шитьё на колени и спокойно посмотрела на Теда. В её взгляде была тихая, усталая честность.
— Да, я, — ответила она негромко. — Фледа пришла ко мне с вопросами, которые её мучили. Она видела скорбь Осберта, видела ту могилу. Я просто ответила на её вопросы, Тед. Сказала правду, которую от неё так долго прятали.
Тед молча выслушал её, глядя на то, как солнечные блики дрожат на поверхности воды. Его лицо оставалось спокойным, лишь между бровей пролегла глубокая складка.
— Не кажется ли тебе, что втягивать её во всё это не стоит? — спросил он негромко. — Она ещё совсем ребёнок.
Года покачала головой, и в уголке её губ промелькнула грустная усмешка.
— Я не втягивала её, Тед. Она сама решила начать пакостить отцу. Вчера за столом это был её собственный выбор, заговорить именно так. Она решила ударить по нему его же оружием.
Тед коротко хмыкнул, и в этом звуке послышалась скорее печаль, чем раздражение. Он поднял с земли прутик и принялся медленно чертить на песке неровные линии.
— Ей нужно использовать другие методы, — произнес он, тщательно подбирая слова. — Мы оба понимаем, что использовать имя Адама нельзя. Если мы позволим ей и дальше так рисковать, это приведет к гораздо большим последствиям. Мы не можем допустить, чтобы эта правда разрушила то немногое, что у нас осталось. Слишком большая цена за одну маленькую победу над отцом.
Тед на мгновение задержал дыхание, и шум реки вдруг показался ему оглушительным. Он медленно повернул голову к Годе, и в его голосе прозвучал вопрос, который он долго не решался задать вслух.
— Ты знала, Года? Знала, что всё это время Адам был жив и прятался в лесу, совсем рядом?
Года лишь медленно перевела взгляд на Теда, наклонив голову на бок, словно изучала его заново.
— Сейчас он мертв, Тед, — произнесла она тихим, лишенным эмоций голосом. — И это теперь точно. Его больше нет.
— Я спросил, ты знала? Знала и молчала? Почему ты не рассказала мне?
Года нахмурилась, и в её глазах вспыхнул холодный блеск. Она отложила шитье, и её пальцы впились в ткань.
— Ты сам должен понимать причины моего молчания, Тед, — отрезала она. — Разве не ты тогда стравил между собой всех, кого только мог? Разве не ты плел свои первые интриги, пытаясь столкнуть лбами Гарольда и всех остальных? Если бы ты узнал, что Адам жив... ты бы не оставил его в покое. Ты бы воспользовался им как рычагом. Как тараном, чтобы вышибить дверь под своим отцом. Ты бы не думал о его безопасности, ты бы думал только о своей цели.
Года горько усмехнулась и снова взялась за иглу, но на этот раз её движения были резкими, почти злыми.
— Адам был индюком, Тед, он бы повелся на твои игры, — бросила она, и в этом грубом сравнении послышалась не ненависть, а глубокая, кровоточащая обида. — Глупым, благородным индюком. Он всю жизнь раздувал перья, пытаясь прикрыть ими всех остальных. Он думал о народе, о мире между деревнями, о чести Гарольда, о безопасности моего отца... Он думал о ком угодно, только не о себе.
Она с силой проткнула ткань, словно та была виновата в её словах.
— Даже прячась в лесу, он верил, что его отсутствие, спасет нас от войны. Он не понимал, что его молчание только развязывает Гарольду руки. Он хотел быть святым в мире, где выживают только волки.
Тед молчал, он привык видеть Году расчётливой и холодной, но сейчас перед ним была женщина, которая злилась на мертвеца за его чрезмерную доброту.
— Такие люди, как он, — продолжала Года, не глядя на кузена, — самые опасные союзники. Они не могут нанести удар, когда это необходимо, потому что боятся запачкать руки или ранить чью-то душу. Он не хотел возвращаться, Тед. Не из трусости. А потому что до самого последнего вздоха боялся, что его возвращение заставит братьев убивать друг друга. Он принес себя в жертву своей глупой идее о семейном покое, которого никогда не существовало. Даже не думая об чувствах моего отца.
Отрицать было бессмысленно, она знала правду о его прежних планах так же хорошо, как и он сам. Он опустил взгляд на свои руки, на которых уже начали проступать мозоли от меча и поводьев.
— Я был мал и глуп, — глухо признал он. — Я не понимал тогда, что, раздувая этот пожар, я сам попаду под удар вместе со всеми. Я планировал этого избежать, думал, что если Адам вернется, он станет щитом для меня. Я хотел использовать его, чтобы спастись от Гарольда.
— Я никогда не стану такой, как он, — призналась Года, и её голос прозвучал как удар стали о камень. Она вскинула подбородок, глядя на густую чащу леса на том берегу. — Я не позволю себя убрать, не позволю стереть своё имя из истории только потому, что не хочу конфликта. Мир, купленный ценой собственного исчезновения – это не мир, это капитуляция. Если на меня замахнутся, я не уйду в лес кормить птиц. Я найду способ сделать так, чтобы рука, державшая меч, отсохла.
Она сложила шитьё, её пальцы теперь лежали на ткани спокойно, но в этой неподвижности чувствовалась готовность к нападению.
Тед внимательно посмотрел на неё, и на его губах заиграла ироничная, почти болезненная усмешка.
— Знаешь, что самое забавное? — тихо спросил он. — Ты сейчас клянешься, что не похожа на него, но я сижу рядом и вижу перед собой второго Адама.
Года резко повернула к нему голову, её глаза сузились, но Тед не отвел взгляда.
— Посмотри на себя, ты точно так же, как он, тратишь все свои силы, чтобы эта семья не развалилась. Ты тот же мост, Года. Ты терпишь яд Гарольда, ты латаешь дыры, которые он оставляет. Ты прячешь свои чувства, свои желания, свою жизнь за кулисами этой игры.
— Адам прятался в лесу, а ты прячешься за маской покорной наследницы. Он спасал бедняков зерном, а ты спасаешь нас своей хитростью. Ты говоришь, что не позволишь себя убрать? Но ты уже убрала себя. Ты не живешь для себя, Года. Ты точно так же думаешь об остальных, забывая о себе. Ты Адам, только вместо молитв и всепрощения у тебя в руках нитки и манипуляции.
Тед хмыкнул и снова откинулся назад, глядя на небо сквозь листву.
— Вы оба индюки, как ты выразилась. Просто у него были белые перья, а у тебя серые, под цвет дорожной пыли, чтобы никто не заметил, кто на самом деле правит этой повозкой.
Года замерла, и её губы искривились в горькой, почти торжествующей улыбке.
— Я молчу, потому что таков приказ моего отца. Осберт запретил мне открывать рот. Он вбил мне в голову, что любая искра с моей стороны превратит этот дом в костер, в котором сгорит он сам. И пока я изображаю послушную наследницу, Гарольд не ищет повода вцепиться в горло своей следующей жертве. Моё молчание это единственное, что удерживает наших отцов от гибели, потому что Гарольд только и ждет случая, чтобы обвинить Осберта в нарушении клятвы.
Тед долго молчал, глядя, как речной поток обтачивает старый валун. Он не выглядел убежденным.
— Посмотри на своего отца, Осберт мог закончить это безумие еще десять лет назад. У него больше людей, больше золота. Он мог стереть Гарольда в порошок, раздавить Уэллсбери и прекратить наши мучения одним приказом. Но он этого не сделал. Знаешь, почему? Потому что клятва, данная Адаму, клятва беречь брата и сохранять мир любой ценой, оказалась сильнее его самого.
Тед хмыкнул, подняв сухую ветку и ломая её пополам.
— Твой отец раб памяти Адама. Он позволяет Гарольду гноить эти земли и калечить нас только потому, что не может преступить через слово, данное покойнику. И ты, Года, делаешь то же самое. Ты выполняешь его приказ, ты молчишь, ты терпишь… Но ты не бьешь в ответ. Ты бережешь этот хрупкий порядок, боясь, что конфликт уничтожит твоего отца или нас. Но если ты не вырвешься из этого круга, Гарольд и его свора в итоге сожрут тебя и не подавятся.
Он бросил обломки ветки в воду и посмотрел, как их уносит течение.
— Адам умер в лесу, защищая свою идею мира. И ты умрешь так же, если не перестанешь быть заложницей чужих клятв. А теперь представь другую картину. Представь, что завтра Осберта не станет. Не будет больше его приказов, не будет его страха за мир в семье. Ты возвращаешься в Эшфорд и сама становишься олдерменом. Ты занимаешь его кресло, в твоих руках оказывается власть над людьми, над золотом, над самой судьбой наших земель.
Он сделал паузу, ловя каждое изменение в её лице.
— Что ты будешь делать тогда, Года? Когда клятвы твоего отца уйдут в могилу вместе с ним? Ты так же будешь сидеть, терпя Гарольда? Будешь всё так же улыбаться ему за столом и молчать, или ты наконец поймешь, что единственный способ спасти нас, это перестать быть мостом и стать той силой, которая раздавит этот мост вместе с Гарольдом?
Тед усмехнулся, и в этой усмешке не было радости.
— Став главной, ты поймешь, либо ты сотрешь Гарольда в порошок, либо он сделает с тобой то же самое, что сделал с Адамом. Терпение это хорошая маскировка для слабого, но для правителя это смертный приговор. Ответь мне честно, Года, ты готова убить в себе Адама, чтобы мы могли жить?
Года лишь усмехнулась, ни на секунду не смутившись от его напора. Она не отвела взгляда, и в её глазах Тед увидел ту самую расчетливость, которая всегда отделяла её от мечтателей.
— Красивые слова, Тед. Но давай спустимся на землю. Ты спрашиваешь, что я сделаю, став олдерменом? Я скажу тебе, я сделаю ровно то же самое, что и сейчас. Буду ждать. Потому что я, как и ты, слишком мала, чтобы занимать место отца.
Она обвела рукой берег, указывая на невидимую границу между их мирами.
— Авторитет народа не выдают вместе с титулом. Если я завтра сяду в кресло Осберта, тэны и воины посмотрят на меня как на девчонку, которой можно помыкать. Они не пойдут за мной против Гарольда. Они не станут проливать кровь по приказу маленькой обиженной девчонки.
Она повернулась к Теду, и её голос стал жестким, лишенным иллюзий.
— И ты это понимаешь лучше всех. Почему ты сейчас ничего не делаешь? Почему ты терпишь побои и унижения от Гарольда? Почему не поднимешь людей прямо сейчас? Потому что ты знаешь, ты слишком мал. Ты не сможешь получить авторитет народа одним желанием. Тебе нужно время, чтобы обрасти силой, чтобы люди увидели в тебе вождя, а не побитого щенка. Мы оба в одной лодке, брат. Мы оба заложники своего возраста. Если я сейчас сорвусь и попытаюсь уничтожить Гарольда, я просто погублю наши деревни. Если ты попытаешься восстать, он тебя раздавит. Мы ждем не потому, что мы мученики. Мы ждем, потому что мы хищники, у которых еще не выросли зубы. И пока они растут, мы будем глотать пыль и улыбаться. Так что не читай мне нотаций о смертных приговорах. Наш единственный приговор сейчас – это поспешность.
Тед молча смотрел на неё, признавая её правоту.
— Значит, будем ждать вместе, — глухо произнес он. — Пока зубы не станут достаточно острыми.
Тед отчетливо осознавал, что сейчас он лишь тень в доме собственного отца. Гарольд относился к нему как к необходимому, но докучливому придатку к своему титулу, кормил, одевал, но не подпускал к делам деревни ни на шаг, предпочитая видеть сына в конюшне или за книгой, лишь бы тот не путался под ногами.
И если бы не Года и Осберт, Тед так бы и остался для отца пустым местом. Гарольд ненавидел признавать превосходство брата, но, видя, как Осберт лично обучает своего ребенка управлению землями и воинскому искусству, он был вынужден играть в ту же игру. Из чистого упрямства и страха показаться слабым, Гарольд создавал видимость, что увлечен воспитанием наследника, хотя на деле лишь холодно наблюдал за его успехами издалека.
— Отец играет в наставника только потому, что боится косых взглядов твоего отца и других, — тихо проговорил Тед, не глядя на Году. — Если бы не Осберт, я бы до сих пор не знал разницы между законом и приказом.
Года кивнула, это была их общая тайна, пока Гарольд строил свою легенду, Года и Тед по крупицам собирали реальную власть и знания. Они часто засиживались допоздна, обсуждая то, что действительно имело значение, сотрудничество между Уэллсбери и Эшфордом. Это не были просто детские мечты. Это был план. Они оба дали друг другу негласное обещание, когда придет их время и они займут места своих отцов, союз между их деревнями станет крепче любого гранитного фундамента. Они видели выгоду там, где их отцы видели только старые обиды.
Сидя на берегу, Этельфледа смотрела на воду. Река в этом месте была спокойной, почти стоячей, и солнечные блики дробились на её поверхности на тысячи мелких осколков. Ребристая гладь — так называла эту рябь мама Альда. Этельфледа перебирала в ладони плоские камушки, нагретые солнцем, выбирая самый удобный для броска, но так и не бросала. Пальцы сами собой гладили гладкие бока, а взгляд то и дело соскальзывал с воды и уходил в сторону, туда, где на широком валуне у старой ивы расположились Тед и Года.
Они говорили уже долго. Для Теда это было странно. Этельфледа знала брата — не как сестра, которая чувствует родство, а как исследователь, который много лет наблюдает за одним и тем же предметом. Тед не тратил слова попусту. Даже с Освальдом, которого все считали его лучшим другом, он чаще слушал, чем говорил. Освальд был болтуном, Теду это было удобно. А тут он сам открывал рот, и не просто отвечал, а спрашивал, возражал, даже усмехался.
— Года может уболтать даже камень, — услышала Этельфледа рядом и обернулась.
Клэра сидела чуть поодаль, подобрав под себя ноги и обхватив колени руками. Её светлые волосы, почти белые на солнце, рассыпались по плечам. Она смотрела туда же, куда и Этельфледа — на старшую сестру и странного кузена.
— А так кажется такой же молчаливой, — Этельфледа пожала плечами и снова уткнулась взглядом в камушки.
— Это просто кажется. — Клэра помолчала, потом добавила тише: — Да и из-за мамы тоже много молчит. Уж больно тяжко они с отцом перенесли её смерть.
Этельфледа замерла. Она помнила Уиллу — не лицом, скорее ощущением: тепло, мягкие руки, запах липы. Она умерла не так давно. Осберт после этого стал другим — не злым, нет, но будто вынули из него что-то важное, без чего он теперь существовал, но уже не жил по-настоящему.
— Я тоже очень переживала, — продолжала Клэра, голос её дрогнул, но она справилась. — Но мне кажется, их эта смерть растоптала. Они не плачут, не говорят о ней, но… они не здесь.
— Дядя Осберт обожал свою жену, — тихо сказала Этельфледа. — Я помню. Она была ангелом.
Она повертела в пальцах самый плоский камушек — тёмно-серый, с белой прожилкой.
— Года похожа на неё. У неё мамины глаза и губы.
— Точно, — кивнула Клэра. — Папа иногда смотрит на неё и… не видит ничего вокруг. Просто смотрит.
Этельфледа промолчала. Она думала о своём отце. О том, как он смотрит на неё. Не так, как Осберт на Году — с болью и памятью. Гарольд смотрел на неё как на своё творение, как на удачную сделку, как на амулет, который принёс удачу и может принести ещё.
— Отец не любит никого, кроме себя, — сказала она ровно, без обиды. — Ему нравится мама Альда, но она ему нравится, потому что полезна. Как и я.
Клэра вздрогнула, но не от жестокости этих слов — от их спокойствия. Этельфледа говорила о своём отце так, будто описывала погоду.
— Я слышала, — Клэра понизила голос до шёпота, — что после родов тётя Альда поправилась и дядя Гарольд уже так не любит её.
Этельфледа не ответила. Она подняла камушек и наконец бросила его в воду — раз, два, три, четыре. Четыре прыжка. Потом посмотрела на свои пальцы, испачканные в речной глине, и подумала, что мама Альда заставит их мыть руки с мылом, когда они вернутся. Мама Альда всегда требовала чистоты. Это было полезно.
Обиды в её глазах Клэра не увидела. Там вообще ничего нельзя было увидеть, кроме тёмной, спокойной глубины.
— Пойдём, — вдруг сказала Этельфледа, и голос её ожил, стал обычным — детским, звонким. — Послушаем, о чём говорят Тед и Года.
Она подскочила с травы, отряхнула подол и, не оглядываясь, направилась к старой иве. Клэра, помедлив мгновение, двинулась следом, бесшумно ступая босыми ногами по нагретой солнцем земле.
Этельфледа шла первой, нарочно выбирая места, где трава была погуще, чтобы не шуршать сухими ветками. Клэра следовала за ней, затаив дыхание. Они двигались, надеясь поймать хотя бы обрывок того серьезного разговора, который так поглотил их старших.
Но стоило им приблизиться к раскидистым ветвям ивы на расстояние полета камня, как атмосфера под деревом мгновенно изменилась.
Тед, только что что-то горячо доказывавший Годе, вдруг осекся на полуслове. Он не обернулся, не вздрогнул, но его плечи едва заметно расслабились, а рука, чертившая знаки на песке, замерла. Года же просто потянула нить чуть медленнее, чем обычно. У них обоих была эта странная, почти звериная способность чувствовать чужое присутствие раньше, чем ухо уловит звук. Годы жизни в доме, где у стен были уши, научили их замолкать за секунду до того, как тайна перестанет быть тайной.
Когда девочки, наконец, решились выйти из-за кустов, Тед уже лениво обстругивал какую-то палку, а Года с самым безмятежным видом разглядывала стежки на своем шитье.
— Ну что, охотницы на рыб, всё выловили? — Года подняла голову и одарила их той самой покровительственной улыбкой, за которой нельзя было разглядеть ни тени недавнего спора. — Или речка оказалась слишком быстрой для ваших коротких ног?
Этельфледа, понимая, что их маневр не удался и подслушать ничего не вышло, разочарованно выдохнула и открыто уселась на траву у ног брата. Клэра пристроилась рядом с сестрой, заглядывая ей в руки.
— Речка отличная, — буркнула Этельфледа, поглядывая на Теда.
Когда девочки сели рядом, тишина под ивой стала почти осязаемой. Этельфледа переводила взгляд с сосредоточенного лица Теда на безмятежную Году.
— Ну и о чем вы так долго спорили? — не выдержала Клэра, устраиваясь поудобнее. — Мы с Фледой всё ждали, когда вы закончите шептаться.
Тед отложил обструганную палку и посмотрел на сестру. Он не стал уходить от ответа, как делал обычно.
— Мы говорили о вчерашнем ужине, — спокойно произнес он. — О твоем поступке, Фледа. О том, как ты вывела отца из равновесия.
Этельфледа опустила глаза, разглядывая свои испачканные в глине пальцы. Радость от прогулки на мгновение потускнела.
— Года мне уже всё объяснила, — тихо проговорила она, не поднимая головы. — Она сказала, что делать так нельзя. Что это опасно для всех нас и… неуважительно к памяти дяди.
Она ждала, что брат подтвердит слова старшей кузины, но Тед вдруг коротко хмыкнул.
— Не совсем так, — он поймал взгляд сестры, заставляя её поднять голову. — Давить на отца можно, Фледа. И даже нужно. Он должен чувствовать, что земля под его ногами не такая твердая, как ему кажется. Ты нашла его слабое место, и это было смело.
Тед на мгновение замолчал, его голос стал серьезнее.
— Но нельзя делать это через Адама. Года права в одном, его имя – это оружие, которое бьет по обе стороны. Используя его, ты рискуешь разрушить то, что даже Гарольд боится трогать. Дави на него в другом. Ищи его жадность, его страхи, его ошибки в делах деревни. Но Адама оставь в лесу. Это слишком высокая цена за минутную победу.
Этельфледа посмотрела на Году, но та лишь молча продолжала тянуть нить, никак не комментируя слова Теда. Фледа почувствовала, как деревянный дрозд кольнул её через ткань рубашки.
— Я поняла, — ответила она наконец. — Другие методы.
Тед отбросил нож в сторону и сел прямо, опершись локтями о колени. Его взгляд стал острым, направленным куда-то сквозь сестру, словно он видел перед собой запутанную карту человеческих пороков.
— Гарольд – это старая постройка, в которой полно гнилых балок. Если знать, куда ударить, он сложится сам.
Он загнул один палец на руке.
— Первая его слабость мнительность. Он верит, что его удача это не его заслуга, а какой-то хрупкий дар небес. Именно поэтому он вцепился в тебя. Он боится знамений. Стоит паре коров пасть в полнолуние или вороне сесть на его подоконник в неудачный день, и он теряет покой на неделю. Если хочешь расшатать его уверенность, не говори о прошлом. Говори о будущем. О дурных снах, о странных знаках в лесу. Он суеверен до мозга костей, и это делает его трусом перед лицом невидимого.
Тед загнул второй палец.
— Вторая слабость, жажда признания. Он спит и видит, как король присылает ему личную благодарность. Он до ужаса боится выглядеть в глазах Годвина или любого заезжего гостя плохим хозяином. Если ты хочешь наказать его, урони его достоинство перед другими. Тонкими намеками на его несостоятельность. Он стерпит удар плетью в конюшне, но не вынесет вежливой насмешки от соседа-тэна.
Тед замолчал, глядя на Году, которая замерла с иглой в руках. Она знала это, но Тед впервые облекал это в такую четкую форму.
— Но самое главное, — Тед понизил голос, и в нем послышалась ледяная проницательность, — он ненавидит быть должником. Гарольд строит из себя благодетеля, но на деле он по уши в долгах перед Осбертом, и речь не только о золоте. Он должен Осберту за мир. Он должен Адаму за власть. И эта долговая яма жжет его изнутри. Каждый раз, когда мы выглядим счастливыми рядом с семьей дяди, он видит в этом наше предательство. Он хочет, чтобы мы принадлежали только ему.
Тед посмотрел на Этельфледу в упор.
— Хочешь давить? Становись независимой. Перестань искать его одобрения. Когда он поймет, что его талисман больше не нуждается в его руке на плече, он начнет совершать ошибки. Он начнет суетиться, гневаться без причины, раскрываться. Вот тогда и нужно бить. Но делай это по-умному, через урожай, через налоги, через слухи в деревне.
Клэра слушала, а Этельфледа чувствовала, как слова брата ложатся в её сознании, словно тяжелые камни в основание фундамента.
— Гарольд мастер лжи, но он плохой игрок, когда ситуация выходит из-под контроля. Он умеет править только тогда, когда все напуганы. Перестань бояться его гнева, и ты увидишь перед собой просто стареющего человека, который боится собственной тени. А Адам... Адам для него, единственная тень, которую он не может прогнать. Не помогай ему вспоминать об этом. Пусть эта тень грызет его изнутри сама, без твоего участия.
Разговор был оборван хрустом веток и быстрым, неровным топотом. Из зарослей олешника выбежал Хью. Его лицо было бледным, а дыхание сбивалось.
Он замер, оглядывая сидящих под деревом, и, найдя взглядом Этельфледу, шагнул к ней.
— Госпожа Этельфледа! — выдохнул он, вытирая пот со лба. — Ваш дядя, олдермен Осберт, просит вас, чтобы вы пришли к нему сейчас.
Осберт стоял у изгороди, прислонившись плечом к потемневшему от времени дереву. Взгляд его был устремлен на гэситов, но он не видел их — ни шуточных выпадов тупыми мечами, ни довольных улыбок зрителей. Он смотрел сквозь.
— Вы звали меня, дядя Осберт?
Он обернулся медленно, будто возвращаясь издалека. Этельфледа стояла в двух шагах, сложив руки перед собой. Только пальцы, чуть заметно взволнованно перебирали край платья.
— Да, — сказал он. — Пойдем.
Он взял ее за плечо — бережно, но настойчиво — и увел в сторону старого плетня. Здесь, за густыми зарослями шиповника, дом Гарольда превращался в серый угол крыши, в обрывок резного фронтона. Отсюда их не увидят. Осберт встал так, чтобы прикрыть девочку спиной, и только тогда заговорил.
— Этот мальчик, Джек… — Он помедлил, и в этом молчании вдруг проступила вся тяжесть сказанного. — Тот, с кем ты познакомилась в лесу. Я хотел бы поговорить о нем.
Этельфледа подняла на него глаза. Спокойные, темные, немигающие. В них теплилось ожидание.
— Извините, дядя Осберт, — голос ее прозвучал ровно, почти по-взрослому. — Позвольте узнать: почему он вам так нужен?
Осберт смотрел на нее и вдруг отчетливо понял: эту девочку нельзя обмануть. Ничто не скроется от её пронзительных глаз.
— Это сын Адама, — сказал он. — Не кровный. Но Адам любил его больше жизни.
Он говорил негромко, и каждое слово падало в тишину, как камень в глубокую воду.
— Я обещал на могиле кузена приглядывать за ним.
Этельфледа отвела взгляд. Смотрела теперь куда-то вдаль, за плетень, за поле, туда, где синела лесная кромка. Лицо ее оставалось спокойным, но пальцы перестали перебирать край платья.
Осберт протянул руку и осторожно, по-отцовски, встрепенул мягкие темные волосы. Жест вышел неуклюжим — он никогда не умел этого, даже со своими. Но девочка не отстранилась.
После, он опустился на корточки, чтобы быть с ней одного роста. Колени хрустнули, но он не обратил внимания.
— Милая Этельфледа, — сказал он тихо. — В детстве мы все считаем себя неуязвимыми. Ничего не боимся, ничего не ждем. Но ребенок в лесу — это всего лишь ребенок. И ему нужна помощь.
Она смотрела на него, не моргая.
— Он знает лес как свои пять пальцев. Адам его грудничком еще водил, каждый овраг показал, каждую тропу. Он знает, где спрятаться. Мои люди, да и я сам прочесали весь лес, но если Джек не захочет выйти, он никогда не выйдет.
Осберт перевел дыхание. Голос его, привыкший к приказам и спорам, сейчас звучал глухо, почти просяще.
— Он строптивый медвежонок. Характер показывал с самого детства. Упрямился. Доводил все до конца. Однажды собирали они с Адамом грибы, и увидел он в овраге большой, красивый боровик. Полез через крапиву, по скользкой траве. Весь обжегся, упал несколько раз. И ни звука. Достал гриб — и Адаму подарил.
Этельфледа молчала долго. Так долго, что Осберт уже перестал ждать ответа.
— Тогда, — сказала она наконец, — Джека точно не уговорить.
— Да, — опустил плечи Осберт. — Поэтому я и позвал тебя.
Он помедлил, подбирая слова, которых раньше никогда не искал.
— Нам нужен к этому пареньку особый подход. Он вышел к тебе. Значит, он принял.
— Но возможно, он видел нас, и слышал, что я вам рассказала о нем, — в голосе Этельфледы впервые за весь разговор промелькнуло сомнение. — И обиделся…
— Джек парень горячный, — покачал головой Осберт. — Вспылит — да остынет. Не думаю, что он злится на тебя, малышка.
Он положил руку ей на плечо и слегка сжал, Этельфледа в этом жесте всегда узнавала искренность слов Осберта.
— Я соберу тебе корзинку. А ты сходи к кресту завтра поутру и отнеси ее. Я думаю, он ждет, что ты придешь.
Он говорил медленно, чтобы каждое слово легло в память, как монета в копилку.
— А как появится — скажи, что ты все уладила. Что дядя Осберт не будет его забирать. Пусть только позволит передавать ему необходимые вещи. И поклянись ему, что никто больше не узнает о нем.
Этельфледа опустила глаза. Смотрела на свою руку, лежащую на ветхом плетне, на травинку, прилипшую к пальцу. Потом подняла взгляд — и Осберт увидел в нем не детскую покорность, а твердость, от которой у него самого когда-то опускались руки при разговоре с Адамом.
— В таком случае, — сказала она, выпрямля осанку, — вы тоже должны поклясться.
Осберт замер.
— Поклясться, что не будете следить за мной.
Она не отвела взгляда. Не моргнула.
— Если Джек, как вы говорите, знает лес — пусть он меня провожает. А я не буду говорить вам, о чем мы говорили.
Ветер, словно, соглашаясь с Этельфледой встрепенул её волосы.
— Пусть здесь я поступаю не как честный друг, — продолжала Этельфледа.— Но в общении с ним я буду честна. Как и в общении с Клэрой, с Годой и с вами и со всеми кого я люблю.
Осберт смотрел на нее. Долго. Очень долго. Потом медленно, с трудом разогнув затекшие колени, поднялся. Встал перед ней — большой, седой, с грузом прожитых лет.
— Ты умная девочка, Этельфледа, — сказал он. — Может быть, он почувствовал это в тебе.
Он помолчал, глядя поверх ее головы — туда, где за крышами домов начинался лес.
— Помни, милая. Ты будешь ниточкой, связывающей нас с ним.
Этельфледа не ответила. Она отбросила ещё многие вопросы, казавшиеся ей не уместными.
— Жаль, — сказала тихо, почти про себя, — что Джек не может спокойно прийти на эти земли. Которые ему принадлежат так же, как и нам.
Осберт покачал головой.
— Не беспокойся об этом, — в голосе его вдруг прорезалась странная, горьковатая усмешка. — Джек богаче, чем кажется.
Он помедлил. Хотел добавить что-то еще — и не добавил. Просто опустил тяжелую ладонь на ее плечо, легонько сжал.
— А теперь ступай...И спасибо тебе.
Этельфледа кивнула. Развернулась и пошла прочь — не оглядываясь, не замедляя шага. Ее тонкая фигурка быстро растворилась в пятнистой тени старых яблонь.
Осберт остался у плетня. Гэситы все еще бились во дворе, крики их долетали приглушенно, будто сквозь толщу воды. Он смотрел на лес и думал о мальчике, которое сердце тоже воспринимало сыном. О девочке, которая сейчас уходила от него легкими, неслышными шагами. О ниточке, которую он только что вложил в ее маленькую, решительную руку.
Этельфледа шла к дому медленно, позволяя солнцу гладить спину, а мыслям — тихо улечься, как пыли после бури. Разговор с дядей Осбертом всё ещё звучал в ней — не словами, а тем особенным, тягучим послевкусием, когда сказано было много, но главное осталось между строк. Лес. Крест. Корзина. Джек.
Она почти не смотрела по сторонам, ступая по знакомой тропе, и потому заметила повозку не сразу. Та стояла у конюшни — высокая, добротная, с резными бортами и тяжёлым пологом из тёмной шерсти. Лошадь, ещё не распряжённая, устало опустила голову к свежему сену.
Мама Альда вернулась.
Этельфледа остановилась. Где-то внутри, глубоко и тихо, что-то щёлкнуло — будто захлопнулась маленькая дверца. Всё это вдруг отодвинулось, стало далёким, почти нереальным. Сейчас начнётся другое.
Обыденность.
Скоро уедут гости. Осберт сядет в седло, Года заберётся в повозку, Клэра помашет рукой с подножки. Длинный дом опустеет, и в него вернётся тот особый, плотный порядок, который умела создавать только мама Альда. Порядок, в котором у каждой вещи было своё место, у каждого часа — своё дело, а у самой Этельфледы — уроки, вышивание, ровная спина за столом и молчаливое одобрение в тёмных, чужих глазах.
— Фледа!
Матильда сорвалась с места, едва завидев её. Маленькие ноги бойко застучали по утрамбованной земле, светлые волосы разлетелись, и вот уже тёплые, цепкие руки обхватили её за шею, а в плечо уткнулся курносый нос.
— Ты где была? Мы так долго ехали, я устала, а мама сказала, что у неё дела, и я тебя везде искала, а тебя нет, а папа сказал, что ты на реке, а я туда не пошла, потому что там гуси, я их боюсь!
Матильда говорила без остановки, слова сыпались из неё, как горох из прохудившегося мешка, и Этельфледа вдруг почувствовала, как что-то в груди медленно оттаивает. Она обняла сестру в ответ — крепко, как умела только она, молчаливая Фледа, которая никогда не говорила лишнего.
— Я здесь, — тихо сказала она. — Всё хорошо.
Матильда отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо, и удовлетворённо кивнула — кажется, проверка пройдена. У неё были Альдины глаза, тёмные и живые, но в остальном она пошла в отца — та же мягкая округлость щёк, тот же непоседливый, вечно взъерошенный свет.
— Ты что-то принесла? — тут же переключилась Матильда, заглядывая за спину сестры. — А где твои камушки? Ты всегда носишь камушки в карманах. Покажи!
— В другой раз, — Этельфледа осторожно высвободилась из объятий. — Мама здесь?
Матильда кивнула и тут же нахмурилась, будто вспомнив что-то неприятное.
— Она с папой разговаривает. Про земли и про каких-то людей. Скучно. Пойдём лучше гулять?
— Потом.
Этельфледа направилась к дому. Матильда, недолго думая, увязалась следом, но у самого крыльца её перехватила кормилица и увлекла мыть руки — «ты с дороги, вся в пыли, а ну марш в дом!». Протесты были шумными, но недолгими.
В длинном доме уже чувствовалось её присутствие. В особом, натянутом молчании прислуги, торопливое переставление утвари, чей-то приглушённый шёпот. Хозяйка вернулась — значит, порядок будет восстановлен.
Этельфледа нашла её у сундуков с тканями. Альда стояла спиной, разбирая привезённые свёртки, и её тёмные волосы, туго убранные под льняной чепец, не выбивалась ни единой прядью. Движения её были точны, экономны — ни одного лишнего жеста. Рядом суетилась служанка, принимая и раскладывая, но Альда даже не смотрела на неё — всё внимание было отдано делу.
— Мама, — позвала Этельфледа.
Альда обернулась. Взгляд её скользнул по лицу девочки — быстрый, оценивающий, привычный. Проверка: чистое ли платье, причёсана ли, не принесла ли с реки грязь на башмаках. Удовлетворившись, она протянула руку и легонько, почти невесомо, провела ладонью по её макушке.
— Ты сегодня гуляла, — сказала она.
— Да, — ответила Этельфледа. — На реке. С Клэрой.
Альда кивнула и уже отвернулась к сундуку, когда девочка добавила:
— Дядя Осберт звал меня. Разговаривал.
— Хорошо, — Альда разворачивала отрез синей шерсти, проверяя пальцами плотность ткани. — Он мудрый человек. Учись у него.
Больше она ничего не сказала. Рука её уже не лежала на голове Этельфледы, она снова была занята — тканью, счетами, делами, всем тем огромным хозяйством, которое держалось на её узких, усталых плечах.
Этельфледа постояла ещё мгновение. Потом развернулась и пошла прочь, ступая так же тихо, как пришла.
Она не чувствовала обиды. Обида была бы слишком простой, слишком человеческой для той пустоты, что разливалась в груди.
Следующее утро пришло в Уэллсбери так же плавно как и предыдущее. Серый, ещё не проснувшийся свет сочился сквозь щели ставен, когда Этельфледа спустила босые ноги с постели. В длинном доме было холодно — ночной огонь в очаге почти погас, лишь редкие угли тлели под слоем пепла. Матильда спала, раскинувшись звёздочкой и свесив одну руку с лежанки. Девчонки-служанки ещё не поднимались.
Этельфледа двигалась бесшумно. Каждый шаг — на носок, пятка не касается пола, дыхание — ровное, поверхностное. Она знала, где лежит корзина: дядя Осберт оставил её в кладовой, прикрыв чистой холстиной. Внутри, как она проверила на ощупь, было что-то тяжёлое и мягкое.
Никто не проснулся. Даже пёс у входа только шевельнул ухом и снова уткнулся мордой в хвост.
Она выскользнула наружу, притворив за собой дверь так осторожно, что петли не скрипнули. Утренний воздух обжёг лёгкие — холодный, сырой, пахнущий влажностью и прелой листвой. До рассвета оставалось ещё около часа, небо на востоке только начинало светлеть, размывая тьму до глубокого, чернильного синего.
Этельфледа перевела дух и зашагала к лесу.
Она не видела Теда. А он видел её.
Тед возвращался с ночной прогулки. Он часто уходил, когда все спали — не мог лежать без движения, когда в голове роились мысли, цепляясь одна за другую, выстраиваясь в длинные, холодные цепочки выводов. Сегодня он думал об отце и Альде, о том, как быстро тепло сменяется равнодушием, когда польза становится привычной. Думал о Годе — о том, как она смотрела на него вчера на берегу, будто видела что-то, чего не видели другие. Думал о лесе, о яблоке на пне, об ухмылке, которую никто не заметил, кроме него.
И тут он увидел Этельфледу.
Она вышла из дома с корзиной в руках и направилась прямо к опушке. Девочка оглянулась лишь раз — мельком, бросив быстрый взгляд на окна, — и скрылась в предрассветном тумане.
Тед замер. Что-то в этом зрелище было неправильным. Слишком ранний час. Слишком крадущиеся движения. Слишком чужая корзина в руках у сестры.
Он двинулся следом.
Тед умел ходить бесшумно. Этому его никто не учил — это было в нём с рождения. Ноги сами находили мягкие места, обходя сухие ветки, дыхание само замирало, когда надо. Он держался на расстоянии, достаточно близком, чтобы не потерять из виду тонкую фигурку в сером платье, и достаточно далёком, чтобы его не заметили.
Этельфледа шла не оглядываясь. Туман сгущался, цеплялся за кусты, забирался под одежду. Тед видел, как она уверенно держится в этом белесом месиве — будто знала тропу наизусть, будто ходила здесь сотню раз. Интересно. Она никогда не говорила, что любит лес.
Мысли Теда работали чётко. Корзина. Рассвет. Лес. Что она могла прятать? К кому идти?
Ветка под его ногой хрустнула. Тед замер, ругая себя за неосторожность, но Этельфледа даже не обернулась — туман глушил звуки, делал их вязкими и неразборчивыми. Он выдохнул и шагнул дальше.
И тут из кустов справа донесся отчётливый шорох.
Тед резко повернул голову. Ветки шевельнулись — может, птица, может, заяц, может, ветер. Он смотрел в ту сторону лишь мгновение, прислушиваясь, осматривая пространство своим холодным, цепким вниманием. Ничего. Тишина.
Он обернулся, чтобы проверить, где Этельфледа, — и не увидел её.
Пустота. Туман. Мокрые кусты. И ни следа серого платья.
Тед шагнул вперёд, туда, где только что была сестра, — быстро, забыв об укрытии. Никого. Корзина исчезла вместе с ней. Он огляделся, пытаясь понять, куда она могла деться за те несколько секунд, что он смотрел в сторону. Направо — густой орешник, налево — тропа, уходящая вниз, к ручью. Прямо — только туман, белый, плотный, как парное молоко.
Он прислушался. Ни шагов, ни шороха ткани. Только капало с веток, только где-то далеко, в глубине леса, прокричала птица.
Тед стоял неподвижно. Впервые за долгое время он не знал, что делать. Не знал, куда идти. Не знал, что случилось с сестрой.
Он постоял ещё немного. Потом развернулся и пошёл обратно к дому, ступая так же бесшумно, как пришёл. Но теперь в его глазах было не обычное любопытство. Там появилось что-то другое.
Что-то, очень похожее на настоящий, человеческий интерес.
Тед не увидел главного, пока он отвлекся на шорох, Джек возник за спиной Этельфледы. Он не стал окликать её или пугать криком. Его ладонь легла на её предплечье, хватка была крепкой и уверенной, но на удивление осторожной, без желания причинить боль.
Этельфледа даже не успела вскрикнуть от неожиданности. Она почувствовала, как его пальцы сомкнулись на руке, и в следующий миг он уже тянул её за собой, увлекая в плотную стену кустарника. Девочка даже не поняла, что за ней шла слежка, и почему Джек действует так стремительно. Она лишь крепче прижала к себе корзину и подчинилась его безмолвному порыву.
Когда Тед, разочарованный тишиной, развернулся и пошел обратно к деревне, Джек не остановился. Он не проронил ни слова, не стал объяснять, почему он так сделал, куда они идут. Его лицо было сосредоточенным и непроницаемым, а в глазах застыла та самая дикая серьезность, которую она видела при их первой встрече.
Держа её за руку, он уводил её всё дальше от знакомых троп. Они миновали овраг, перешли вброд мелкий ручей, о существовании которого Этельфледа и не подозревала, и углубились в такие заросли, где солнечный свет с трудом пробивался сквозь плотные кроны вековых сосен.
Этельфледа молчала. Странное спокойствие Джека передалось и ей, несмотря на то, что он вел её вглубь леса, где она никогда не была, страха не было. Было лишь ощущение, что она пересекает невидимую черту, за которой заканчивается мир Уэллсбери и начинается нечто совсем иное.
Вокруг всё изменилось. Деревья здесь были огромными, покрытыми седой бородой мха, а воздух стал прохладным, пахнущим старой хвоей и глубокой землей. Джек шагал уверенно, обходя невидимые ловушки и поваленные стволы, и ни разу не обернулся. Он просто вел её за собой, словно боялся, что если он отпустит её руку хоть на миг, туман поглотит её навсегда, вернув обратно в мир людей, к которым он так не хотел её отпускать.
Они остановились около огромного поваленного дерева, чей ствол был густо покрыт изумрудным мхом. Джек наконец разжал пальцы, и Этельфледа почувствовала, как по руке пробежало покалывание от возвращающегося тепла. Он сел на шершавую кору, и Этельфледа молча последовала его примеру, поставив корзину у своих ног.
Тишина леса теперь казалась ей колючей. Молчание между ними затягивалось, становясь неловким и тяжелым. Джек смотрел прямо перед собой, на переплетение корней, и его пальцы нервно скребли по дереву. Несмотря на то что он больше не держал её, он сидел так близко, будто в любой момент готов был снова схватить её за руку, боясь, что она вскочит и сбежит обратно.
Наконец Джек заговорил. Голос его был очень тихим, в нем больше не было той загадочной уверенности.
— Если бы я знал... — начал он, и в его голосе прорезалась острая, почти болезненная нота. — Если бы я только знал, что ты связана с людьми из Эшфорда, я бы в жизни к тебе не вышел. Я бы затаился в таком месте, где меня не найдет ни один пес.
Этельфледу не удивили его слова.
Они были грубыми, колючими, но в них не было злости. Скорее усталость. Или страх, спрятанный в личину грубости, чтобы никто не догадался.
Она не ответила сразу. Вместо этого подвинула корзинку ближе к его ногам — так, чтобы край холстины коснулся его стоптанного башмака. Пусть видит. Пусть знает, что она пришла не с пустыми руками.
Потом перевела взгляд на его лицо. На скуле, чуть ниже правого глаза, темнела маленькая родинка — её она заметила ещё в прошлый раз, когда он впервые вышел к ней. Сейчас, в бледном лесном свете, родинка казалась почти чёрной, резкой, как метка.
— Стоит ли мне знать, — спросила она тихо, — почему ты его избегаешь?
Она вытянула ноги, упёрлась пятками в мох. Под подошвой хрустнула шишка — её уже кто-то смял до неё, может, зверь, может, сам Джек. Она наступила на неё снова, просто чтобы почувствовать этот хруст, пока слова звенят в сыром воздухе.
— Стоит ли мне защищать человека, — продолжила она, глядя теперь не на него, а куда-то в сторону, где между корней вилась незнакомая тропка, — которого я считаю своим отцом?
Она не ждала ответа. По крайней мере, не сразу. Просто сидела и смотрела, как солнечный луч медленно ползёт по мшистому стволу, как где-то высоко, в кронах, перекликаются птицы.
— Я не знаю, что было раньше, — добавила она совсем тихо, будто себе самой. — Слишком ограничена в истории своей семьи, чтобы что-то знать.
Она подобрала с мха сухую хвоинку, покрутила в пальцах.
— Но я знаю, что Осберт… он другой. Не такой, как мой отец. Он Году любит по-настоящему. И Клэру. И меня… — она запнулась, — меня он тоже впустил в своё сердце. Хотя мог бы не впускать.
Хвоинка переломилась. Этельфледа бросила обломки на землю и снова уставилась на солнечный луч, упрямо пробивающийся сквозь густые кроны.
— Я не прошу тебя верить мне, — сказала она. — Я просто пришла. Принесу ещё, если скажешь. Не принесу — тоже скажи. Я не буду лезть.
Она замолчала. Лес шумел где-то высоко, а здесь, внизу, было тихо, только дыхание — её и его — нарушало эту тишину.
— Только я не уйду просто так, — добавила она вдруг, и в голосе её прорезалась та самая твёрдость, что иногда пугала даже Альду. — Я не умею уходить, когда не понимаю. А я не понимаю, почему ты злишься на меня. Я тебе ничего плохого не сделала.
Она повернулась и посмотрела на него в упор — в его светлые, настороженные глаза, в которых застыло что-то дикое и одновременно такое знакомое, будто она видела этот взгляд тысячу раз. В зеркале.
Джек слушал её, и его лицо постепенно теряло ту каменную неподвижность, с которой он встретил её слова. Он опустил взгляд на корзинку, затем на свои ладони, и вдруг горько усмехнулся.
— Я не говорю, что Осберт плохой человек, — произнес он тише, и теперь в его голосе не было колючек. — Я знаю, что он хочет помочь. Я знаю, что он считает это своим долгом перед Адамом. Но я не могу… не хочу просто сидеть у него на шее, как комнатная собачонка, которую кормят из жалости. Лес дает мне всё, что нужно.
Он замолчал, подбирая слова, и Этельфледа увидела, как в его глазах снова мелькнула та самая тень страха, которую он так тщательно скрывал.
— Но дело не только в моей гордости, — продолжил он, и его голос стал почти шепотом. — Гарольд… он не такой, как Осберт. В нем нет этой мягкости. Если он узнает, кто я такой на самом деле… Если он прознает, что Осберт прячет в лесу наследника Адама и тайно помогает мне…
Джек резко подался вперед, заглядывая ей в глаза.
— Это будет конец для всех. Гарольд найдет повод, он превратит это в предательство. Начнется новая вражда, новая война за земли и влияние. Я слышал их разговор, Фледа. Давно, еще когда Адам был жив. Они сидели у фальшивой могилы Адама и спорили до хрипоты. Осберт умолял Адама вернуться в Эшфорд, предлагал защиту, титулы, безопасную жизнь за стенами. Но Адам отказывал. Каждый раз он говорил одно и то же.
"Если я вернусь, Гарольд увидит в этом угрозу. Он не потерпит живого напоминания о прошлом. Мое возвращение это зов к войне, а я хочу мира для этих земель".
Джек посмотрел на свои грязные, огрубевшие руки.
— Вот почему я злюсь. Не на тебя. А на то, что ты, сама того не ведая, тянешь за эту ниточку, которая может оборвать жизни всех, кого ты любишь. Ты принесла корзинку, — он кивнул на подношение Осберта, — но ты принесла и риск, который я боюсь принимать. Я не хочу чтобы Осберта что-то связывало со мной, пока я мал. Я вырасту и найду способ сам противостоять трудностям, сейчас у него много проблем и без меня. Он стал часто приходить на могилу, значит ему тяжело, я видел его и Году, она тоже частый гость у могилы Адама.
Этельфледа слушала, не перебивая. Когда он замолчал, она коротко хмыкнула — без насмешки, скорее принимая что-то для себя.
Она посмотрела на свои руки, лежавшие на коленях. Пальцы были испачканы в земле и зелёном соке какой-то травы — когда успела, не заметила.
— Ты разговариваешь с дочерью Гарольда, — сказала она спокойно. — Того самого человека, с которым ты не хочешь столкнуться.
Она подняла взгляд, но смотрела не на него — мимо, на трещинки в коре старой ели, что темнела неподалёку.
— Можешь не лгать, что не знал, кто я, в нашу первую встречу. Адам похоронен на самой границе Уэллсбери. Ты бывал там. Ты знаешь, чьи земли начинаются сразу за могилой.
Голос её звучал ровно, но внутри, под рёбрами, неприятно стучало сердце. Она не показывала этого.
— Ты проник в дом мимо стражников и оставил дрозда в моей комнате, — добавила она так же буднично, чувствуя как деревянный птах колит грудь. — Не простой мальчишка из леса так умеет. И не простой мальчишка выходит к дочери Гарольда, зная, кто её отец.
Она перевела дыхание. Слова Джека о войне, о страхе, о Гарольде — всё это легло куда-то глубоко, в тот тайник, где она хранила то, о чём нельзя было говорить вслух.
— Ты боишься войны, — сказала она тише. — Но отец боится её не меньше. Он тщательно подбирает слова в присутствии дяди Осберта, когда речь заходит о дяде Адаме. Я видела. Я вообще много чего вижу.
Она помолчала, давая этим словам осесть в сыром лесном воздухе.
— В любом случае, — Этельфледа вдруг поднялась, отряхнула подол. Движения её были резкими, будто она приняла решение. — Дядя Осберт обещал, что прекратит твои поиски. Но единственное условие, на котором он согласился, — она посмотрела на корзинку, стоящую у ног Джека, — что ты будешь брать его помощь. Размером в эту несчастную корзинку.
Она отошла на шаг, прислонилась спиной к шершавому стволу. Стоять было легче, чем сидеть рядом, плечом к плечу. Со стороны можно было подумать, что она просто отдыхает, прислонившись к дереву. Но Этельфледа знала: ей нужно расстояние. Чтобы думать. Чтобы не чувствовать того, что этот мальчик, сам того не ведая, заставлял её чувствовать.
— Он не будет заставлять тебя переезжать в Эшфорд, — добавила она, глядя куда-то в сторону. — И не будет следить за мной, когда я иду к тебе. Я спросила. Он поклялся.
Она перевела взгляд на Джека — прямо, открыто, как умела только она.
— Теперь дело за тобой.
Джек некоторое время сидел неподвижно, оглушенный её прямотой. Он смотрел на свои ладони, потом на корзинку, и его плечи наконец расслабились. Тот защитный панцирь, который он наращивал годами, дал трещину.
— Я сам не понял, как заговорил с тобой, — признался он, и голос его звучал почти застенчиво. — Мне... мне просто очень хотелось поговорить. Тишина здесь хорошая, но иногда она начинает давить на уши.
Он поднял на неё взгляд, и в нем больше не было настороженности.
— У тебя другие глаза, Фледа. В них нет той злобы или жажды власти, которую я видел у Гарольда. Ты совсем не похожа на него. Я видел Гарольда всего один раз, он выезжал на охоту. Его взгляд был тяжелым, он смотрел на лес так, будто хотел его покорить, а не понять.
Джек замялся, покусывая губу, а потом тихо добавил.
— И дрозда... дрозда оставил не я. Я вообще не покидаю лес, только зимой было время, когда мы с Адамом были в Эшфорде. Там, за деревьями, слишком шумно, слишком много запахов дыма и людей. Здесь мне спокойнее. Я привык к этой тишине.
Джек медленно, почти неуверенно, протянул руку и взял корзинку. Он прижал её к себе, словно этот простой предмет был залогом мира, который он так боялся потерять. Затем он снова посмотрел на Этельфледу, и на его лице впервые за всё время появилась слабая, мимолётная улыбка.
— Спасибо тебе, — сказал он искренне. — Спасибо за то, что ты честна со мной. Это... это дороже любой еды в этой корзинке.
Он замолчал, подбирая слова, которые явно давались ему с трудом. Мальчик, привыкший к одиночеству, пытался выразить то, чего никогда раньше не чувствовал.
— Я бы хотел... — он запнулся, покраснев. — Я бы хотел с тобой дружить. Если ты, конечно, не побоишься приходить.
Он стоял перед ней, худой, растрепанный, с корзинкой в руках, и в этот момент он был просто ребенком, которому было очень одиноко.
— В таком случае... — сказала Этельфледа, не меняя выражения лица.
Она зацепилась взглядом за ветки, лежавшие чуть поодаль — две сухие, прямые, длиной с локоть. Легким движением подхватила их, примерилась, взвесила на ладони. Одна была потяжелее, с сучком на конце, вторая — гладкая, удобная.
Прядь тёмных волос упала на лицо. Этельфледа, не отводя взгляда от Джека, зажала её между губой и носом, соорудив себе смешные, топорщащиеся усы. Глаза её при этом оставались серьёзными, но в уголках уже пряталась искорка.
Она протянула ему вторую палку — ту, что с сучком.
— Был северянин Сигурд, — начала она, и голос её вдруг стал ниже, раскатистее, будто она и вправду превратилась в того самого Сигурда. — Роскошные усищи. — Она пальцем указала на свои волосы, приклеенные над губой. — И был у Сигурда брат Рагнар.
Она рыкнула, смешно и грозно, как маленький медвежонок, особенно выделяя букву «р» в северных именах. Получилось «Р-р-рагнар».
— Считал Сигурд, что удача его в усах. И отращивал их с зелёных лет.
Этельфледа выпрямилась, задрала подбородок, изображая важного северянина. Палку-меч она держала остриём вверх, как заправский воин.
— Старел Сигурд, усы седели, да были уже до земли.
Она согнулась, изображая старца, и палкой описала круг у своих ног, показывая длину невидимых усов. Потом снова распрямилась и пошла по кругу, высоко поднимая колени и смешно переваливаясь с ноги на ногу — ну чистая цапля, только что не хлопала крыльями.
— Он стал бравым воином, уважаемым у северян! — объявила она, и в голосе её звучала гордость за этого Сигурда.
Она приблизилась к Джеку и слегка толкнула своей палкой его палку — раз, другой. Приглашение к бою. Вызов.
— Ульфхедин! Ульфхедин! — закричала она вдруг тонким, восторженным голосом, будто целая толпа славила её героя. — Кричали ему, когда он возвращался с английских земель! С кораблём, полным золота католиков!
Она сделала круг почёта, размахивая палкой, и вдруг замерла, лицо её стало хитрым, заговорщицким.
— И завидовал Рагнар чёрной завистью.
Этельфледа подалась вперёд, к Джеку, и понизила голос до шёпота:
— Решил он как-то ночью усы Сигурда отрезать. Напился от волнения так, что ноги едва держали, да и остриг усы.
Она резко выдохнула и разжала губы. Прядь волос упала, повисла бессильно вдоль щеки.
— Положил он усы на бочонок, спрятал. — Она сделала вид, что аккуратно укладывает что-то невидимое. — Утром Сигурд обнаружил пропажу.
Этельфледа провела ладонью по коже над губой — там, где только что красовались «усы». Лицо её изобразило ужас, потом гнев, потом отчаяние. Она заметалась по поляне, заглядывая под кусты, за поваленный ствол, разводя руками.
— Долго кричал, да всё верх дном перевернул! — Она закатила глаза, показывая, как именно Сигурд переворачивал всё вверх дном. — Сунулся Рагнар, чтоб усы найти, а птица их в гнездо унесла!
Этельфледа подняла голову, приставила ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в невидимое гнездо высоко на дереве.
— Так и искал Рагнар счастливые яйца всю весну!
Она изобразила, как кто-то карабкается на дерево, шарит по веткам, заглядывает в воображаемые гнёзда. Потом спрыгнула на землю, отряхнула руки и вдруг резко развернулась к Джеку.
Глаза её горели. Она направила остриё палки прямо в него.
— Сдавайся, чертов Рагнар! — прорычала она голосом Сигурда — низким, страшным, но в то же время таким смешным, что невозможно было не улыбнуться. — Ты сбрил мои усы!
Она стояла перед ним, раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами, в платье, перепачканном мхом и землёй, с палкой наперевес — и в этот момент в ней не было ни капли от той холодной, спокойной девочки, которая только что говорила о войне и предательстве.
Была просто Фледа. Живая, смешная, настоящая.
Секунду он смотрел на неё с широко открытыми глазами, а потом плотина прорвалась. Он начал хохотать, сначала тихо, в кулак, а потом в голос, до колик, почти роняя доверенную ему палку-меч. Вид серьезной дочери Гарольда и рычанием северного воина был самым нелепым и чудесным зрелищем, которое он видел в своей жизни.
Они носились вокруг поваленного дерева, сражаясь на невидимых мечах, пока дыхание не стало обжигать горло. Когда силы иссякли, они снова повалились на мох. И тогда Этельфледа начала рассказывать.
Она говорила долго. Джек слушал её так, как не слушал даже Адама. Он сидел, обняв колени, и ловил каждое слово. Его поражало, как в этой маленькой голове уживаются легенды о морских конунгах, смешные сплетни из кузницы и тонкие наблюдения за тем, как Клэра расчесывает волосы или как Бьорн точит свой топор. Для него, выросшего в тишине леса, её голос был как журчание ручья, бесконечный, живой и полный красок мира, который он раньше считал враждебным.
Когда солнце достигло зенита, пронзая лесной сумрак золотыми лучами, Этельфледа замолчала. На поляне воцарилась уютная тишина.
Джек медленно поднялся. Он посмотрел на свою ладонь, потом на неё. Его нерешительность исчезла.
— Ты показала мне свой мир, — тихо сказал он. — Теперь я хочу показать тебе свой. Настоящий.
Он протянул ей руку. Его пальцы всё ещё были испачканы соком ягод и лесной землей, но в этом жесте было столько безоговорочного доверия, что Этельфледа не колебалась ни секунды. Она вложила свою ладонь в его руку.
— Пойдём, — шепнул он. — Я покажу тебе, свое любимое место.
И они двинулись в путь. Джек вел её как гостью своего тайного королевства. Он помогал ей переступать через змеящиеся корни, придерживал колючие ветви и показывал то, чего обычный человек никогда бы не заметил, крошечные гнезда птиц, скрытые ветвями, тропы, протоптанные зверьми, и камни, которые всегда оставались теплыми, даже в самый пасмурный день.
Фледа шла за ним, полностью доверившись его чутью. Она чувствовала, что эта ниточка, о которой говорил Осберт, наконец-то завязалась в крепкий узел. Здесь, в глубине чащи, за границами всех карт и владений, они были просто двумя детьми, открывающими мир, в котором не было места ни войнам, ни титулам, ни старым обидам. Только шелест листвы и ритм их общих шагов по мягкому мху.
Этельфледа не затрагивала болезненных для Джека тем. Она чувствовала это нутром — то, о чём можно спрашивать, а что лучше оставить в покое, пока он сам не захочет рассказать. Поэтому её вопросы были о настоящем. О том, что здесь и сейчас.
— Умеешь охотиться на зайцев? — спросила она, перешагивая через корягу.
— А медведей видел? Они правда такие страшные, как о них говорят?
— Как ты от кабана убегаешь? Они же быстрые.
— А зимой… зимой как тут? Не холодно? Не страшно одному?
Она шла позади него, ступая след в след, и смотрела на его спину. Худую, но прямую. Выправленную так, будто не лес его воспитал, а суровый воин с детства гонял по плацу. В каждом движении чувствовалась та особенная, звериная грация, какой не бывает у детей, выросших в тесноте деревенских домов. Словно сам древний лесной дух поселился в этом мальчике и теперь проживал человеческую жизнь, глядя на мир глазами Джека.
Она разглядывала его затылок, острые лопатки, проступающие сквозь грубую ткань рубахи, и думала о том, сколько же в нём всего намешано. Сирота. Приёмыш. Лесной отшельник. И при этом — наследник Адама, человек, за которым охотится её отец, даже не зная об этом.
— Ты сказал, что продаёшь рыбу в пригороде, — вдруг произнесла она, когда они остановились, чтобы Джек мог раздвинуть перед ней особо колючие ветки шиповника. — А пробовал продавать фигурки?
Она пригнулась, проходя под его рукой, и продолжила, не дожидаясь ответа:
— У тебя явно талант. Дрозд выглядит почти как настоящий. Тонкая работа. Не то что наши деревенские мастера — те только ложки да миски и умеют строгать.
Она помолчала, обводя взглядом стволы вековых сосен, уходящие куда-то в самое небо.
— Или корзины плести, — добавила она задумчиво. — Из ивовых прутьев. На ярмарке такие ценятся, если с умом сделать. Особенно если внутрь что-то хитрое вплести — узор какой или зверя лесного. Люди платят за красоту, Джек. Не только за еду.
Она снова посмотрела на его спину, на то, как он уверенно ведёт её сквозь чащу, не сомневаясь ни на миг.
— Ты тут всё знаешь, — сказала она тихо. — Каждую тропу, каждое дерево. Это богатство, которое никто у тебя не отнимет. Но иногда им можно делиться. Не лесом — лесом нельзя. А тем, что ты умеешь делать руками. Это безопасно. Это никого не приведёт сюда.
Она запнулась, понимая, что говорит слишком много. Но слова лились сами, как вода сквозь пальцы.
— Я просто подумала… если ты будешь что-то продавать — не рыбу, а вот такое, красивое, — люди будут ждать тебя. Не охотиться, а покупать. И не будут спрашивать, откуда ты. Просто будут радоваться, что ты пришёл.
Она прикусила губу. Хватит. Нельзя быть такой навязчивой.
— Впрочем, ты лучше знаешь, — закончила она почти шёпотом. — Ты тут живёшь. А я так… просто думаю вслух.
Джек остановился и обернулся к ней. В его взгляде была задумчивость, вызванная её словами. Он посмотрел на свои ладони, привыкшие к грубой работе, разделке рыбы и плетению сетей, и представил в них тонкий резец или гибкий ивовый прут.
— Я никогда не пробовал продавать то, что делаю для души, — признался он. — Думал, это никому не нужно. Кому нужен деревянный зверь, если его нельзя съесть?
Он сделал шаг ближе и добавил тише, с какой-то особенной теплотой в голосе.
— И говори всё, что на уме. Не молчи. Мне нравится тебя слушать. Ты видишь мир так, как я никогда не пробовал.
Джеку на мгновение захотелось рассказать ей всё. Рассказать об Эльфрике, о том, что он не один, что в глубине леса есть хижина и старший брат, который учит его быть невидимым. Слово "Эльфрик" уже почти сорвалось с его губ, но он вовремя прикусил язык. Он понимал, ещё рано.
— Пойдём, — сказал он, меняя тему. — Тут рядом есть одно место.
Он вывел её из-под тяжелого полога вековых сосен на небольшую, залитую солнцем опушку. Трава стояла по пояс, а среди изумрудных стеблей алыми искрами горела лесная земляника.
Джек опустился на колени прямо в гущу ягод. Его пальцы двигались быстро и ловко, он выбирал самые крупные, почти черные от спелости бусины. Собрав полную пригоршню, он подошел к Этельфледе и протянул ей раскрытую ладонь.
— Попробуй, — улыбнулся он. — Лес накопил в них всё тепло за весну. На ярмарке такую не купишь, она вянет раньше, чем её успевают донести до ворот.
Этельфледа взяла несколько ягод. Они были крошечными, теплыми от солнца и пахли так густо, что закружилась голова. Когда первая ягода лопнула на языке, она зажмурилась от взрыва сладости и терпкой лесной свежести.
— Вкусно… — выдохнула она, глядя, как Джек тоже ест, наконец-то выглядя как обычный счастливый мальчишка.
Насладившись вкусом ягод, Джек внезапно стал серьезным. Он посмотрел в сторону леса, словно прислушиваясь к чему-то, чего Этельфледа еще не слышала.
— Фледа, — тихо начал он, — передай Осберту... скажи ему, чтобы он не переживал за меня так сильно. Я не один. У меня есть брат. Он старше, он многому меня научил и он всегда присматривает за мной.
Этельфледа удивленно приподняла брови. Брат? Значит, всё это время в лесу скрывался кто-то еще, кто-то более опытный и опасный. Она хотела расспросить подробнее, но в этот момент тишину опушки прорезал мягкий, бархатистый голос с легкой хрипотцой.
— Джек! Пора. Дела ждать не станут.
У самого края опушки, под сенью раскидистого дуба, стоял юноша. Он словно был соткан из теней и солнечных бликов, высокий, стройный, в одежде цвета влажного мха. Его серые глаза, похожие на предгрозовое небо, смотрели на Этельфледу без злобы, но с тем самым ленивым пониманием, которое заставило девочку поежиться. Это был Эльфрик. Он не выходил на свет, оставаясь частью лесного полумрака, и в его позе читалось спокойствие.
Джек вздрогнул и кивнул брату.
— Мне пора, — быстро сказал он, обращаясь к Фледе. — Но я провожу тебя до края. Здесь легко сбиться с пути, если не знать, куда идти.
Он повел её обратно, но теперь они шли быстрее. Эльфрик бесшумно скользил где-то параллельно им, не обнаруживая себя, но Этельфледа кожей чувствовала его присутствие. Это был молчаливый защитник Джека, его тень и его опора.
Когда впереди забрезжили просветы вырубок и донесся далекий лай собак Уэллсбери, Джек остановился у старой сосны. Дальше начинались земли её отца.
— Здесь мы разойдемся, Роза, — сказал он, неосознанно назвав её именем цветка, так подходящим к её характеру. — Спасибо за истории. И за корзинку.
Он на мгновение задержал её взгляд своими светлыми, теперь уже совсем дружескими глазами, а затем развернулся и исчез в чаще так же внезапно, как и в их первую встречу. Этельфледа осталась одна на границе двух миров.
Поправив ремешок в волосах, она решительно зашагала к деревне, готовясь встретить вопросы Осберта и тяжелый взгляд отца.
Джек проводил взглядом тонкую фигурку Этельфледы, пока та окончательно не скрылась за первыми деревенскими плетнями. Только когда последний звук её шагов затих, он глубоко выдохнул и обернулся.
Эльфрик всё так же стоял в тени, прислонившись спиной к стволу векового дуба. Его лицо, обычно скучающе, сейчас хранило печать мягкой, снисходительной усмешки.
Джек подошёл к нему уставший после долгого и полного событий дня. Он остановился рядом, чувствуя исходящее от Эльфрика спокойствие и запах родного дома, кострового дыма, сушёных трав и речной воды.
— Долго ты за нами следил? — буркнул Джек, стараясь скрыть смущение.
Эльфрик ничего не ответил. Он лишь молча оттолкнулся от дерева и, протянув руку, крепко и по-доброму растрепал и без того спутанные волосы брата. Этот простой жест сказал больше любых слов:
"Я всё видел, я был рядом, ты в безопасности".
Джек на мгновение прикрыл глаза, принимая эту грубоватую ласку, и вся тяжесть ответственности, будто на миг стала легче.
— Пойдём, воин, — негромко проговорил Эльфрик. — Ужин сам себя не зажарит. А завтра... завтра расскажешь, что это за "счастливые яйца" Рагнара, над которыми ты так хохотал, что перепугал всех белок в округе.
Он развернулся и легко, пружинисто зашагал вглубь чащи. Лес снова смыкался за их спинами, верный и молчаливый, храня секрет братьев.
