Над пропастью сгорает солнце

Этельфледа вышла из леса, когда солнце уже уходило в закат. Сначала она шла быстро, почти бежала, но чем ближе становились знакомые крыши, тем сильнее замедляла шаг. Платье её было испачкано мхом и землёй, в волосах запутались сухие травинки, а в кармане позвякивали гладкие камушки — те, что Джек показал ей у ручья, сказав, что они «особенные, певучие». У колодца её перехватил Бьорн. Он стоял там, будто специально ждал, прислонившись плечом к срубу. Увидев её, воин выпрямился, и лицо его, обычно суровое, но незлое, сейчас было хмурым. — Этельфледа, — окликнул он. Голос звучал строго, без обычной ворчливой мягкости. Она остановилась. Подняла на него глаза — спокойные, тёмные, в которых ничего нельзя было прочесть. — Где ты была? — спросил Бьорн, подходя ближе. Он смотрел на её платье, на спутанные волосы, и брови его сходились к переносице. — С самого утра тебя нет. Госпожа Альда уже два раза спрашивала. Этельфледа помолчала мгновение, потом ответила ровно: — Гуляла. — Гуляла, — повторил Бьорн с тяжёлым вздохом. — В лесу. Одна. — Да. Она не отводила взгляда. Бьорн смотрел на неё долго, испытующе, но Этельфледа выдерживала его взгляд с тем особым, спокойным достоинством, которое всегда ставило взрослых в тупик. — Господин Осберт уехал, — сказал наконец Бьорн. — Все уехали. Ещё до полудня. Срочно вызвали, гонец прискакал. Он забрал и Году, и Клэру. Просил передать тебе… — он запнулся, вспоминая, — что ты молодец. Этельфледа моргнула. Впервые за весь разговор что-то дрогнуло в её лице — тень, быстро скользнувшая и исчезнувшая. — Все? — переспросила она тихо. — И Клэра? — И Клэра, — подтвердил Бьорн. — Погостили и будет. У них там свои дела. Она опустила глаза. Она не успела попрощаться. Не увидела Году, не обняла Клэру, не сказала Осберту, что всё получилось, что Джек взял корзинку, что он… — Пойдём, — Бьорн тронул её за плечо. — Отец тебя дожидается. Он повёл её к длинному дому, и Этельфледа послушно пошла рядом, переставляя ноги, которые вдруг стали будто чужими. Мысли путались: Джек, его улыбка, их битва на палках, певучие камни в кармане — и пустота там, где должны быть Клэра и Года. Они уехали. Даже не обнявшись. На крыльце Бьорн остановился, пропуская её вперёд. — Иди, — сказал он тише, строгость в его голосе сменилась чем-то похожим на предостережение. — Только… он не в духе. Ты это… не дерзи. Этельфледа кивнула и шагнула внутрь. В длинном доме было сумрачно после яркого солнца. Она моргнула, привыкая к полумраку, и сразу увидела его. Гарольд сидел в своём кресле у очага. Огонь почти погас, только угли тлели, и в их красноватом свете лицо отца казалось чужим. Он не пил, не ел, не разговаривал со слугами — просто сидел, сцепив руки на коленях, и смотрел перед собой. Увидев дочь, он поднял голову. Взгляд его был тяжёлым. Гарольд поднялся с кресла и медленно, вразвалочку, подошёл к дочери. Он двигался не спеша, но в каждом его шаге чувствовалась тяжёлая, давящая сила. Остановился в двух шагах, загородив собой свет из единственного окна. — Ну, — сказал он, и голос его был обманчиво спокоен, даже ласков. — Рассказывай, дочка. Где гуляла? Этельфледа подняла на него глаза. — В лесу, — ответила она. — Я часто гуляю в лесу. — Часто, — повторил Гарольд. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Я что-то не замечал, чтоб ты так часто пропадала с утра до вечера. Одна, без спросу, без провожатых. — Ты никогда не спрашивал, где я гуляю, — тихо сказала Этельфледа. — И не замечал, когда я ухожу. Гарольд дёрнул щекой. В углу у двери Бьорн тихонько кашлянул, напоминая о себе, но не вмешивался. — Значит, я плохой отец, — протянул Гарольд со сталью в голосе. — Не замечаю. А ты, значит, пользуешься. Так где была? С кем? — Одна. Гуляла. — Врёшь, — сказал Гарольд тихо и веско. Он наклонился, заглядывая ей в лицо. — Я чую ложь, Этельфледа. С кем ты была? Она молчала. Смотрела на него в упор, и в её глазах не было страха. Только эта проклятая пустота, которая бесила его больше, чем любой крик или слёзы. Гарольд выпрямился. Не сводя с неё взгляда, бросил через плечо: — Бьорн. — Я здесь, — отозвался воин. — Сходи к Вагде. Вдове лесника. Приведи её сюда. Живо. Бьорн помедлил мгновение, глядя на девочку, потом развернулся и вышел. Дверь тяжело хлопнула. Этельфледа вздрогнула — чуть-чуть, самую малость, но Гарольд заметил. Усмехнулся. — Боишься? Бойся. Сейчас узнаешь, почему детям нельзя шляться по лесу. Он отошёл к столу, налил себе воды из кувшина, пил медленно, не оборачиваясь. Этельфледа стояла у двери и ждала. Она знала Вагду. Худая, молчаливая женщина, жившая на краю деревни в покосившейся избе. Муж её был лесником, и сын подрастал, тоже в лес ходил. А потом оба погибли. Год назад, кажется, или чуть больше. В деревне говорили разное, но Этельфледа не вникала — мало ли каких страхов бабы на судах рассказывают. Когда Бьорн вернулся, за ним вошла Вагда. Женщина была в тёмном, залатанном платье, голова покрыта грязным платком. Она остановилась у порога, перебирая узловатыми пальцами край фартука, и смотрела в пол. — Подойди, — велел Гарольд. — Расскажи. Как муж твой погиб. И сын. Вагда подняла глаза. Они были пустыми, выцветшими, как старая трава. — Медведь, господин, — сказала она глухо. — Осенью. Пошли они бортевой мёд собирать, да на медведя наткнулись. Зверь лютый был, шатун, видать, не залёг ещё. Сына он первого задрал, муж кинулся отбивать — и сам лёг. Я нашла их… — голос её дрогнул, но она справилась. — Нашла через три дня. Что осталось. — Где это было? — спросил Гарольд. — В Западной части, господин. Там, где старые дубы. За ручьём. — Далеко от деревни? — Далече. Часа два ходу. Гарольд кивнул, отпуская женщину взглядом. Та поняла, поклонилась и выскользнула за дверь, будто её и не было. Бьорн остался стоять у входа, хмурый, как туча. Гарольд повернулся к дочери. Теперь в его голосе не было ни ласки, ни притворного спокойствия — только холодная, тяжёлая усталость. — Слышала? — спросил он. — Это не байки, Этельфледа. Лес — не игрушка. Там зверьё, там топи, там лихие люди. И ты туда одна шастаешь. Она молчала, глядя куда-то мимо него, в стену. — Осберт, между прочим, тоже обеспокоен, — добавил Гарольд со злорадством. — Перед отъездом говорил со мной. Сказал, что Клэре и Годе строго-настрого запретил одним за околицу выходить. И тебе, значит, тоже запрет. Потому что вы подружки, а подружки должны быть умными. Он шагнул к ней, навис скалой. — Теперь слушай меня, дочка. Отныне — ни шагу дальше деревни. Поняла? Если ещё раз увижу, что ты в лес пошла — запру в клети на хлеб и воду. И не посмотрю, что ты моя кровиночка. Ясно? Этельфледа подняла на него глаза. В них по-прежнему не было страха, но что-то изменилось они потемнели, как омуты. — Ясно, — сказала она тихо. Гарольд смотрел на неё ещё долгую минуту, потом махнул рукой: — Иди. И чтоб я тебя до вечера не видел. Она развернулась и пошла к двери. Бьорн посторонился, пропуская. В дверях она остановилась, не оборачиваясь, и спросила: — А если Осберт пришлёт за мной? Или Года? Тоже нельзя? Гарольд усмехнулся, но усмешка вышла злой, как собачий оскал. — Осберт теперь долго не пришлёт. У него там своих забот полон рот. Этельфледа кивнула и вышла, притворив за собой дверь. В сенях она остановилась, прижалась лбом к прохладной стене. Руки её дрожали — мелко, противно, неудержимо. Она сунула их в нагрудный карман и нащупала птичку. Она сжала её в ладони так сильно, что края впились в кожу. — Ничего, — шепнула она одними губами. — Ничего. Я приду. За дверью глухо ворчал Гарольд, отдавая распоряжения Бьорну. А Этельфледа уже знала, что этот запрет — не конец. Только начало. Вечер в хижине дышал покоем, но для Джека этот покой был иным, гудящим, наполненным голосами эхом прошедшего дня. Он сидел на низком чурбаке у самого входа, где ещё хватало умирающего закатного света. В руках у него был небольшой брусок липы, мягкое, послушное дерево, которое словно само знало, кем хочет стать. Маленький острый резец, выправленный Эльфриком до бритвенной остроты, уверенно снимал тонкую, прозрачную стружку. Слова Розы крутились в голове, как навязчивый мотив свистульки. Он вспомнил, как она приклеила усы из волос и как рычала, изображая северного воина. На губах Джека снова заиграла невольная улыбка. Под лезвием резца из дерева начали проступать очертания. Сначала крутой изгиб спины, затем острые ушки. Это был заяц, замерший перед прыжком, такой же настороженный и быстрый, как сама Роза, когда она впервые вышла к нему на поляну. Джек работал быстро, почти лихорадочно. Рядом на траве уже лежали две заготовки, приземистая, мощная фигурка медведя и крошечная, едва начатая белка. — Слишком много стараешься для "просто деревяшек", — раздался тихий голос за спиной. Эльфрик стоял в дверном проёме, чистя длинный охотничий нож пучком сухой травы. Он наблюдал за братом уже несколько минут. — Она сказала, что на рынке за такое дадут больше, чем за хариуса, — не оборачиваясь, ответил Джек. Эльфрик хмыкнул, присаживаясь рядом на порог. — Девчонка умна. Мудрость часто прячется за детскими косичками. Но помни, мастер привлекает внимание. А внимание для нас – это петля на шее. — Я буду осторожен, — отрезал Джек, делая глубокий надрез, выделяющий лапу зайца. Эльфрик промолчал, глядя на розовеющее над верхушками сосен небо. Он знал то, чего не знал Джек, но видеть брата таким увлечённым, с горящими глазами, а не затравленно озирающимся по сторонам было для него редкой наградой. — Завтра я пойду на дальний рынок, у моста, — сказал Джек, аккуратно зашлифовывая бок деревянного зайца. — Там меня меньше знают. Продам рыбу и... и попробую предложить это. Он поднял фигурку на уровень глаз. Солнечный луч, пробившийся сквозь ветви, позолотил липовое дерево. Заяц казался почти живым, готовым сорваться с ладони и скрыться в зарослях папоротника. В голове снова всплыл образ Розы, стоящей у старой сосны на границе миров. Она назвала его другом. Джек вздохнул, сдувая тонкую древесную пыль с поделки. Сердце всё еще немного ныло от того, как резко они разошлись, но теперь в этом нытье не было безнадёжности. Была цель. — Будем надеяться, — тихо ответил старший брат, убирая нож в ножны. — Будем надеяться, что лес в ней окажется сильнее, чем кровь Гарольда. Джек ничего не ответил. Он взялся за следующий брусок. Впереди была короткая летняя ночь, а завтра большой путь. Он хотел вырезать еще одну фигурку. Маленькую птичку с хохолком. Путь до рынка начался, когда звезды еще не успели погаснуть на западе. Лес в этот час был серым и призрачным, полным росы, которая мгновенно пропитывала штаны и обувь. Эльфрик шел впереди, как всегда, выбирая едва заметные звериные тропы. Джек следовал за ним, прижимая к боку короб. Сегодня груз был странным, поверх привычной влажной травы, под которой покоилась рыба, лежали завернутые в чистую тряпицу деревянные фигурки. Каждый раз, когда короб задевал за куст, Джек вздрагивал, боясь, что тонкие ушки зайца или лапа медведя могут сломаться. — Слишком много шумишь, — не оборачиваясь, бросил Эльфрик. — Иди мягче, на внешнюю сторону стопы. И дыши носом, а не ртом. — Я стараюсь, — буркнул Джек, перепрыгивая через поваленную осину. — Просто... Эльфрик, ты думаешь, они правда купят? Это ведь не хлеб. И не наконечник для копья. Эльфрик остановился у ручья, прислушиваясь к звукам пробуждающейся чащи. Он обернулся, и в утреннем полумраке его лицо казалось высеченным из камня. — На наших землях сейчас неспокойно, Джек. Саксы делят землю с датчанами, а бог с идолами. В такие времена люди либо звереют, либо ищут, за что зацепиться сердцем. Если твои щепки дадут им это, купят. Они вышли к старой дороге, когда небо стало нежно-лиловым. Здесь пришлось быть вдвое осторожнее. Грязь на тракте была перемешана копытами коней и колесами тяжелых телег. В воздухе завис запах гари, где-то неподалеку жгли подлесок под пашню. Миновав заставу, где дремали двое стражников в помятых шлемах, братья наконец увидели мост. Рынок уже просыпался. Кричали петухи в клетках, скрипели возы, и слышался стук молота о наковальню, местный кузнец уже ладил чью-то ось. Джек выбрал место на краю торгового ряда, на расстеленной прямо на пыльной земле рогоже. Рядом, как всегда, он выложил свежих хариусов, прикрыв их влажным папоротником. Но руки его дрожали, когда он разворачивал тряпицу с поделками. Сначала люди проходили мимо, бросая привычные взгляды на улов. Но вот остановилась старая женщина в добротном шерстяном платке. Её взгляд зацепился за зайца. — Ох ты, — выдохнула она, наклоняясь. — Посмотрите-ка, чисто живой. Она осторожно взяла фигурку. Резные вещи обычно были либо суровыми оберегами, либо богатой отделкой церквей. Маленькое, теплое и ненужное для выживания искусство встречалось редко. — Сколько просишь, малец? — спросила она, поглаживая гладкое дерево. — Два пенни, хозяйка. Или три куриных яйца. — Два пенни за щепку? — заворчала она для вида, но потянулась к кошелю. — Ну да ладно, внучке отдам. Уж больно ладный зверь. Как только серебряные монетки звякнули в суне Джека, к нему потянулись и другие. Заяц ушел первым. Следом за ним медведь, которого купил высокий, бородатый воин в кожаном доспехе. Он долго вертел фигурку в огромных пальцах, хмыкая в бороду. — Силен зверюга. Словно сам Тор его в этом полене запер. Забираю. Белка ушла к молодой матери, которая выменяла её на увесистый кусок домашнего сыра в холстине. Джек едва успевал отвечать на вопросы. Люди, привыкшие к тяжелому труду и вечному страху перед неурожаем или набегами, внезапно находили в этих безделушках что-то, чего им не хватало, капельку простого, рукотворного чуда. Рынок уже начал редеть, когда к рогоже подошел последний покупатель. Это был молодой парень, немногим старше самого Джека. Темные волосы были аккуратно подстрижены, а одежда, добротная, из дорогого сукна, выдавала в нем человека не из простых крестьян. Парень остановился и молча уставился на последнюю фигурку, ту самую птичку с хохолком, которую Джек только что хотел спрятать. Не спрашивая разрешения, незнакомец наклонился и взял её в руки. Он долго разглядывал тонкие надрезы на крыльях, ведя подушечкой большого пальца по изгибу хвоста, а затем перевел взгляд на Джека. Глаза у парня были холодными, под этим взглядом Джеку стало неуютно, он невольно выпрямил спину, чувствуя, как внутри просыпается привычная настороженность. — Сколько? — голос незнакомца был негромким, лишенным рыночного азарта. — Два пенни, — ответил Джек, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Или... Парень не дослушал. Он полез в кошель и вытащил тяжелую монету, ярко блеснувшую на солнце. Это был серебряный шиллинг, цена, за которую можно было купить целую корзину отборной рыбы вместе с самой корзиной. Он положил серебро прямо в раскрытую ладонь Джека. — Как тебя зовут? — спросил он, не сводя глаз с лица мальчика. — Джек, — растерянно ответил тот, чувствуя холод металла в руке. — Но... господин, зачем столько? Это слишком много. Здесь хватит на пять таких птиц. — Мне очень понравилась эта вещь, Джек, — ответил он спокойно. — В ней есть то, чего не купишь за обычную медь. Он спрятал птичку в складках своего плаща и, не сказав больше ни слова, развернулся и растворился в толпе так же незаметно, как и появился. Джек стоял, сжимая в кулаке шиллинг. Рано утром, когда небо только начинало светлеть на востоке, превращая тьму в густой, сизый сумрак, Этельфледа выскользнула из своей постели. Она делала всё так же, как в прошлый раз — бесшумно, крадучись, задерживая дыхание у каждой скрипучей половицы. Только теперь в руках у неё была не корзинка, а небольшая котомка из грубой ткани. Туда она сложила всё, что нашла в кладовой: краюху хлеба, два яблока, горсть сушёных ягод, кусок сыра, завёрнутый в чистую тряпицу. В доме было тихо. Охранник у входа спал, привалившись к косяку и тихо посапывая. Этельфледа проскользнула мимо него, стараясь даже дышать через раз, и вынырнула в предрассветный холод. Деревня ещё спала. Даже петухи молчали — слишком рано, слишком темно. Туман стелился по земле, цеплялся за ноги, делал шаги вязкими и тяжёлыми. Этельфледа шла быстро, почти бежала, но каждый куст по сторонам дороги казался ей зловещим стражником, готовым схватить и выдать отцу. Сердце колотилось где-то в горле, котомка била по боку. Лес приближался медленно. Сначала отдельные деревья, потом стена, потом чёрный провал между стволами. Этельфледа перешла на шаг, перевела дух и ступила на тропу. И в этот миг чья-то рука сжала её предплечье. Она не успела даже вскрикнуть — её дёрнули назад, подняли, прижали к твёрдой груди. Котомка с едой упала в траву, содержимое рассыпалось. — Тихо, — раздался над ухом знакомый, хрипловатый шёпот. — Тихо, малая. Не кричи. Бьорн. Он опустил её на землю, но руку не отпустил. — Пусти, — выдохнула Этельфледа и дёрнулась, пытаясь вырваться. — Пусти меня, Бьорн! — Не пущу, — оборвал он. Наклонился, подхватил котомку, собрал обратно яблоки, хлеб, сыр, стряхнул с них траву. — Пойдём. Он потянул её обратно, к деревне. Этельфледа упиралась, вцепилась свободной рукой в его запястье, пытаясь разжать пальцы, но они были как железные. — Пусти! Ты не понимаешь! Мне надо! — Тише, — повторил Бьорн, не сбавляя шага. — Разбудишь всех. — Тогда отпусти! Бьорн остановился. Резко развернулся, присел перед ней на корточки, заглянул в лицо. Глаза его были твёрдыми, но в голосе вдруг прорезалась та самая ворчливая мягкость, которую она знала всегда. — Прости, юная госпожа, — сказал он тихо. — Если я тебя отпущу, не сносить мне головы. Этельфледа замерла, глядя на него во все глаза. Бьорн тяжело вздохнул, провёл свободной рукой по лицу. — Гарольд велел следить за тобой. Он знал, что ты попытаешься снова уйти в лес. И если я тебя сейчас отпущу, он узнает. И накажет тебя. Что он там обещал? Клетку? Он помолчал, давая словам осесть в сыром утреннем воздухе. — А так, — продолжил он тише, — мы можем сохранить всё в тайне. Я отведу тебя обратно в комнату, ты ляжешь и продолжишь спать. Никто ничего не узнает. Даже то, что ты уже вставала. Этельфледа смотрела на него. В её тёмных глазах, обычно таких спокойных, сейчас плескалось что-то, похожее на отчаяние. Но она не плакала — она вообще никогда не плакала при чужих. — Я должна была… — начала она и запнулась. — Ничего ты не должна, — перебил Бьорн. — Лес стоял тут ещё тогда, когда я в твоих годах был. Так что подождёт, пока ты взрослой не станешь. А если не подождёт — значит, не больно-то и надо было. Он не знал, о чём говорит. Для него это был просто лес — опасный, дикий, полный зверей и трясин. Он не знал про Джека. И Этельфледа не могла ему рассказать. Она стояла, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Котомка с едой висела на локте Бьорна, и оттуда вкусно пахло хлебом. Где-то там, в лесу, мальчик с глазами-океанами ждал её. Думал, наверное, что она обманула. Что не пришла. — Хорошо, — сказала она наконец. Голос её был ровным, но Бьорн, знавший её с пелёнок, услышал в этом «хорошо» что-то, отчего у него заныло сердце. — Я вернусь. Бьорн кивнул, подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила — и понёс обратно к дому. Этельфледа не сопротивлялась. Только прижалась лбом к его плечу и закрыла глаза. В котомке глухо стукнулись друг о друга яблоки. Лес за спиной молчал, тёмный и непроницаемый. Джек сидел на поваленном стволе старой сосны, на той самой границе, где заканчивался лес и начинались выкошенные луга Уэллсбери. В руках у него была маленькая собака. Он вырезал её вчера вечером, уже после рынка, вложив в работу всю ту радость, которую принес ему серебряный шиллинг незнакомца. Он хотел подарить Розе собаку. Хотел рассказать, что она была права, люди действительно платят за красоту. Он представлял, как она снова закинет голову, засмеется и, возможно, придумает новую историю. Но Роза не пришла. Сначала он думал, что она просто запоздала. Утренняя роса успела высохнуть, птичий гомон сменился ленивым дневным пересвистом, а тропинка со стороны деревни оставалась пустой. Джек то и дело вскакивал, вглядываясь в просветы между кустами, принимая каждый шорох за шелест её платья. — Ты зря тратишь время, — раздался тихий голос сверху. Эльфрик сидел на толстой ветке дуба парой саженей выше. Он не спускался, оставаясь невидимым для случайного взгляда со стороны полей. — Она обещала, — упрямо ответил Джек, не оборачиваясь. — Она дочь Гарольда, Джек. У неё есть стены, засовы и отец, который не жалует лесных бродяг. Возможно, её просто не выпустили. — Она бы нашла способ. Она не из тех, кто просто сдается. Эльфрик спрыгнул вниз, приземлившись бесшумно, как кот. Он подошел к брату и положил руку ему на плечо. — Лес учит терпению, малый. Иногда ждать это всё, что нам остается. Посмотри туда. Он указал на деревню. Там, вдалеке, у самого частокола, прохаживались вооруженные люди. Это не были обычные крестьяне. Доспехи поблескивали на солнце слишком ярко. — В Уэллсбери что-то происходит, — тихо сказал Эльфрик. — Стражи стало больше. Гарольд затянул петлю. Если ты сейчас выйдешь на открытое место, ты подставишь и себя, и её. Джек снова посмотрел на пустую тропинку. Чувство разочарования, горькое, как сосновая смола, заполняло грудь. Он представил Розу в сумрачном длинном доме, под тяжелым взглядом отца, и его злость на её отсутствие сменилась тревогой. — Я подожду еще немного, — шепнул он. — Мы уходим через час, — отрезал Эльфрик. — Нам нужно проверить силки и подготовиться к завтрашнему переходу. Лето не вечно, Джек. Джек сжал деревянную собаку в кулаке так, что костяшки побелели. Тишина леса, которая всегда была его союзником, теперь казалась глухой стеной, отделявшей его от чего-то важного. Тревога за Розу жгла изнутри сильнее, чем обида. Он обернулся к брату. Эльфрик уже собирался уходить, его фигура начала растворяться в зеленом сумраке подлеска. — Эльфрик, стой! — Джек сделал шаг вперед. — Ты должен пойти туда. В деревню. Ты сможешь, ты знаешь Уэллсбери лучше, чем я. Найди её. Узнай, что случилось. В деревне слишком много стражи. Эльфрик молчал, изучая лицо брата. Он видел в глазах Джека не просто детскую прихоть, а ту самую решимость, которая когда-то заставляла Адама, идти против всех. — Она дочь твоего врага, Джек, — тихо напомнил Эльфрик. — Каждый шаг в ту сторону это риск нашей тайне. — Она не враг! — сорвался на шепот Джек. — Я не смогу просто сидеть в хижине и ждать, пока мысли съедят мою голову. Эльфрик тяжело вздохнул и посмотрел на заходящее солнце. Он понимал, что если не пойдет он, Джек рано или поздно сорвется сам и наделает глупостей. — Жди меня у ручья. К западу от мшистого оврага, — скомандовал Эльфрик, проверяя, плотно ли сидит нож в ножнах. — И не смей высовываться на опушку. Если я не вернусь к первым звездам, уходи вглубь леса и не оборачивайся. Понял? Джек кивнул, чувствуя, как комок в горле мешает дышать. — Понял. Спасибо. Эльфрик не ответил. Он натянул капюшон своего плаща цвета мокрой коры и, не издав ни единого звука, скользнул в сторону деревни. Джек остался один. Он подошел к старой сосне и аккуратно спрятал деревянную собаку в дупло, прикрыв её куском коры. — Подожди еще немного, Роза, — прошептал он. Этельфледа стояла у колодца, лениво перебирая в пальцах гладкие камушки. Один за другим они падали в тёмную воду, и каждый раз где-то глубоко раздавался тихий всплеск. Она считала круги, расходящиеся по поверхности, но мысли её были далеко — там, за околицей, за первыми деревьями, в зелёной глубине, с новым другом. Отец удвоил стражу, Бьорн теперь спал не в своей каморке, а в сенях, у самого выхода. Она была пленницей в собственном доме. Камушек плюхнулся в воду. Ещё один круг. — Фледа! Фледа, смотри! Матильда подбежала к ней, сияющая, сжимая в кулачке что-то невидимое. Маленькие пальцы разжались — на ладошке сидел большой зелёный жук, перебирая лапками и смешно шевеля усами. — Видишь? Видишь, какой! Я его на крапиве нашла, он сначала убегал, а я его поймала! Правда, красивый? Этельфледа улыбнулась — по-настоящему, тепло, как умела только с сестрой. Присела на корточки рядом, заглянула в раскрытую ладошку. Жук замер, притворяясь мёртвым, и Матильда захихикала. — Он притворяется! Думает, что мы не видим, а мы видим! — Он просто боится, — тихо сказала Этельфледа. — Маленький, в чужой руке. Страшно. — А мы его не обидим, — уверенно заявила Матильда. — Мы просто посмотрим и отпустим. Да? — Да. Матильда снова уставилась на жука, что-то шепча ему, уговаривая не бояться. Этельфледа смотрела на сестру и чувствовала, как внутри разливается тепло. Хоть кто-то радовал её в этом доме по-настоящему. — Здравствуй, дитя. Голос раздался совсем рядом, тихий медленный и древний. Этельфледа вздрогнула и подняла голову. Рядом стоял старик. Он появился будто из ниоткуда — только что не было, и вот уже стоит, опираясь на сучковатый посох. Одежда на нём была странная, не крестьянская и не господская — длинный плащ, капюшон отброшен на спину, открывая лицо, изрезанное глубокими морщинами. Но глаза… Этельфледа смотрела в эти глаза и не могла отвести взгляд. Чуть навыкате, с хитринкой. Она уже видела такие глаза. Совсем недавно. В лесу. У Эльфрика. — Вижу, мысли твои о лесе, — продолжал старик, и голос его струился мягко, как лесной ручей. — Да заперли тебя, как птицу в клетку. Он улыбнулся, морщины на его лице собрались в добрый, лучистый узор. — Не грусти, дитя. Скушай яблочко. И сестричке дай. Из складок плаща появилось яблоко — румяное, налитое, будто только что с ветки. Потом второе. Старик протянул их Этельфледе, его коричневые от загара руки в трещинках и мозолях, были сильными, совсем не стариковскими. — Не бойся за того, о ком боишься, — сказал он тихо, одними губами, чтобы Матильда не слышала. — Он понимает. Знает, что отец твой осерчал. Ждёт. Этельфледа смотрела на него, заворожённая. Глаза — точно такие же, как у Эльфрика. Но лицо… лицо было старым, очень старым, будто этому человеку сто лет, будто он видел рождение этого леса и умрёт только вместе с ним. — Вы… — начала она, но не знала, что спросить. Старик только улыбнулся и положил яблоки ей в ладони. Его пальцы коснулись её руки — тёплые, сухие, живые. — Кушайте, девочки. Бог в помощь. В этот момент дверь длинного дома распахнулась. На крыльцо вышел Гарольд. Он потянулся, разминая спину после душной ночи, и привычным хозяйским взглядом обвёл свои владения. Утро было тихим, ясным, обещало жаркий день. И тут он увидел. У колодца, присев на корточки рядом с его дочерьми, стоял человек. Темные волосы, сухощавая фигура, знакомая до боли осанка. А когда человек повернул голову и Гарольд увидел его лицо, у него остановилось сердце. Адам. Живой. Здоровый. Такой, каким он запомнил его в последний раз перед ссорой — сухой, подтянутый, с хитрыми, чуть насмешливыми глазами. Он стоял над Фледой, гладил её тёмные косички, и на губах его играла та самая улыбка, которая всегда бесила Гарольда больше всего. — Невозможно … — выдохнул Гарольд и моргнул, но Адам не исчез. Он рванул с места, как обезумевший бык. Топот его сапог грохотал по земле, руки сжались в кулаки, лицо перекосилось яростью. Ему было плевать, испугаются ли девочки, плевать на приличия, плевать на всё. Он видел только одно — Адам, которого он изгнал, которого ненавидел, стоял у его колодца и трогал его дочь. — Пошёл прочь! Он схватил старика за грудки с такой силой, что того приподняло над землёй. Рванул в сторону колодца, прижал к срубу, занося кулак для удара. — Что ты делаешь с моими детьми?! И в тот же миг наваждение растаяло. Гарольд моргнул, часто, сбивчиво. В его руках был не Адам. Старик. Дряхлый, сморщенный, с жидкими седыми волосами и глубокими морщинами. Только глаза — глаза смеялись. — Что же ты делаешь, сынок? — спросил старик спокойно. Голос его не дрожал, не просил пощады. Гарольд ослабил хватку, но не отпустил. Дышал тяжело, с хрипом, будто только что пробежал версту. — Что ты делаешь около моих дочерей? — прорычал он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Я лишь спросил дорогу, — старик улыбнулся беззубым ртом. — Я путник, добрый человек. Девочки показались мне славными, я угостил их яблоками. Разве за это бьют? Холодок пробежал по спине Гарольда. Он смотрел на старика, на его спокойное, даже весёлое лицо, и не мог понять, что только что произошло. Адам. Он видел Адама. Чётко, ясно, до последней родинки. Или… Он разжал пальцы. Старик качнулся, поправил плащ, будто ничего не случилось. — Ступай, — хрипло выдохнул Гарольд. — Ступай своей дорогой. И не смей приближаться к моему дому. — Как скажешь, добрый человек, — старик поклонился, чуть насмешливо, подобрал упавший посох и, не оборачиваясь, зашагал прочь, к околице. Гарольд смотрел ему вслед, тяжело дыша. Руки его тряслись. — Папа? — тоненький голосок Матильды вывел его из оцепенения. — А кто это был? Гарольд резко обернулся. Матильда смотрела на него снизу вверх, прижимая к груди надкушенное яблоко. Этельфледа стояла чуть поодаль, скрывая улыбку. — Пошли в дом, — приказал он глухо. — Обе. Быстро. Он схватил обеих за руки и потащил к длинному дому, не давая оглянуться. Матильда захныкала от боли и непонимания. Этельфледа молчала. Только обернулась один раз, через плечо, туда, где фигура старика уже почти растворилась в утреннем свете, уходя к лесу. И ей показалось, что на миг он обернулся и подмигнул ей. А потом лес принял его, и в чаще стало пусто. Осберт сидел в резном кресле у камина, слушая, как ветер бросает в ставни пригоршни дождя. Напротив него, придвинув тяжёлый табурет к самому огню, грел руки человек короля Эдуарда. Звали его Леофстан, и был он из тех молчаливых, цепких тэнов, что умели слушать в десять раз больше, чем говорили. — Датчане не успокоятся, — сказал Леофстан, не поднимая глаз от пламени. — В прошлом году они ободрали Восточную Англию, как липку. В этом — пошли на Мерсию. Хорошо хоть Этельфледа встретила их как надо, у Теттенхолла . Осберт кивнул. Он знал эту историю: пятого августа армии Уэссекса и Мерсии сошлись с северной датской ратью где-то у Вулверхэмптона, и полегло их тысячи, а с ними и три короля — Эовилс, Хальфдан и Ингвер . Победа была громкой, но Осберт понимал: одна битва не решает ничего. — Король доволен, — продолжил Леофстан, — но не обольщается. Датчане — как осенняя вода: уйдут в одном месте, придут в другом. У них теперь за спиной Нортумбрия, и они будут пробовать снова и снова. — Мы готовы, — осторожно ответил Осберт. — Эшфорд выставит людей. И коней. — Знаю. — Леофстан наконец поднял глаза. В них плясали отблески огня. — Поэтому я здесь. Король хочет знать, на кого можно положиться, когда начнётся. Он помолчал, постукивая пальцами по ручке кресла. — Времена такие, Осберт, что никому нельзя верить на слово. Даже тем, кто клялся на кресте. — Он вытянул замёрзшие пальцы к огню. — Мы уже вычислили троих, кто водил с датчанами тайные разговоры. Один держал землю на границе с Денло, думал, что сможет лавировать между нашими и северными. Второй — из Восточной Англии, его люди видели с норвежскими купцами слишком часто, чтобы это было случайностью. Третьего... третьего брать пока рано, но за ним смотрят. Осберт молчал, перебирая в уме имена. Он знал этих людей. С некоторыми даже сиживал за одним столом. — Король не потерпит предательства, — ровно добавил Леофстан. — Эдуард не таков, каким был его отец. Альфред прощал, потому что строил королевство. Эдуард уже построенное охраняет. А охрана требует твёрдой руки. — Я не предатель, — сказал Осберт, глядя прямо в глаза собеседнику. — И земли мои — под рукой короля. Если датчане сунутся к нам, встретят не пустые амбары, а нас с мечами. Леофстан кивнул, будто именно этого ответа и ждал. — Знаю. Потому и говорю с тобой. — Он помедлил. — Но есть ещё одно. Осберт насторожился. — Твой кузен. Гарольд из Уэллсбери. В камине громко треснуло полено. Осберт не шевельнулся. — Что с ним? — Он резко разбогател, — Леофстан говорил спокойно, но каждое слово падало в тишину, как камень в глубокую воду. — Слишком резко для человека, который несколько лет назад еле сводил концы с концами. У него новые земли, новые связи, люди из его деревни идут в другие сотни и рассказывают о небывалых урожаях. Это само по себе не преступление, конечно. Но король... король хочет знать, откуда такая удача. Осберт молчал, чувствуя, как под рёбрами неприятно холодеет. Во рту пересохло. — Ты знаешь его лучше других, — продолжал Леофстан. — Скажи мне: это просто везение? Или за этим стоит что-то... иное? Осберт медленно провёл ладонью по лицу. Он думал о Гарольде, об Этельфледе, о странных обстоятельствах её появления, о том, как всё в Уэллсбери вдруг переменилось. — Я прослежу, — сказал он наконец. Голос его звучал ровно, но где-то в глубине дрожал. — Гарольд мой кузен. Если он замешан в чём-то, что может навредить королю... я узнаю первым. Леофстан смотрел на него долго, очень долго. Потом кивнул. — Хорошо. Король будет ждать вестей. — Он поднялся, одёрнул промокший плащ. — И ещё, Осберт. Береги себя. Времена такие, что нить между жизнью и смертью тонкая. Ты нам нужен. Осберт тоже встал, проводил гостя до двери. Дождь хлестал в лицо, ветер рвал полы плаща, но он стоял на пороге, пока всадник не скрылся в серой пелене. Потом вернулся в зал, сел в кресло и долго смотрел на угли. Гарольд. Датчане. Королевский тэн с холодными глазами. Адам, лежащий в могиле на границе Уэллсбери. Всё это связывалось в тугой узел, и Осберт чувствовал: скоро этот узел начнёт затягиваться на чьей-то шее. Оставалось только ждать и надеяться, что жертвой окажется не он сам. Прошел час после того, как Леофстан скрылся за стеной дождя. Угли почти догорели, и в зале становилось прохладно. Он уже собирался позвать слугу, чтобы принесли ещё дров, когда в дверь постучали. — Войдите. На пороге стоял Херевард — отец Освальда, тот самый тэн, что входил в совет Уэллсбери и чей сын так сдружился с Тедом. Лицо его раскраснелось от быстрой езды, плащ был забрызган грязью. — Прости, что без предупреждения, — сказал Херевард, переступая порог. — Дело неотложное. Осберт жестом указал на скамью у камина, сам подбросил несколько поленьев в огонь. Языки пламени взметнулись, осветив усталое, но решительное лицо гостя. — Слушаю тебя, друг. Херевард помялся, отводя взгляд, потом собрался с духом и заговорил прямо, как привык говорить на совете: — Я приехал сватать своего сына. Освальда. За твою дочь Году. Осберт замер с поленом в руке. Потом медленно опустил его в огонь, выпрямился. — Вот как. — Я знаю, что говорю, — торопливо продолжил Херевард. — Освальд парень крепкий, унаследует мои земли, я не беден. Года твоя — девица на выданье, красивая, умная. Они друг другу подходят. Осберт молчал, глядя на пламя. Потом повернулся к гостю. — Херевард, я уважаю тебя. Ты был верен моему дяде Эадреду, сидел с ним в совете, когда я ещё под стол пешком ходил. И ты друг нашего дома. — Он помолчал. — Но ты сам знаешь: мы в разном положении. — Гарольд тоже был в разном положении, когда сватал Альду, — возразил Херевард. — А она из знатного рода, побогаче многих. — Альда — вдова, сама себе хозяйка. А Года — моя дочь. И её будущее… — Осберт запнулся, подбирая слова. — Я не могу решать так быстро. Дай мне время подумать. Херевард нахмурился, но спорить не стал. Кивнул. — Добро. Я подожду. Но не слишком долго, Осберт. Освальду скоро семнадцать, пора определяться. Они помолчали. Осберт снова подбросил дров в огонь, хотя те и не нуждались. — Скажи мне, Херевард, — спросил он вдруг, не глядя на гостя. — Ты веришь в эту историю? Что именно Этельфледа принесла удачу Гарольду? Херевард удивлённо поднял брови. — Странный вопрос. — И всё же. Тэн помолчал, поглаживая бороду. — Девочка славная, спору нет. Тихонькая, умненькая. Но чтобы она — и удача… — Он покачал головой. — Не верю я в такое. Да и в то что Гарольд взялся за ум тоже. Но девочка тут ни при чём. Совпадение. Осберт медленно кивнул. — А если не совпадение? Если кто-то помог ему разбогатеть? Херевард насторожился. Глаза его сузились. — Ты о чём? Осберт подошёл ближе, понизил голос: — Датчане. У них золото водится. И они умеют покупать друзей на английской земле. В зале повисла тишина. Херевард смотрел на Осберта, и лицо его медленно менялось — от удивления к пониманию, от понимания к тревоге. — Ты думаешь, Гарольд… с ними? — Я ничего не думаю, — тихо ответил Осберт. — Я просто знаю, что король Эдуард сейчас собирает сведения. И его люди уже задают вопросы. — Но это же… — Херевард осекся. — Гарольд не дурак. Он понимает, чем это пахнет. — Понимает. Или не понимает. Я не знаю. Херевард встал, прошёлся по залу. Остановился у окна, глядя на темнеющее небо. — Я бы знал, — сказал он глухо. — Если б Гарольд водился с датчанами, я бы знал. У меня люди везде, я слышу каждый шорох в округе. Ничего такого не было. — Ты уверен? — Как в себе. — Херевард обернулся. — Гарольд, может, и груб, и горяч, но он не предатель. Он слишком любит свою власть, чтобы делить её с теми, кто спалит его земли при первой же ссоре. Осберт молчал долго. Потом подошёл к Хереварду и положил руку ему на плечо. — Спасибо, друг. Мне нужно было это услышать. Он помедлил, глядя прямо в глаза собеседнику. — Но этот разговор… его не было. Ты меня понял? Херевард кивнул. В его взгляде читалось понимание — и тревога, которую он не мог скрыть. — Понял. Не было. — Ступай с Богом. И насчёт Освальда и Годы… я подумаю. Скоро дам ответ. Херевард поклонился и вышел. Осберт остался один у камина, глядя, как догорают угли. — Что же ты наделала, матушка? — Одними губами прошептал он. Осберт некоторое время сидел неподвижно, глядя, как пламя облизывает свежее полено. Наконец он вздохнул и негромко позвал слугу, стоявшего у дверей. — Позови Году. Скажи, я жду её. Дверь отворилась почти сразу. Года вошла, на ходу оправляя складки своего платья. Взгляд её был острым, она мгновенно оценила и пустоту в зале после отъезда Хереварда, и напряженную позу отца. — Ты звал меня, отец? О чём вы так долго говорили с Херевардом? Он уехал, даже не дождавшись вечерней трапезы. — Присядь, Года, — Осберт указал на скамью у огня. — Нам нужно поговорить. Херевард приезжал сватать тебя. За Освальда. Года лишь медленно опустилась на скамью и коротко хмыкнула, глядя на пляшущие угли. — Освальд... — она задумчиво прикусила губу. — Значит, он всё-таки набрался храбрости попросить об этом отца. — Я не дал Хереварду ответа. Сказал, что должен подумать. Но прежде всего я хочу услышать тебя, — Осберт подался вперёд, заглядывая дочери в глаза. — Вы ведь выросли вместе. Ты, он и Тед были неразлучны всякий раз, когда мы гостили у Гарольда. Ты видела его не как знатного жениха, а как мальчишку, с которым делила детство. Скажи мне честно, что он за человек? К какому союзу мне готовить тебя? Года помолчала, перебирая пальцами край рукава. — Освальд прост, отец. В нём нет яда и нет хитрости. Он надёжен, как старый щит, если ему прикажут стоять, он не сдвинется с места. Он добр ко мне, и я знаю, что за ним я буду в безопасности. Но... — она на мгновение запнулась. — Но? — подтолкнул её Осберт. — Но он видит мир только по прямой, — Года горько улыбнулась. — Пока мы с Тедом искали тайные знаки в лесу или пытались понять, почему Гарольд так внезапно меняет свои решения, Освальд просто точил меч или хвастался новой кольчугой. Он верный последователь. Он верит Гарольду, никогда не задаёт вопросов, и даже не пытается заглянуть за занавес. — Значит, он послушен Теду и отцу во всём? — Во всём, — кивнула Года. — Тед это мозг, а Освальд его руки. Он пойдёт за семьёй Гарольда даже в огонь, не спросив, зачем его туда ведут. Он славный малый, отец, и я люблю его... как друга. Но иногда мне кажется, что его верность может стать его же погибелью. Осберт слушал внимательно, не прерывая, и по тому, как он потирал подбородок, Года видела, что её слова ложатся на благодатную почву. Она вздохнула и продолжила, её голос стал тише, приобретая оттенок тихой задумчивости. — И есть ещё кое-что, отец. Между нами всегда будет стена, которую не пробить ни лаской, ни годами совместной жизни. У нас слишком разное мышление. Освальд никогда не поймёт меня в полной мере. Он видит во мне ту девочку, с которой играл в саду, и благородную леди, которой я стала. Но он никогда не увидит и не примет полностью меня. Она посмотрела на свои руки, освещенные багровым отблеском углей. — Ты ведь знаешь, отец, я не ангел и никогда им не буду. Мои мысли порой заходят в такие дебри, куда Освальд побоится даже заглянуть. Пока мы с Тедом проворачивали свои дела, будь то тайные вылазки или опасные игры с правдой, Освальд оставался в стороне. Он не был занудой, не пытался читать нам нотации или мешать. Он просто… осуждал. Молчаливо, самим своим существом. Он смотрел на наши проделки как на нечто чуждое его честной натуре. Но при этом он никогда не выдал нас. Ни разу. Он просто вставал за спиной, закрывая нас от чужих глаз, пока мы делали то, что он считал неправильным. Года подняла глаза на Осберта, и в них блеснул холодный аналитический ум, унаследованный от него самого. — Он будет оберегать меня от всего мира, это правда. Но он не сможет разделить со мной моё истинное «я». Для него я всегда должна оставаться чистой и светлой, а всё иное в моей душе он просто предпочтёт не замечать, считая это мимолётной блажью. Он надежен, отец, но он никогда не станет мне соратником в той тени, в которой я привыкла дышать. Осберт тяжело вздохнул и опустил голову. В зале стало совсем тихо, слышно было лишь, как дождь неистово бьёт в ставни. Наконец он поднял взгляд, и Года вздрогнула, таким серьёзным и тёмным он был. — Именно поэтому, дочка, я и не дал Хереварду ответа сразу. Послушай меня внимательно. Сегодня здесь был Леофстан, человек короля Эдуарда. Года замерла. Само имя королевского тэна заставило её выпрямиться. — Зачем он приезжал? — Король подозревает Гарольда, — прошептал Осберт, понизив голос до предела. — Говорят, его внезапное богатство пахнет датским золотом. Эдуард считает, что Гарольд ведёт тайные разговоры с северянами и готовит измену. Херевард клянётся, что это не так. Он говорит, что узнал бы о таком первым, ведь у него везде глаза и уши. Он верит, что Гарольд просто взялся за ум. Года горько усмехнулась и покачала головой. Лицо её, бледное в отсветах огня, вдруг стало пугающе похожим на лицо самого Осберта в моменты принятия тяжёлых решений. — Херевард видит то, что хочет видеть, отец, — тихо произнесла она. — Ты сам учил меня с самого детства. Никогда не недооценивай врага. И никогда не верь тишине на границе. Она встала и начала медленно мерить шагами зал, её тень ложилась на стены длинными, ломаными полосами. — Я видела результаты решений Адама и твоих решений, — продолжила Года. — Все вокруг твердили, что Гарольд остепенился, что он сможет править Уэллсбери мудро и спокойно. Но я помню, каким он был в первые годы. Он был тираном. Он упивался властью, пока не понял, что страх плохой клей для земель. Теперь он просто сменил личину. Он скрывает свою ярость под маской благодетеля, чтобы люди были на его стороне, пока он копит силы. Она остановилась прямо перед Осбертом, заглядывая ему в самую душу. — Предательство? Если за это платят золотом, которое поможет ему возвыситься над тобой и над Эшфордом, Гарольд пойдёт на это не задумываясь. А Херевард... Херевард слишком полагается на свою осведомлённость. Он не понимает, что Гарольд научился шептаться там, где нет лишних ушей. — Ты думаешь, Освальд станет соучастником измены? — спросил Осберт. — Нет, Освальд слишком честен для этого, — Года прикрыла глаза. — И в этом трагедия. Если я пойду за него, я привяжу свою жизнь к человеку, который закончит свои дни на плахе как изменник короны, просто потому что не сумел вовремя распознать волка в овечьей шкуре своего лорда. Он защитит Гарольда ценой своей жизни, думая, что выполняет долг. Не давай ответа Хереварду. Пока туман над Уэллсбери не рассеется, я не хочу быть ценой, которую наш дом заплатит за чужую кровь и чужое золото. Если Гарольд виновен, Остальные пойдут на дно вместе с ним. И я не хочу, чтобы он потянул меня за собой. Эльфрик возвращался из Уэллсбери, когда солнце уже коснулось верхушек деревьев. Он двигался бесшумно, как лесной зверь. Молодость снова текла в его жилах, сбросив личину дряхлого старца вместе с пыльной дорогой, оставшейся за спиной. Он заметил брата издалека. Джек сидел в засаде у тропы — выдавали только взлохмаченные светлые волосы над кустами папоротника. Ждал. Вглядывался в сторону деревни, сжимая в руке так и не подаренную деревянную собаку. Эльфрик улыбнулся краем губ. Бесшумно обогнул полянку, зашёл со спины. Подкрался вплотную — ни одна ветка не хрустнула, ни один лист не шелохнулся. Наклонился к самому уху брата и зарычал голосом, который Джек ненавидел и боялся больше всего на свете: — Чертов щенок Адама, пора на плаху! Воздух разрезал испуганный вздох. Джек дёрнулся, но Эльфрик уже хохотал, запрокинув голову, и лес вокруг дрожал от его смеха. — Нашел твою Розу, — протянул он довольно медленно, смакуя каждое слово. — Жива, здорова, чиста, сыта, причесана и выглядит как самая прилежная девочка богатых кровей. Я передал ей, что ваше белобрысчество в полном порядке и понимает всю серьёзность сложившейся ситуации. — Какой ситуации? — Джек подался вперёд, забыв про обиду на розыгрыш. — Что госпожа Этельфледа находится под строгим контролем своего папки. — Эльфрик развёл руками, изображая сожаление. — Гарольд закрутил гайки. Стражников вдвое больше, Бьорн теперь спит у выхода, а наша маленькая принцесса даже до колодца ходит под присмотром. Так что не обессудь, брат. Ждать придётся долго. Джек понурился, и его плечи бессильно опустились. — Долго – это сколько? — спросил он глухо, не поднимая глаз. — До зимы? До следующей весны? Она там как в клетке, Эльфрик. Ты же сам видел. Это несправедливо. Он ударил кулаком по трухлявому пню, и облачко древесной пыли взметнулось в воздух. Внутри него кипела обида, на Гарольда, на стражников, на весь этот мир, который мешал им просто сидеть на опушке и есть землянику. Эльфрик посмотрел на брата с высоты своего роста. Его лицо утратило шутливое выражение, сменившись спокойной, почти отеческой мудростью. Он подошел ближе и, протянув тяжелую, мозолистую ладонь, крепко растрепал и без того спутанные волосы Джека. — Эй, воин, — негромко проговорил он, заставляя мальчика поднять голову. — Ничего страшного в ожидании нет. Время – это тоже оружие, если уметь им пользоваться. Он присел рядом с Джеком на корточки, заглядывая ему в глаза. — Лес не вырастает за одну ночь, верно? Дубу нужны десятилетия, чтобы стать мощным, а охотник может сидеть в засаде сутками ради одного точного выстрела. Сейчас время Гарольда, он злится, он ищет, он боится. Но гнев долго не живет, он выгорает, как костер. Рано или поздно стража устанет, Бьорн начнет засыпать крепче, а внимание отца переключится на другие заботы. Эльфрик слегка подтолкнул брата в плечо. — Ты думаешь, она сдастся? Она будет ждать момента. И ты должен. Твоё дело сейчас не киснуть, а набивать руку. Режь своих зверей, плети корзины, как она советовала. Стань таким мастером, чтобы твой товар ждали в каждом доме. Это будет твоя невидимая нить к ней. Джек шмыгнул носом, чувствуя, как слова брата понемногу вытесняют холодную пустоту в груди. — Думаешь, она правда будет ждать? — Обязательно, — уверенно кивнул Эльфрик. — Такие, как она, не забывают друзей. А теперь пошли. Нам нужно уйти подальше от тропы, пока сумерки не стали совсем густыми. Ужин сам себя не зажарит, а у меня после этой прогулки в деревню аппетит как у медведя. Джек медленно поднялся, еще раз бросив взгляд на далекие огни Уэллсбери, но теперь в его глазах была упрямая решимость. Братья зашагали вглубь леса, и их тени быстро растворились в вечернем сумраке, оставив деревню с её стражами и заборами далеко позади. Джек сделал несколько шагов, но вдруг резко остановился. Он обернулся и посмотрел на Эльфрика. В сумерках его глаза блеснули холодным, почти стальным светом, который обычно появлялся у него только во время трудной охоты. — Я не хочу, чтобы она рисковала, — произнес Джек твердо. — Если она снова попытается сбежать ради встречи со мной и её поймают, Гарольд закроет её навсегда. Я не позволю ей стать пленницей из-за меня. Он выдержал паузу, и в его голове окончательно сложился план, который до этого лишь робкой идеей. — Если Роза не может прийти в лес, — Джек выпрямился, и в его осанке проступила упрямая, почти наглая уверенность, — значит, я найду способ стать жителем деревни. Я войду туда открыто. Своим ходом. Эльфрик лениво прислонился плечом к ближайшей сосне и прищурился, глядя на брата с той самой ехидной миной, которая всегда выдавала в нём редкостного засранца. Он не собирался отговаривать Джека или ахать от ужаса, для него любая авантюра была лишь поводом проверить брата на прочность. Джек, не дожидаясь одобрения, развернулся и решительно зашагал в сторону их хижины. Его походка изменилась, в ней появилась гордость человека, который только что принял вызов судьбы и уже празднует победу. Эльфрик проводил его взглядом, сложив руки на груди. На его губах заиграла всё та же снисходительная и нагловатая усмешка. Он не был удивлен, он ждал чего-то подобного. В конце концов, спокойная жизнь никогда не была в духе их семьи. — Ишь, как распетушился, — негромко хмыкнул Эльфрик, качнув головой. — Ты не перестаешь меня удивлять, Джек Монро. Прёт на рожон, как породистый вепрь. Он сплюнул под ноги, поправил нож на поясе и не спеша двинулся следом. Его забавляла мысль о том, какой переполох устроит это чудо в тихом омуте Гарольда, и он уже предвкушал, сколько проблем им обоим это принесет. Но именно это Эльфрику и нравилось.