Над пропастью сгорает солнце

Вечер выстудил лагерь до костей. Костры жгли где попало, но толку от них — только глаза слепить, спина всё равно мёрзнет. Этельвульд сидел на перевёрнутой колоде, точил меч. В сотый раз. Лезвие и так блестело, как у новобрачной слеза, но руки сами делали своё дело — скребли, правили, проверяли. Лишь бы не сидеть просто так. Вокруг галдели. Кто-то травил байки, кто-то спорил до хрипоты, кому завтра в первой тройке идти, кто-то просто орал — от холода, от страха, от того, что не спится. В двух шагах от Этельвульда какой-то парень, совсем зелёный, лет шестнадцати, трясся над костром и бормотал молитвы. Губы синие, глаза бешеные. Мамку, видать, вспомнил. Этельвульд отвернулся. Не его забота. — Эй, каменный! — Кенрик плюхнулся рядом, сунул руки к огню. От него разило луком и кислым потом. — Ты хоть жрать будешь сегодня или как? А то смотри, завтра без сил свалишься, нам тебя тащить? — Не надо меня тащить. — Ну да, ну да. — Кенрик выудил из-за пазухи краюху хлеба, отломил половину, сунул Этельвульду. — Жри. Это не обсуждается. Этельвульд взял. Хлеб был чёрствый, с соломой пополам, но жевать можно. Жевал молча, глядя в огонь. Кенрик смотрел на него, щурился. Потом сплюнул в костёр. — Слушай, ты когда-нибудь смеялся? Ну хоть раз в жизни? — Смеялся. — Когда? — Когда мелкий был. — А потом что? — Потом вырос. Кенрик хмыкнул, покрутил головой. Помолчал, потом сказал уже другим голосом — тише, без этой своей вечной насмешки: — Завтра многим не поздоровится. Ты это понимаешь? — Понимаю. — И ничего? — А что я могу? Кенрик посмотрел на него долго, потом кивнул сам себе и ушёл. Этельвульд остался один. Жевал хлеб, слушал, как лагерь гудит. Где-то запели — тягуче, по-северному. Про то, как воин шёл на бой, а дома его ждали. Ждали — не дождались. Этельвульд допил воду из фляги, поднялся. Надо было пройтись, размять ноги, а то завтра судорогой сведёт. Шёл вдоль костров, смотрел на людей. Кто-то спал вповалку, как щенки, грея друг друга. Кто-то правил стрелы, перебирал древки, проверял оперение. Кто-то просто сидел, уставившись в пустоту. У каждого своё лицо, а у всех одинаковые глаза. Посыльный догнал его у дальних шатров. Запыхавшийся, молодой, щека дёргается. — Этельстан зовёт. Велено быстро. Этельвульд кивнул. Пошёл. В шатре у принца было душно. Набилось человек двадцать — десятники, старшие, свои. Воняло жиром от светильников. Этельстан стоял над картой, подперев кулаком подбородок. Увидел Этельвульда, кивнул — мол, стой там, не мельтеши. Слушали разведчика. Мужик лет сорока, обветренный до черноты, говорил сипло, часто сплёвывал под ноги. — ...стало быть, стоят в три ряда. Справа болото, слева лес. Лоб не сунешь — перестреляют, как тетеревов. Надо либо в обход, либо... — Знаем мы твой обход, — перебил кто-то из темноты. — Пока обходим, они нас пересчитают и домой уйдут. — А ты предложи. — Я предлагаю бить в лоб и не ныть. — Дурак. — Сам дурак. — Хватит. — Этельстан сказал это тихо, но оба заткнулись мгновенно. Он обвёл всех взглядом — медленно, цепко. — Этельвульд, подойди. Этельвульд шагнул к столу. — Ты здесь ходил два года назад. Что скажешь? Он посмотрел на карту. Пальцем провёл по реке, по лесу, по тому месту, где разведчик нарисовал датчан. — Здесь просека есть, — сказал он. — Старая, ещё с тех времён, когда нортумбрийцы рубили лес на корабли. Сейчас заросла, но пройти можно. Если тихо, то к утру выйдем им в тыл. — Сколько людей проведёшь? — Десятка два. Не больше. Тесно там, шумно будет, если толпой. Этельстан смотрел на него. Долго. В шатре стало тихо. — Возьмёшь два десятка, — сказал принц. — Кого хочешь — того и бери. Если к рассвету не ударим с тыла, мы все ляжем. Понял? — Понял. — Иди. Отбирай людей. Этельвульд вышел. Ночь стояла чёрная, хоть глаз выколи. Где-то в лагере догорали костры. Он шёл быстро, считая в уме, кого возьмёт. Кенрика — обязательно. Ещё пару молчунов, которые не болтают лишнего. Толстого Хродгара — он тихий, как мышь, хоть и здоровый, как медведь. И... — Этельвульд. Отец стоял у шатра, курил трубку. Красный огонёк тлел в темноте, освещая усы и щеку. — Слышал уже, — сказал Эдгард. — Берёшь людей? — Беру. — Меня возьмёшь? Этельвульд посмотрел на воина. Старый, а туда же. — Тебя не возьму. — Почему? — Потому что ты храпишь. Тебя за версту слышно. Эдгард усмехнулся, сплюнул. — Ладно. Тогда вот что... — Он протянул что-то тёплое, тяжёлое. Фляга. — Выпей. Не для храбрости, для согрева. Завтра холодно будет. Этельвульд взял, отпил. Обожгло горло, по груди разлилось тепло. Вернул флягу. — Спасибо. — Иди. — Эдгард махнул рукой. — Я завтра рядом буду. В основной массе. Если что — крикнешь. — Крикну. Они разошлись. Этельвульд пошёл искать людей. Через час два десятка сидели у его костра, жевали вяленое мясо, молчали. Никто не спрашивал, зачем их собрали. Сами знали. Завтра утром они пойдут через лес, а выйдут — или к победе, или к смерти. Третьего не дано. Этельвульд смотрел на них. Кенрик щурился на огонь и чесал рыжий затылок. Хродгар жевал, не поднимая глаз. Двое братьев с восточных болот — худые, длинные, молчаливые — сидели, прижавшись плечами, грели друг друга. Этельвульд поднялся. Все головы повернулись к нему. — Завтра чуть свет выступаем, — сказал он. — Спать сейчас. Кто не уснёт — пусть лежит тихо. Шума не надо. — А если помолиться? — спросил кто-то из темноты. — Молись про себя. Богу всё равно, как ты молишься, главное — чтобы тихо. Кто-то хмыкнул. Кто-то перекрестился. Кто-то просто лёг и закрыл глаза. Этельвульд остался сидеть у костра. Спать не хотелось. Он смотрел на угли и думал о том, что завтра, может быть, последний раз видит этот огонь. Потом перестал думать. Мысли мешают. Завтра надо будет просто делать своё дело. А думать можно потом. Если будет кому думать. Кенрик не спал. Сидел напротив, смотрел на Этельвульда, щурился. Потом подвинулся ближе, заговорил вполголоса, чтобы другие не слышали: — Слушай, я ведь тебя в Винчестере видел. На пиру, ещё года два назад. Этельвульд поднял бровь. — И что? — А то. Ты там совсем другой был. С дочерью того купца, помнишь, чернявая такая, вертлявая... ты с ней в углу сидел и позволял себе вольности. Этельвульд молчал, глядя на огонь. — А тут смотрю на тебя — и не узнаю, — продолжал Кенрик. — Будто подменили. Ходишь как скелет, слова лишнего не скажешь, не улыбнёшься. Куда тот Этельвульд делся? — Тот Этельвульд дома остался, — сказал он тихо. — В Винчестере, на пиру, или на свадьбе в Уэллсбери. Сюда я один пришёл. Кенрик хмыкнул. — Ну и зря. С тем хоть веселее было бы. — С тем бы давно убили. Кенрик подумал, кивнул. Помолчал, потом спросил: — А если честно, то я так и не понял: ты когда на людях — это ты настоящий или сейчас? Этельвульд посмотрел на него долгим взглядом. В глазах у него не было ничего — ни тепла, ни злости, только какая-то глубокая, спокойная пустота. — Сейчас настоящий, — ответил он. — Там, в городе, я отдыхаю. А здесь — живу. Кенрик присвистнул тихонько. — Жёстко ты живёшь. — Другой жизни не просил. Они замолчали. Костерок потрескивал, сало шипело, где-то в темноте кашлянул конь. Этельвульд смотрел на угли и думал о том, что Кенрик прав — он действительно был разным. В мирной жизни, когда не надо было держать спину прямой и глаза открытыми, он позволял себе быть почти обычным. Мог выпить лишнего, пошутить, послушать дурацкие песни. Даже смеялся иногда — редко, но вслух, по-настоящему. Люди, знавшие его только по городу, считали его своим — весёлым парнем, с которым можно и в кабак, и на охоту. Но стоило надеть кольчугу и взять в руки меч, как тот Этельвульд исчезал. Оставался только этот — камень в железе. Ни лишнего слова, ни лишнего движения. Только работа, только цель. Он не знал, который из них настоящий. Может, оба. Может, ни одного. Просто так было надо, чтобы выжить. — Ладно, — Кенрик поднялся, хлопнул его по плечу. — Пойду дрыхнуть. А ты бы тоже лёг. Завтра чуть свет. — Лягу. Кенрик ушёл, а Этельвульд остался сидеть. Спать не хотелось — он вообще редко спал перед боем. Сидел, слушал, как лагерь затихает, как ветер шуршит в ветвях, как где-то далеко ухает сова. Потом поднялся, подошёл к краю поляны, где стояли лошади. Его жеребец, в яблоках, с белой звёздочкой на лбу, ткнулся мордой в плечо, фыркнул. Этельвульд потрепал его по гриве, достал из перемётной сумы яблоко, скормил с ладони. — Завтра, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Завтра, парень. Ты только не подведи. Конь мотнул головой, будто понял. Этельвульд постоял ещё немного, глядя в ту сторону, где за лесом, за рекой, за многими днями пути лежал Уэллсбери. Там, в той жизни, его ждала девочка с каштановыми волосами, которую он видел всего раз — на свадьбе чужой ему Годы, в толпе гостей, мелькнувшую и пропавшую. Она смотрела на него с испугом и вызовом, и этот взгляд он запомнил почему-то. Хотя старался не запоминать. На войне лишние лица только мешают. Он отвернулся и пошёл к костру. Утром всё это будет не важно. Утром будет только работа. Только лес, только просека, только два десятка людей за спиной и датчане, которые ждут рассвета, не зная, что рассвет принесёт им смерть. Перед рассветом холод стал совсем звериным. Этельвульд продрог до костей, хоть и лежал у самого костра, зарывшись в плащ. Спал урывками — проваливался в темноту на минуту, потом выныривал, прислушивался, проверял, всё ли тихо. Люди его лежали кто как: кто-то храпел, кто-то ворочался, кто-то просто смотрел в небо невидящими глазами. Когда небо на востоке начало сереть, он поднялся. — Вставайте, — сказал негромко, но все услышали. — Воды не пить, не разговаривать. Собрались — и пошли. Поднимались тяжело, с кряхтеньем, с руганью, но быстро — привыкли. Седлали коней, проверяли оружие, мочились в темноту, перекидывались парой слов — и замолкали. Этельвульд пересчитал головы. Двадцать. Все на месте. — Кенрик, ты замыкающим. Хродгар — со мной. Остальные — цепочкой, шаг в шаг. Отстанешь — сам виноват, ждать не будем. Кивнули. Знали. Тронулись, когда первые лучи ещё только нащупывали край неба. Лес стоял чёрный, сырой, промозглый. Под ногами хлюпало, над головами нависали мокрые ветки, норовили хлестнуть по лицу, сбросить на воротник ледяную воду. Этельвульд шёл первым, держа меч в руке — мало ли. Зверь, человек, засада — всё одно, лучше быть готовым. Просеку он нашёл сразу. Два года прошло, а место помнил — по запаху, по тому, как деревья стоят, по едва заметному прогалу в чаще. Здесь когда-то рубили лес, таскали брёвна к реке, строили корабли, чтоб грабить кого-то или защищаться от таких же. Теперь всё заросло, но пройти можно, если не спешить и не шуметь. Они не спешили и не шумели. Шли, как тени, ступая туда, куда ставил ногу Этельвульд. Час. Два. Солнце поднялось, но в лесу было всё так же сумрачно, только пятна света кое-где прорезали темноту, высвечивали мох, коряги, чьи-то старые следы. Кенрик догнал его на привале. Шепнул в ухо: — Сколько ещё? — Час. Может, меньше. Тихо идут? — Тихо. Даже лошади не фыркают. Чуют, видать. Этельвульд кивнул. Дал людям передохнуть десять минут — сам сидел, привалясь спиной к дереву, и слушал. Лес жил своей жизнью. Где-то стучал дятел, где-то трещала сойка, где-то вдалеке ухал филин — хотя филинам в это время уже спать полагалось. Странно. Он напрягся. Вслушался. Филин ухнул снова, потом ещё. Не филин это был. — Кенрик, — позвал шепотом. — Слышишь? Кенрик замер, приподнял голову, прислушался. — Дозорные, — сказал он одними губами. — Перекликаются. Этельвульд кивнул. Значит, близко. Дальше шли совсем тихо, почти ползком. Этельвульд оставил лошадей с двумя парнями — дальше только пешком, только по-пластунски, только прячась за каждым стволом. Метр за метром, шаг за шагом. И увидел. Поляна открылась неожиданно. Лес кончился, и сразу за ним — лагерь. Датчане не ждали нападения с тыла, тут всё было устроено для обороны с другой стороны. Шатры, костры, люди. Много людей. Может, сотня, может, больше. Кто-то спал, кто-то уже возился у костров, готовил еду, кто-то точил оружие. Лошади стояли в загоне, фыркали, били копытами. Этельвульд лёг за корягу, вжался в землю. Считал. Оценивал. Сзади дышал в затылок Хродгар, сопел, но молчал. Позиция была хорошая. Спуск к лагерю пологий, но открытый — метров сто придётся бежать под стрелами. Если датчане успеют опомниться, положат половину, прежде чем доберутся до первых шатров. Если не успеют — можно успеть посеять панику, пока основное войско ударит с фронта. Вопрос был в том, ударит ли Этельстан вовремя. Этельвульд выждал. Солнце поднималось медленно, тени укорачивались. В лагере зашевелились активнее — кто-то уже вышел по нужде, кто-то разводил костёр побольше, кто-то ругался на лошадей. Обычное утро. Люди не знали, что через несколько минут их жизнь кончится. Где-то далеко, с той стороны, откуда должны были наступать основные силы, послышался шум. Крики. Лязг. Началось. В лагере заметались. Кто-то побежал к оружию, кто-то заорал, кто-то просто замер, не понимая, что происходит. Этельвульд поднялся, не прячась больше. — За мной, — сказал негромко. И побежал. Два десятка теней вырвались из леса, и через мгновение поляна наполнилась криками, звоном стали и запахом крови. Этельвульд бил молча. Меч ходил в руке, как живой — раз, два, три, каждый удар находил цель. Он не думал, не выбирал, не жалел. Тело знало само, куда шагнуть, как уйти, как достать. Перед глазами мелькали лица — чужие, искажённые страхом или злобой, — он не запоминал их. Кто-то бросился на него с топором. Этельвульд ушёл в сторону, рубанул по шее — тёплая кровь брызнула на лицо, он вытерся рукавом на бегу, уже ища следующего. Рядом Кенрик орал как резаный, рубился с двумя сразу, и получалось у него хорошо. Хродгар валил людей одной левой, правой прикрываясь щитом, и щит его уже был весь в щербинах и крови. Датчане заметались. Кто-то пытался строиться, кто-то бежал к лошадям, кто-то просто падал на колени и молился своим богам. Этельвульд не давал им опомниться — гнал, рубил, толкал вперёд своих, не давая остановиться. Когда со стороны фронта показались первые знамёна Этельстана, он остановился. Огляделся. Поляна была усеяна телами. Свои — целы, кажется. Хродгар сидел на земле, зажимал плечо, но живой. Кенрик стоял на коленях над кем-то из датчан и добивал, не глядя. Остальные — кто стоял, кто сидел, кто уже искал, чем поживиться. Этельвульд вытер меч о траву, вложил в ножны. Руки дрожали мелкой дрожью — всегда так после боя, привык уже. Из леса, с той стороны, где оставались лошади, выскочили двое его парней. Лица белые, глаза дикие. — Этельвульд! — заорал один. — Там... там ещё! С тыла заходят! Человек тридцать, может, больше! Этельвульд посмотрел туда, откуда они пришли. Лес молчал, но он уже слышал — треск веток, тяжёлое дыхание многих людей, лязг оружия. — Добивайте раненых, — сказал он своим. — И за мной. Опять работать будем. Пока Этельвульд со своими людьми резался в лесу, пробиваясь к датскому лагерю, в основном стане всё пошло наперекосяк. Эдуард проснулся затемно, как всегда. Помолился, выпил воды, вышел из шатра — хотел сам посмотреть, как поднимается войско. Утро было холодное, промозглое, небо низкое, того и гляди снег повалит. Король постоял, вдохнул воздух, пахнущий дымом и вдруг покачнулся. Леофстан, который был рядом, подхватил его под локоть. — Ваше Величество? Эдуард отстранился, выпрямился. Лицо у него было серое, губы синие. — Ничего, — сказал он. — Ноги затекли с ночи. Пройдусь — отпустит. Сделал шаг, второй — и осел прямо на землю, будто кто-то перерезал верёвки, на которых он держался. Дальше была суета. Лекаря, крики, вода, нашатырь. Короля занесли в шатёр, уложили на походную кровать, растёрли ему грудь, влили в рот какого-то пойла. Эдуард лежал бледный, дышал тяжело, с хрипом, но глаза открыл — и в них была злость. Не на боль, на себя. — Леофстан, — позвал он тихо, но все услышали. Советник наклонился. — Я здесь, государь. — Этельстан... пусть ведёт сам. Скажи ему... — Он закашлялся, долго, надсадно, так что на губах выступила кровь. — Скажи ему: я верю. И пусть не думает обо мне. Делает дело. И помоги ему Господь Леофстан кивнул и вышел. Этельстан уже был у шатра — стоял, вцепившись в меч. Увидел советника, шагнул навстречу. — Что? — Король сказал: ведёшь сам. — Я должен быть с ним... — Ты должен быть там, — Леофстан мотнул головой в сторону леса, откуда уже доносились первые крики боя. — Там твоё место. Сейчас. Этельстан посмотрел на шатёр, где за пологом лежал отец, потом в ту сторону, где через минуту-другую должны были сойтись тысячи людей. Выбор был короткий. — Передай отцу: я вернусь, — сказал он. И пошёл к коню. Через полчаса короля грузили в повозку. Возница натянул вожжи, лошади тронулись, увозя Эдуарда в Винчестер. Он лежал в повозке, смотрел в серое небо и думал о том, что всё идёт не так. Что сын остался один. Что войско без него — как корабль без кормчего. Что датчане, если узнают, воспрянут духом. Повозка тряслась на ухабах, и каждый толчок отдавался в груди острой болью. Эдуард закрыл глаза. — Гони, — сказал он вознице. — Чтоб к вечеру у стен быть. — Ваше Величество, так кони же... — Гони. Лошади понеслись. Винчестер ждал своего короля, живого или мёртвого — это пока не знал никто. Повозка влетела в городские ворота, когда уже вечерело. Стража, увидев королевскую печать, рассыпалась в стороны, и дальше лошади грохотали по мостовой, не сбавляя ходу, до самого дворца. Всю ночь над Винчестером висела тяжёлая тишина. Во дворце не спали — Леофстан собрал всех лекарей, каких только смог найти в городе. Кого-то привезли из монастырей, кого-то выдернули из тёплых постелей, одному даже приставили нож к горлу, когда тот начал отнекиваться. Самых лучших. Самых умелых. Тех, кто мог вытянуть короля даже с того света. Они поили Эдуарда отварами, прижигали, пускали кровь, снова поили, спорили до хрипоты, пока за дверями не начинали кашлять стражи. А король метался в горячке, звал то отца, то сына, то Господа. К утру, когда небо на востоке только-только начало сереть, из покоев вышел старший лекарь. Лицо у него было серое от усталости, руки тряслись, но в глазах стояло что-то похожее на облегчение. Леофстан шагнул к нему, вцепился в рукав. — Ну? — Жить будет, — выдохнул лекарь. — Слаб, как котёнок. Две недели не встанет, а то и месяц. Но жить будет. Бог миловал. Леофстан закрыл глаза и прислонился спиной к стене. — Господь всемилостивый! В покоях было тихо. Только дождь барабанил по ставням да где-то внизу перекликалась стража, сменяя караулы. Эдуард лежал на широкой кровати, заваленный мехами и шкурами, и смотрел в потолок. В груди всё ещё хрипело, дыхание давалось с трудом, но голова прояснилась — насколько вообще могла проясниться после того, что с ним случилось. Лекарь сидел в углу, дремал, уронив подбородок на грудь. Его руки крепко сжимали подлокотники. Эдуард кашлянул. Сухо, надсадно, так что рёбра заныли. Лекарь дёрнулся, открыл глаза, засуетился. — Вам бы отдохнуть... — Иди, — сказал Эдуард тихо, но так, что лекарь исчез мгновенно. Хлопнула дверь, и в покоях снова стало тихо. Король закрыл глаза. Потом открыл снова. Мысли не давали покоя. Он вспомнил вдруг — давно это было, ещё когда лет десять назад отбивались от датчан в укреплённом лагере. Тогда его тоже скрутило, не так сильно, но достаточно, чтобы понять: смерть ходит рядом. И тогда какой-то управленец, проезжавший мимо, дал ему вина. Не простого, а особого — на травах, на меду, на чём-то ещё, от чего внутри разлилось тепло и ломота отступила. Управленца того звали Осберт. Из Эшфорда. Эдуард повернул голову, поискал глазами. В углу, у двери, стоял слуга — молодой, испуганный, готовый выполнить любое приказание. — Подойди. Слуга подскочил, замер у кровати. — Государь? — Найди мне Осберта. Из Эшфорда. — Голос сел, пришлось прокашляться. — Того, что вина нам возит. Скажи... скажи, что король просит его вина. Целебного. Он знает. Слуга закивал, хотя по глазам было видно — не понимает ни имени, ни места, ни как искать. — Пошли гонца, — добавил Эдуард. — Прямо сейчас. — Сделаю, государь. Слуга выскользнул за дверь, и король остался один. Дождь всё так же барабанил по ставням, где-то вдалеке прокричал петух — рано, глупо, не вовремя. Эдуард смотрел в потолок и думал о том, что вино, может, и не поможет. Что от смерти, если ей взбрело в голову прийти, вином не откупишься. Но попробовать стоило. Осберт из Эшфорда. Человек, который не раз выручал его в трудную минуту. Надёжный, честный, не лезущий в большую политику. Эдуард вдруг поймал себя на мысли, что хочет увидеть не столько вино, сколько самого этого человека. С ним было спокойно. Как-то по-старому, по-домашнему. За окном светало. Король закрыл глаза и на этот раз провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, полный только ровной черноты и шума дождя. А из Винчестера уже выехал гонец. Конь под ним был свежий, сумка с королевской печатью била по боку, и в голове у гонца стучало одно: найти Осберта из Эшфорда. Любой ценой.