Конспект по тебе

Школьный двор утонул в огнях. Огромная елка, которую ставили здесь каждый год, сегодня особенно выросла прямо перед центральным входом - выше крыши, выше фонарей, выше всего. Тысячи лампочек обвивали каждую ветку, переливались синим, красным, золотым, и от этого снег под ногами искрился, будто усыпанный алмазной крошкой. Гирлянды свисали с деревьев, оплетали забор, даже крыльцо школы горело разноцветными огнями - казалось, весь двор превратился в один огромный светящийся шар. Мороз щипал щеки, дыхание вырывалось густым паром, но народу собралось много. Ученики толпились вокруг елки, кто-то грел руки над железными бочками с огнем - их поставили прямо на снегу, и пламя плясало, бросая теплые оранжевые блики на лица. Младшеклассники носились с криками, кидались снежками, падали в сугробы. Старшие держались группами, пили горячий чай или прохладную газировку из пластиковых стаканчиков, смеялись, курили в стороне, прячась от учителей. Из динамиков лилась музыка - старая, новогодняя, та самая, что играет в каждом дворе, в каждом магазине, в каждом доме накануне праздника. «В лесу родилась елочка» мешалась с попсой, попса - с роком, и от этого какофония казалась почти родной. Леша стоял у края площади, сунув руки в карманы, и просто смотрел. На елку, на огни, на снежинки, кружащиеся в свете фонарей. Вокруг смеялись, кричали, бегали, а он стоял неподвижно, вжав голову в плечи, и чувствовал себя чужим среди этого праздника. - Замерзнешь. Он обернулся. Саша стоял в двух шагах - без шапки, с мокрыми от снега волосами. Изо рта валил пар, ресницы замерзли, превратились в белые иголочки. Он смотрел на Лешу спокойно, но в этом взгляде было что-то теплое. Что-то, отчего внутри становилось чуточку легче. - А ты опять без шапки, - сказал Лёша. Тот только плечами пожал. Подошел ближе, встал рядом. Они стояли молча, глядя на елку, и снег падал на них, оседал на плечах, на волосах, таял. - Красиво, - сказал наконец шатен. - Ага. Из динамиков грянула веселая музыка, и на импровизированную сцену у елки выбежали аниматоры. Дед Мороз с огромной бородой тряс посохом, Снегурочка в ярко-синей шубе размахивала руками, а вокруг них прыгали разнообразные звери в ростовых костюмах. Дети завизжали, бросились к центру , но аниматоры ловко отмахивались и объявили первый конкурс. - А ну, кто смелый? - буквально заорал Дед Мороз в микрофон. - Кто хочет участвовать? Народ загудел. Младшеклассники толкались, тянули руки, но аниматоры почему-то смотрели в сторону старших. - Давайте, не стесняйтесь! - кричала Снегурочка. - Прыжки в мешках! Кто быстрее? Алексей хотел отойти подальше, но Саша вдруг схватил его за рукав и потащил вперед. - Ты че? - Лёша дернулся. - Пошли. - Я не хочу. - А кому не похуй. Блондин толкнул его в центр круга, и Лёша оказался лицом к лицу с Дедом Морозом. Рядом поставили еще человек десять - среди них мелькнула маленькая голова Каролины, которая визжала от восторга, и Илья, которого она втащила за собой. Илья смотрел на Лёшу с таким выражением, будто говорил: «Опозоримся, но хоть вместе ». Деревяшкин обернулся, ища Парадеева. Тот стоял в первом ряду зрителей, сложив руки на груди, и ухмылялся. - Пидор , - одними губами сказал Лёша. Старт. Лёша запрыгнул в мешок, чуть не упал на столь легком движении, поскакал вперед. Вокруг орали, свистели, смеялись. Кто-то упал, кто-то запутался в мешке, кто-то несся вперед, не разбирая дороги. Лёша скакал, чувствуя, как внутри закипает что-то странное - не злость, не раздражение, а что-то другое, почти веселое и азартное. Он прискакал третьим. Не первым, но и не последним. Когда вылез из мешка, запыхавшийся, красный, с мокрыми от пота волосами, Саша уже стоял рядом и протягивал стаканчик с горячим чаем. - Молодец, - сказал он. - Пошел ты.. Лёша взял чай, сделал глоток. Чай был сладким, обжигающим, почти приторным. Но сейчас этот вкус казался самым правильным на свете. -А ты чего не участвовал? - спросил Лёша. - Смотрел. - Трус. Саша усмехнулся. Лёша хмыкнул. Они стояли у елки, пили чай и смотрели, как следующие участники скачут в мешках, падают, поднимаются и снова скачут. Где-то в толпе шатен заметил Ермолаева. Тот стоял у самого края площади, прислонившись к забору. Один. Как всегда. Руки в карманах, лицо каменное, взгляд устремлен куда-то в сторону - туда, где Илья помогал Каролине отряхиваться от снега. - Смотрит, - сказал Леша тихо. Саша проследил за его взглядом. - Точно.

***

После конкурсов началось самое главное. Кто-то запустил первый снежок - попал прямо в нос Деда Мороза. Тот ахнул, схватился за голову, а потом заорал в микрофон. - А ну, держи их! И понеслось. Снежки полетели со всех сторон. Младшеклассники визжали, старшие орали, учителя пытались делать замечания, но их никто не слушал. Двор превратился в поле битвы - белые комья мелькали в воздухе, разбивались о куртки, о спины, о головы. Снег стоял столбом. Лёша отпивал из стаканчика, когда в спину прилетело - больно, со всей дури, так, что напиток потек по подбородку. Он обернулся. Саша стоял в десяти метрах, уже лепил второй снаряд, и на лице его была такая довольная ухмылка, что Лёша сразу все понял. - Ты ахуел? - крикнул он. Лёша нагнулся, слепил снежок, запустил. Мимо. Саша увернулся, запустил свой - попал прямо в плечо. Шатен поскользнулся, упал в сугроб, а Парадеев подлетел к нему, навис сверху, весь в снегу, с дикой улыбкой. - Сдавайся, Деревяшкин. - Иди нахуй. - Не принимается. Саша протянул руку. Лёша схватился, и улыбающийся блондин дернул его вверх. Они оказались лицом к лицу - слишком близко. Снег падал между ними, кружился, залеплял глаза. Лёша смотрел в глаза напротив и не мог отвести взгляд. - Ты чего? - спросил Саша тихо. - Ничего. - Чего смотришь? - На тебя смотрю. Саша непонимающе моргнул. Отпустил руку, отступил на шаг. - Пошли в мелких покидаем. Они кидались снежками пока не выдохлись. Бегали, падали, вставали, снова бегали. Снег набился за шиворот, в карманы, в обувь. Руки замерзли так, что не чувствовались пальцы. Но Лёша не мог остановиться. Впервые за долгое время он смеялся - по-настоящему, громко, запрокидывая голову. Парадеев смотрел на него и улыбался. В какой-то момент Алексей оглянулся и увидел, что к ним идет Ермолаев. Медленно, неуверенно, но идет. - Смотри, - сказал он Саше. Парадеев обернулся. Ермолаев подошел, остановился в паре метров. Вид у него был такой, будто он сейчас развернется и убежит. - Чего стоишь? - спросил Саша. - Иди сюда. Ермолаев шагнул ближе. Лёша, не думая, слепил снежок и запустил в него. Попал прямо в грудь. Ермолаев замер. Посмотрел на Лёшу. Потом медленно нагнулся, слепил снежок и запустил обратно. Тоже попал. - Ожил наконец-то. - хлопая того по плечу сказал Саша. Они кидались втроем. Брюнет сначала был скованным, неуклюжим, но постепенно расслабился. Даже улыбнулся пару раз - криво, неуверенно, но улыбнулся. Саша орал, Лёша матерился, Ермолаев вкидывал рофлы, глаза его блестели. А потом все кончилось. В какой-то момент Лёша, заряжая очередной снежок, случайно посмотрел в сторону елки. Илья стоял там. Каролина подошла к Илье внезапно - просто возникла из толпы, раскрасневшаяся от мороза, с блестящими глазами. Она что-то сказала ему, Яцкевич улыбнулся своей кривой улыбкой, и тогда она, встав на носочки, потянулась вверх и поцеловала его. Прямо посреди площади, под тысячами огней, под падающим снегом, под дурацкую музыку из динамиков. Не быстро, не мимолетно - по-настоящему, с чувством нежности, утонув в этом поцелуе. Илья сначала замер, а потом ответил. Обнял ее, притянул к себе, и они стояли так, слившись в одну фигуру, и снег падал на них, таял на волосах, на плечах. Лёша смотрел на это со стороны и чувствовал, как внутри что-то екает. Не за себя - за него. За того, кто стоял сейчас рядом со снежком в руках и видел эту сцену, вжавшись. Ермолаев смотрел. Лицо его было каменным, непроницаемым, но Лёша видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край куртки. Как дернулся кадык, когда он сглотнул. Как на секунду закрыл глаза, будто надеясь, что когда откроет, все исчезнет. Не исчезло. Каролина оторвалась от Ильи, улыбнулась ему, что-то прошептала и упорхнула обратно к подругам, которые уже визжали и хлопали в ладоши. Илья остался стоять, прикоснулся к губам, будто проверяя, не приснилось ли. Лёша не заметил, как Ермолаев переместился. Просто вдруг увидел его рядом со своим другом - напряженного, белого как снег, с горящими глазами. - Поздравляю, - сказал Ермолаев, подходя. Голос его был ровным, но в нем звенела сталь. - Хороший новогодний подарок. Илья обернулся. Увидел, кто перед ним, и улыбка сползла с его лица. - Ты чего? - Ничего. Просто смотрю. Илья шагнул к нему. - Ты что-то хотел сказать? - Хотел. - Ермолаев не двинулся с места и посмотрел свысока. - Ты хоть понимаешь, что она с тобой просто играет? - А тебе какое дело? - Никакого. - Ермолаев усмехнулся - криво, зло. - Просто смотрю, как ты позоришься, пупуня. Илья дернулся, как от удара. - Что ты сказал? - То, что слышал. Илья, неожиданно и совершенно нетипично для своего характера, ударил. Резко, без замаха - кулак влетел Ермолаеву в скулу, прошелся по челюсти. Тот пошатнулся, но устоял. Вытер рукой разбитую губу, посмотрел на кровь, потом на Илью. И в его глазах вспыхнуло что-то страшное. - Ах ты... Он бросился вперед. Они сцепились - кулаки, снег, маты. Кто-то закричал рядом, кто-то бросился врассыпную. Лёша рванул к ним, но толпа уже сомкнулась, мешая пробиться. А потом случилось то, что Леша запомнил надолго и как-то особенно четко. В какой-то момент Ермолаев оказался сверху. Он навалился на Илью, прижал его к земле, заблокировал руки - коленом, весом тела, железной хваткой. Илья дергался, пытался вырваться, но соперник держал крепко. Он навис над ним. Снег падал на его волосы, на плечи, таял на разбитой губе. Их лица были в сантиметрах друг от друга. Ермолаев смотрел Илье прямо в глаза - долго, тяжело, не мигая. Илья замер. Перестал вырываться. Смотрел снизу вверх, и в его взгляде не было злости - только растерянность и непонимание. Потому что в глазах Ермолаева не было ненависти. Там было что-то другое. Что-то, чему Илья не мог подобрать названия. - Ты... - выдохнул Илья. - За что? Ермолаев молчал. Просто смотрел. И в этой тишине, под падающим снегом, под музыку, льющуюся из динамиков, было столько невысказанного, что Лёша, стоящий в двух метрах, почувствовал это кожей. Брюнет потерял бдительность, рассматривая чужое лицо, соперник воспользовался моментом и они сцепились вновь. Кулаки летели, снег разлетался во все стороны . - Стоять! - Лёша вцепился в Илью, повис на нем, пытаясь оттащить. - Илья, блять, остынь! Илья дергался, пытался вырваться, но друг держал крепко. Второй рукой шарил, пытаясь поймать его кулак. Саша тем временем схватил Ермолаева сзади, обхватил руками, прижал к себе. Взбудораженный брюнет тяжело дышал, смотрел на Илью поверх сашиного плеча. В его глазах горело что-то страшное - злость, боль, отчаяние, или... - Хватит! - рявкнул Саша ему в ухо. - Фрама твоюмать! Ермолаев обмяк. Перестал вырываться. Только смотрел - на Илью, на Лёшу, на толпу, которая уже собиралась вокруг. Илья тоже затих. Лёша отпустил его, но остался рядом, готовый вмешаться снова. - Вы совсем ебанулись? - спросил он хрипло. - Посреди елки драться? Илья поднялся, отряхнулся. Посмотрел на свои руки, на снег, на толпу. Потом на Лёшу. - Что это было? - спросил он тихо. Деревяшкин не ответил. Он смотрел на Ермолаева, которого уводила к выходу со двора белая макушка. Тот шел, пошатываясь, но не оборачивался.

***

Блондин оставил его у подъезда. Саша сказал что-то на прощание - Ермолаев не слышал, не запомнил. В ушах гудело, перед глазами все плыло. Дверь захлопнулась, отрезая его от внешнего мира, от снега, от ночи. В подъезде было темно и тихо - только лампочка на первом этаже мигала, раздражая глаза. Он прислонился к стене, перевел дыхание. Руки дрожали - то ли от холода, то ли от всего сразу. Лифт не работал. Пришлось идти пешком. Четвертый этаж. Каждая ступенька давалась с трудом - ноги будто налились свинцом. Он держался за перила, считал про себя: раз, два, три... Не помогало. На площадке остановился, достал ключи. Долго не мог попасть в замочную скважину - пальцы не слушались. Когда наконец открыл, в лицо ударил теплый воздух и запах лекарств. Домашний, привычный, тошнотворный. В комнате горел ночник - бабушка не спала, ждала. Ермолаев заглянул к ней, поправил одеяло, посидел минуту, держа за руку. Она что-то спросила, кажется, про побои - он не расслышал. Кивнул, вышел. На кухне налил воды, выпил залпом, не чувствуя вкуса. Сел на табуретку, уставился в окно. За стеклом падал снег - все тот же, бесконечный, равнодушный. Фонарь во дворе горел желтым, и снежинки в его свете казались золотыми. Он провел пальцем по разбитой губе - запеклась. И вдруг поймал себя на странном чувстве. Где-то глубоко внутри, под всей этой болью и усталостью, шевельнулось что-то приятное. Он ударил меня. Значит, не все равно. Мысль пришла внезапно и застряла где-то под ребрами. Илья мог просто уйти, мог проигнорировать, мог послать подальше - но он ударил. Вложил силу, злость, эмоции. Реагировал. Значит, задел. Значит, есть хоть что-то. Ермолаев усмехнулся - криво, через боль. Дурак. Нашел чему радоваться. Синяк под глазом, разбитая губа, драка посреди елки - и это лучшее, что случилось за последние недели. Жалко. Смешно. Больно. Он отнял руку, посмотрел на пальцы. Следов крови почти нет. Только тёмные разводы. В комнате кашлянула бабушка. Парень прислушался - дышит ровно, спит. Хорошо. Он встал, нашнл пачку сигарет, зажигалку. Выключил на кухне свет, чтобы не мешал и вышел на балкон. Холод ударил в лицо, заставил поежиться. Ермолаев закурил, глядя на ночной двор. Снег все падал. Тишина стояла такая, что в ушах звенело. Он курил и думал. Обо всем сразу и ни о чем конкретно. Об Илье, о ночных душевных разговорах, когда тот застрял в Калифорнии. О его взгляде, лежа в снегу. О Каролине, которая целовала его при всех. О бабушке, которая тихо угасала в соседней комнате. О себе - о том, что внутри творится черт знает что, а названия этому нет. Сигарета кончилась быстро. Он закурил следующую. Потом еще одну. Где-то в соседнем доме играла музыка - глухо, едва слышно. Там готовились к празднику. А он стоял на балконе в одной кофте, курил одну за одной и смотрел, как снег заметает следы. Мысли возвращались к Илье снова и снова. К его губам, которые целовали другую. К его кулаку, врезавшемуся в скулу. К его глазам - растерянным, непонимающим, но таким сука красивым. - За что? - спросил он тогда. Брюнет не ответил. Не мог. Потому что сам не знал. А может, знал, но боялся себе признаться. Он затянулся в последний раз, бросил окурок вниз, проследив за траекторией полета. Посетила странная мысль: «А что если так же?», но размышлять уже не было сил. Посмотрел на часы - пол пятого утра. До рассвета еще далеко. Вернулся в комнату, лег на диван, укрылся пледом. Закрыл глаза. Перед внутренним взором все еще стоял тот самый - его лицо, его взгляд, его кулак. Снова коснулся губы. Теплое чувство никуда не делось, оно грело изнутри, пряталось под ребрами. Глупое, неправильное, неуместное. Но оно было.