Сквозь шум

Дверь кабинета №304 закрылась с мягким щелчком, отсекая стерильный шум частной клиники. Здесь не было белого кафеля или запаха лекарств, которые обычно вызывали у Беллы приступ тошноты. Вместо этого пахло старыми книгами, хорошим кофе и какими-то терпкими благовониями. — Здравствуй, Изабелла. Проходи, располагайся. Можешь даже ноги на кресло закинуть, если тебе так удобнее. Чай будешь? У меня сегодня с бергамотом, очень успокаивает. Артём не был похож на психиатра. В свои двадцать восемь он выглядел как старший брат-студент, который случайно забрел в это здание. На нем была выцветшая черная футболка с логотипом группы «Nirvana» и потертые джинсы с дыркой на колене. Он сидел не за столом, а на широком подоконнике, небрежно свесив одну ногу. Белла осторожно опустилась на край массивного кожаного кресла. Она чувствовала себя в нем крошечной, почти прозрачной. — Вы не похожи на доктора Иванова из диспансера, — тихо сказала она, разглядывая свои сцепленные пальцы. — Тот всегда пах хлоркой и старой бумагой. И смотрел на меня так… будто я не человек, а сломанный тостер, который занимает место на его столе. Он всё время ждал, когда у меня перегорят предохранители. Артём коротко усмехнулся, спрыгивая с подоконника. — Ну, тостеры я чинить не умею, у меня руки не из того места растут. А вот слушать — это я могу. И мне совершенно плевать на твои предохранители, Белла. Они у всех нас иногда искрят. Он подошел к журнальному столику и придвинул к ней стопку плотных листов ватмана и коробку с мягким художественным углем. — Расскажи мне про самое яркое «эхо» за эту неделю. Что кричало громче всего? Белла протянула руку. Её пальцы коснулись черного бруска. Уголь был холодным и шершавым. Стоило ей сжать его, как в голове раздался знакомый гул, похожий на шум прибоя, только вместо воды на неё накатывала темнота. — Оно не яркое, Артём, — голос Беллы стал сухим и монотонным, словно она начала читать текст с невидимого экрана. — В нем совсем нет цвета. Оно пахнет старой кожей, которую долго мочили в воде, и мазутом. Там очень темно, и стены мокрые. На них везде надписи… их нельзя прочитать, если ты живой. Слова просто соскальзывают с глаз. — Попробуй нарисовать это место, — мягко предложил Артём, присаживаясь напротив на низкую табуретку. — Не думай о композиции. Просто доверься руке. Выпусти это «эхо» на бумагу. Белла прижала уголь к листу. Сначала это были просто рваные, хаотичные линии, но постепенно рука начала двигаться сама собой, быстро и пугающе уверенно. Крошки угля летели на её светлое платье, пачкали пальцы, но она не замечала. Под её ладонью проступали очертания подвала. Это не был обычный погреб. На рисунке проявились тяжелые железные балки, переплетения ржавых труб, уходящих во тьму, и массивные мясные крюки, свисающие с потолка на толстых цепях. Артём наблюдал за ней, затаив дыхание. Он видел, как девочка прорисовывает мельчайшие детали: трещины в бетоне, пятна на полу, которые в черно-белом варианте выглядели пугающе маслянистыми. Но в самом конце она замерла и с силой вдавила уголь в центр композиции, рисуя странный символ — три спирали, выходящие из одной точки и переплетенные между собой. Белла отложила уголь и обессиленно откинулась на спинку кресла. Её лицо было бледным, как мел, а по лбу катились бисеринки пота. Артём медленно, словно боясь обжечься, взял рисунок в руки. Его пальцы едва заметно дрогнули. Он долго всматривался в трискелион на стене нарисованного подвала. Его взгляд метался от деталей труб к этому странному знаку. — Белла… этот символ, — он постарался, чтобы его голос звучал ровно, но профессиональная маска дала трещину. — Откуда он? Ты видела его где-нибудь раньше? В интернете? Может, в книгах по истории? — Нет, — Белла покачала головой, глядя в окно, где сгущались сумерки. — Он просто был там. На той стене, прямо рядом с девочкой. Она стояла там в тени. — С какой девочкой? — Артём сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холод. — С той, которая висит на одном из этих крюков, — Белла произнесла это так буднично, словно говорила о погоде. — Она совсем не тяжелая, Артём. Словно из бумаги сделана. Она очень просила меня кое-что сделать. Попросила передать, что её куклу зовут Алиса. И что Алисе очень страшно лежать в той коробке под трубами. В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как тикают наручные часы врача. Артём почувствовал, как во рту пересохло. Он знал это дело. Вся страна знала. Три года назад пропала семилетняя девочка, и единственной зацепкой была её любимая кукла, которую так и не нашли. И символ… этот чертов символ трискелиона фигурировал в закрытых отчетах следствия как почерк «Фабриканта». — Белла, посиди здесь минутку. Попей чаю, хорошо? — Артём поднялся, его движения стали резкими, порывистыми. — Мне нужно… нужно сделать один очень важный звонок. Буквально минуту. Он вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Милена, сидевшая на узкой кушетке и до боли сжимавшая лямку рюкзака, мгновенно вскочила. — Что случилось? Ей плохо? Опять приступ? — она бросилась к нему, заглядывая в глаза. — Нет, — Артём посмотрел на неё странным, почти испуганным взглядом, который Милена никак не ожидала увидеть у врача. Он крепче прижал к себе рисунок, словно это была улика, способная взорваться. — Ей не плохо, Милена. С ней всё в порядке. Но кажется, твоя сестра только что нарисовала место преступления, которое полиция ищет три года. Причем с такими деталями, которые знал только убийца. Милена пошатнулась, хватаясь за стену. — О чем вы говорите? Это просто видения! Она больна! — Больные люди не рисуют секретные схемы коллекторов, Милена, — Артём уже набирал номер на мобильном. — Слушай меня: сейчас приедет один человек. Его зовут следователь Костиков. И нам очень нужно, чтобы Белла не закрылась. Потому что если она видит то, что я думаю… то мы только что нашли шанс остановить этого монстра. За дверью кабинета №304 Изабелла сидела неподвижно, глядя на свои испачканные углем пальцы. В её голове девочка с крюка продолжала шептать: «Алисе страшно… Алисе очень холодно в мазуте…» Шепот становился всё громче, и Белла понимала: сегодня тишины не будет.