Сквозь шум

Утро выдалось тяжелым, пропитанным липким, белесым туманом, который скрывал очертания домов и превращал деревья в уродливые костлявые пальцы. Старая, насквозь проржавевшая «Нива» Костикова натужно ревела, подпрыгивая на глубоких ухабах разбитой дороги. Этот путь вел прочь от цивилизации — туда, где гнили серые остовы заброшенной промзоны. В салоне пахло дешевым табаком, бензином и застарелым отчаянием. На заднем сиденье Милена почти не дышала, мертвой хваткой вцепившись в руку сестры. Ладонь Беллы была пугающе ледяной и влажной, словно девочка уже начала превращаться в один из тех призраков, что преследовали её по ночам. — Мы можем развернуться, Белл, — в десятый раз прошептала Милена, наклонившись к самому уху сестры. Её голос дрожал от сдерживаемых слез. — Скажи только слово, и мы уедем. Плевать на Костикова, плевать на всё. Мы просто скажем, что ты ошиблась, что тебе стало плохо. Никто не имеет права тащить ребенка в такое место. Белла даже не повернула головы. Её взгляд, пустой и остекленевший, был прикован к проплывающим мимо ржавым ангарам. — Нет, — произнесла она коротким, надтреснутым шепотом. — Мы не можем. Она ждёт, Мила. Она сидит там три года, и ей очень темно. Если я не приду, она никогда не замолчит. Она будет кричать у меня в голове до конца моей жизни. Машина затормозила у покосившегося забора, обвитого колючей проволокой. Костиков, не говоря ни слова, заглушил мотор. Тишина, обрушившаяся на них, показалась оглушительной. Следователь достал из бардачка тяжелый фонарь, проверил табельное оружие на поясе и кивнул в сторону зияющего провала в кирпичной стене главного цеха бывшего мясокомбината. — Идём, — бросил он. Его голос был сухим, как наждачная бумага. Внутри цеха воздух был густым и тяжелым. Он пах застоявшимся мазутом, дохлыми крысами и чем-то еще — сладковато-тошным, металлическим запахом, который заставлял желудок сжиматься. Свет фонаря Костикова нервно шарил по стенам, выхватывая из темноты ржавые, похожие на когти крюки, всё еще свисающие с потолочных балок. Белла вышла вперед. Теперь она не выглядела испуганным подростком. Её походка стала странной, механической. Она не выбирала путь, не обходила лужи масла — она словно плыла по течению невидимого, ледяного потока, который вел её в самую глубь этого бетонного склепа. — Сюда, — она остановилась в самом углу цеха, где переплетались толстые, покрытые слоем пыли трубы. Свет фонаря упал на массивную бетонную плиту, брошенную поверх технической ниши. — Здесь. Поднимите это. Костиков подошел ближе, посветил на плиту и сплюнул. — Девчонка, ты издеваешься? Тут тонна бетона. Она вросла в пол. Чтобы её сдвинуть, нужно вызывать бригаду рабочих с гидравликой. Здесь ничего нет, кроме грязи. — Поднимите! — внезапно закричала Белла. Её голос сорвался на неестественный визг, который многократным эхом отразился от высоких сводов цеха. — Поднимите немедленно! Ей страшно! Она задыхается! Она говорит, что бетон слишком тяжелый, она не может дышать в этой темноте! От этого крика у Милены волосы встали дыбом. Она никогда не видела сестру в таком исступлении. Не дожидаясь реакции следователя, Милена схватила валявшийся рядом железный лом и вогнала его в щель под плитой. — Помогите мне! — крикнула она Костикову. — Помогите, черт вас возьми! Костиков, выругавшись сквозь зубы, навалился на лом вместе с ней. Бетон поддавался неохотно, издавая жуткий скрежет, от которого зубы начинали ныть. Пот градом катился по лицу следователя. Наконец, со страшным стоном плита поддалась и отъехала в сторону на несколько десятков сантиметров. В нос тут же ударил густой, концентрированный запах разложения, смешанный с сыростью подземелья. Костиков поперхнулся и закрыл нос рукавом. Он медленно опустил луч фонаря вниз, в узкую техническую нишу. Там, среди строительного мусора, обрывков старой ветоши и пустых бутылок, белели маленькие, хрупкие кости. Они казались нереально белыми в этом грязном месте. А рядом, вцепившись в пустоту единственной уцелевшей пластмассовой рукой, лежала грязная, когда-то ярко-розовая кукла с оторванным глазом. Костиков отшатнулся так резко, что едва не сбил Милену с ног. Он побледнел, его рука, сжимавшая фонарь, задрожала. Свободной рукой он медленно перекрестился, глядя в яму с нескрываемым ужасом. — Боже правый… — прошептал он. — Это она. Алиса. Мы искали её три года по всем лесам области, а она была здесь… под нашими ногами. Милена закрыла рот ладонью, подавляя рыдание. Она видела, как в глазах Костикова — старого, циничного мента — заблестели слезы. Белла же стояла над ямой абсолютно неподвижно. Её лицо было спокойным, почти безжизненным, словно она сама превратилась в мраморную статую. В её голове шепот наконец сменился тишиной, но эта тишина была еще страшнее. — Она говорит «спасибо», — тихо, лишенным всяких эмоций голосом произнесла девочка. — Она говорит, что теперь ей тепло. Костиков начал было тянуться к рации, чтобы вызвать опергруппу, но Белла вдруг схватила его за рукав. Её пальцы впились в ткань с невероятной силой. — И ещё… — прошептала она, глядя куда-то в темноту за спиной следователя. — Она говорит, что тот дядя, который её здесь оставил… он сейчас смотрит на нас. Прямо сейчас. — Что?! — Костиков в мгновение ока преобразился. Весь ужас сменился профессиональной яростью. Он резко обернулся, на ходу выхватывая из кобуры пистолет и направляя луч фонаря в глубину цеха. — Кто здесь?! Выходи с поднятыми руками, мразь! Где?! Он метался по цеху, подсвечивая завалы мусора, ржавое оборудование и темные углы. Но в огромном здании царила лишь мертвая тишина. Ни шороха, ни шагов. Только где-то очень глубоко в тенях, у самого выхода из подсобных помещений, едва слышно скрипнула старая, несмазанная дверь. Этот звук не был случайным — он был коротким, резким и пугающе осознанным. Он был похож на издевательский, торжествующий смешок человека, который знает, что игра только начинается. Костиков бросился на звук, но когда он добежал до двери, та была плотно закрыта. За ней не было никого — только пустой коридор, залитый туманом. — Мы здесь не одни, — прошептала Белла, прижимаясь к сестре. — Он не боится, Мила. Он радуется, что мы её нашли. Милена обняла сестру, чувствуя, как её саму бьет крупная дрожь. В этот момент она поняла: их жизнь никогда не станет прежней. Они только что открыли дверь в ад, и тот, кто жил за этой дверью, теперь знал их имена.