Сквозь шум

Когда они вернулись, город уже окончательно утонул в липких сумерках. В подъезде пахло мокрой пылью и кошачьей мочой, а лампа на первом этаже мигала, создавая рваный ритм, от которого у Беллы снова закололо в висках. Каждая ступенька давалась ей с трудом — тело казалось чужим, ватным, пропитанным тем самым запахом мазута и тления, который они оставили на заброшенном заводе. Милена открыла дверь своим ключом. Стоило замку щелкнуть, как в лицо ударил густой, удушливый запах табачного дыма и дешевого коньяка. Ольга ждала в прихожей. Она не включила основной свет, лишь тусклое бра в коридоре выхватывало её фигуру. Лицо матери было багрово-красным, глаза блестели лихорадочным, нездоровым огнем. На тумбочке у зеркала лежала растерзанная пачка сигарет, пепельница, полная окурков, и пустая рюмка, на дне которой еще дрожала янтарная капля. — Где вы были?! — её голос не был криком, это был хриплый, надрывный лай. — Мне звонили из школы! Изабелла не пришла на уроки! Директор, завуч, классная — все оборвали телефон! Милена, я тебя спрашиваю, где вы шлялись?! Милена даже не вздрогнула. Она привычным движением задвинула Беллу себе за спину, загораживая её своим телом. — Мам, успокойся. Мы были с полицией. Устало ответила она, пытаясь пройти на кухню, чтобы смыть с рук грязь промзоны. — Белла помогла найти… кое-что очень важное. Старое дело. Ольга вцепилась в плечо Милены с такой силой, что костяшки её пальцев побелели. Она рывком развернула старшую дочь к себе, едва не сбив ту с ног. — С полицией? Ты совсем из ума выжила, «спасительница» хренова? Ты таскаешь психическую девку по допросам? Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты хочешь, чтобы завтра все газеты пестрили нашими именами? «Семья сумасшедшей пророчицы»? Хочешь, чтобы соседи в нас пальцами тыкали? Чтобы меня с работы выперли из-за того, что у моей дочери в башке тараканы размером с кулак?! — Мам, остановись! — выкрикнула Милена, перекрывая её поток слов. — Она нашла тело убитого ребёнка! Слышишь? Ту самую Алису, которую полиция три года не могла найти! Она лежала под бетоном, а Белла… она её услышала. Она дала этой семье покой. — И что с того?! — Ольга сорвалась на визг, её лицо исказилось в гримасе почти животного ужаса. — Кому нужен этот покой, кроме червей? Ты понимаешь, что ты натворила? Теперь этот маньяк, или кто там это сделал, узнает о ней! Он придёт за нами! Он вырежет нас всех в этой квартире! Твой отец… твой отец ушёл, потому что был не дурак! Он боялся за свою шкуру, он видел, что эта девчонка — ходячий магнит для дерьма! А ты… ты подставляешь нас всех под удар! Она — дефектная! У неё в башке мусор, галлюцинации, бред, а ты этот мусор делаешь достоянием общественности! Ты кормишь её болезнь, Милена! Белла стояла в дверях, прислонившись к косяку. Она видела мать как сквозь слой грязной воды. Но голоса… голоса в её голове сейчас не шептали. Они пели. Огромный, многоголосый хор заполнял всё пространство квартиры, перекрывая истеричные вопли Ольги. И в этом хоре один голос был четче других. Женщина в зелёном пальто стояла в углу коридора, прямо за спиной матери, и её губы двигались в унисон с губами Беллы. — Мама, — тихо, но удивительно отчетливо сказала Белла. Ольга осеклась на полуслове. Её рот остался приоткрытым, в глазах мелькнуло замешательство. — Женщина в зелёном пальто говорит, что ты знала, — продолжала Белла. Она сделала шаг вперёд, выходя из тени сестры. Её взгляд был направлен не на мать, а куда-то сквозь неё. — Она говорит, что тебе не страшно за нас. Тебе просто больно, что я — это напоминание. — О чём… о чём ты несёшь, дрянь? — Ольга попятилась, её голос дрогнул. — Ты знала, что папа уходит не из-за моей болезни, — Белла говорила медленно, словно выплевывала горькие таблетки. — Ты знала про ту женщину, Елену. Ты видела их в той синей машине у парка три года назад. Ты видела, как он на неё смотрел. Но тебе было слишком страшно признать, что тебя бросили как старую, ненужную тряпку. Тебе было проще возненавидеть собственного ребёнка. Сделать меня виноватой во всём. Потому что ненавидеть «психичку» — это нормально, это одобряемо. А быть брошенной женой ради лучшей женщины — это позорно. Так говорит она. Тишина, наступившая после этих слов, была страшнее любого крика. Ольга стояла неподвижно несколько секунд, а потом её лицо пошло пятнами. Она замахнулась так быстро, что Милена не успела среагировать. Пощёчина была такой силы, что голова Беллы дернулась, и девочка отлетела к стене, сползая по обоям на пол. В ушах зазвенело, а хор голосов внезапно оборвался на высокой ноте. — Убирайся в свою комнату! — прохрипела Ольга. Её трясло мелкой, судорожной дрожью, руки сжимались и разжимались. — Завтра же я вызываю комиссию. Я плевать хотела на законные сроки. Ты поедешь в интернат закрытого типа, Изабелла. Я больше не намерена это терпеть. Ни дня. Ты разрушила мою жизнь, ты высосала из меня всё, но я не дам тебе разрушить её окончательно. Ты — монстр. Настоящий монстр в этом доме — это ты. Милена молниеносно оказалась рядом с сестрой. Она подхватила Беллу, помогая ей подняться, и прижала её лицо к своему плечу. Белла не плакала — она просто смотрела в пространство остекленевшими глазами. — Она никуда не поедет, — Милена заговорила низким, вкрадчивым голосом, от которого веяло могильным холодом. Она подняла взгляд на мать, и Ольга невольно отступила на шаг назад — столько чистой, концентрированной ненависти было в глазах старшей дочери. — Попробуй только снять трубку. Попробуй только вызвать своих врачей — и я клянусь, я пойду в опеку. Я пойду к Костикову. Я расскажу и покажу всем, как ты её «лечишь» кулаками. Я сниму побои. Ты не только дочь потеряешь, ты под суд пойдешь, «заботливая» ты наша. Ольга открыла рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли у неё в горле. — Пойдём, Белл, — Милена крепко обняла сестру за талию и потащила её к выходу, подхватив рюкзак, брошенный у порога. — В этот дом мы больше не вернёмся. Здесь нечем дышать. Они вышли в подъезд, громко хлопнув дверью. Ольга осталась стоять в темном коридоре. На столе всё так же стояла пустая рюмка, а в углу, где-то на самой границе зрения, женщина в зелёном пальто продолжала смотреть на неё своими печальными, неживыми глазами.