Прах морали

      В этот раз утро началось не с кофе, а с крика каннибала. Звук был отвратительный. Словно тараканы из его головы вдруг выбрались наружу, чтобы прямо в палате устроить оргию с жертвоприношением. Но нет, тот всего лишь проснулся, заметив наконец, что разбил себе полголовы чуть ли не в мясо.       — Ааа... Ну как же так? Досадно-то как... — он покачивается из стороны в сторону, сидя на койке, и гладит себя по руке, размазывая на коже слёзы.       Солнце постепенно освещало палаты сквозь решётки на окнах, и его тонкие лучи проходили сквозь засиженные мухами окна неуверенно и робко, словно могли передумать. Вновь погаснуть, оставив грешную душу в полной темноте.       А тем временем, Кристина царственно прохаживалась по коридорам. Она старшая по отделению, надсмотрщик режима. Следит, кто проснулся, кто лекарства выпил, кто на колени встал да перед Господом Богом помолился. Наблюдала она практически за всем, не давая себе слабину. И что, если здесь только черти с гнилыми мозгами? Её это не волнует. Стойкая, строгая, хладнокровная.       Пока она медленно осматривала всё помещение, Лиза заметила одно неутешительное обстоятельство. Все пациенты её боятся. Несмотря на уровень их развития и болезни. Как только взглянет на них, те глаза опускают, а некоторые прикрывают руками лицо. И не от взгляда даже: стоит им услышать её шаги — уже боятся. Страшатся даже в глаза посмотреть. Это наводит Лизу на тревожные мысли. Что такого ужасного в ней может быть?       Захарова обращается к каннибалу. Называет строго по фамилии и номеру.       — Кавцов, примите лекарства.       Она отгоняет его от решётки, выдавая рюмку с жидкостью, которая на первый взгляд кажется всего лишь водой. Хотя кто его знает... Но что странно: Бог вроде бы все лекарства отрицал, а тут — всякие пилюли, капли. Хотя рассуждать о логике этого места смысла нет. Что тут только ни происходит! Один ест друга, которому позже лицо срезают. Затем чёртово «очищение»... Она здесь меньше суток, что же будет дальше?       — Андрющенко, ваша таблетка.       Лиза, не заметив, как та подобралась к её клетке, поднимает взгляд. На неё в ответ смотрят, как на вещь, а не человека. Всего лишь пациент и ничего более.       В её глазах Андрющенко не видит ничего. Лишь пустота, словно сам дьявол плюнул в душу. В них ничего нет, хотя на вид девушке лет двадцать, не более. Что же могло её так сломать? Но, с другой стороны, место тут такое, что остаться адекватным шансов маловато. Не зря говорят: "Живёшь среди дураков, сам им и станешь", и Лиза начинала это понимать с каждой минутой всё больше и больше...

***

      Шли недели. Ежедневный хаос и беспорядок стали рутиной, но страшнее всего было то, что она начала к ним привыкать. Не в полной мере, разумеется, ведь за соседом, который грыз себе вены, пришлось наблюдать впервые. К этому прибавились ежедневные молитвы. Каждый вечер на колени вставать да шептать, сцепляя руки перед грудью. В клетке был холодный пол, от неровностей которого колени невыносимо царапались, но заживать не успевали. Геннадий ещё пару раз вызывал Андрющенко на очищение. И что-то с этим сделать она не могла. А что может зверёк, загнанный в клетку? Только язвительно огрызаться, но покорно исполнять чужие прихоти. Жить хотелось сильнее, чем сопротивляться. Но каждое новое «очищение» давалось с большим трудом: шершавые руки, блуждающие по телу, резкий рывок за волосы и запрокинутая голова. Он держал почти до боли в затёкшей шее, вынуждая смотреть, как он имеет её сзади.       — Полюбуйся, Элли...       Омерзительно, тошнотворно. Ничего другого в голову не лезло. Хотелось кожу сорвать, прямо как это сделал Геннадий с лицом приятеля каннибала. Только хочется изрубить всё тело. Каждый блядский сантиметр, чувствуя при этом всю боль.       — Да благословит тебя Господь, Элли...       И с этими словами начинает двигаться быстрее и глубже, выбивая жалкие остатки воздуха из лёгких. Его экстаз стучит у неё в теле отзвуком чистейшей ненависти и боли, отражаясь от стен мерзкими хлюпающими звуками.       — Ну же...Ты же знаешь, что надо сказать... — Он вновь дёргает её грубо за волосы, чтобы приблизиться к уху. Ложится грудью ей на спину, заставив содрогнуться. — Говори, — вдруг язык хищно проходится по шее, оставляя мокрый след. Позже она точно захочет срезать всю кожу.       Но сдаваться не хочет, не желает угождать ему в прихотях грешных. Проблема лишь в том, что выбора особо-то и нет. Либо ты умоляешь, либо тебя ломают.       — Прошу... — говорит Лиза так тихо, что почти скулит. Будто холодный камень вокруг начинает нестерпимо давить на неё, оседая сырой пылью на душе и теле. Грязно... Как же здесь грязно.       А Геннадий лишь улыбается, больше не говоря ни слова, и спустя минуту, показавшуюся вечностью, он заканчивает. В этот раз ему понадобилось больше времени. Он привыкает к её телу и неизвестно, сколько это будет продолжаться в следующий раз. Лиза уверена, сил терпеть это всё надолго не хватит.       Наступает конец, и он во много раз приятнее, чем всё только что произошедшее. Геннадий отпускает, толкает её голое тело на плитку, ту самую.       — Оденься, — говорит он будто мимоходом и одевается сам, к счастью прикрывая своё мерзкое тело.       У Андрющенко нет сил даже рукой пошевелить. Блять, да он точно энергетический вампир. Нет, не вампир. Дьявол. Ощущение такое, словно об неё вытерли ноги, и усталость, пришедшая на смену напряжению, лишь усугубляет это. Но Лиза всё равно встаёт хотя бы ради того, чтобы прикрыть обнажённое тело.       — На следующей неделе опять придёшь. — Геннадий делает паузу, смотря на неё сверху-вниз. — А если ты, сука, будешь себя плохо вести, то готовься к ежедневному очищению не только со мной, святым ликом, но и с моими товарищами. Они тоже хотят отведать плод твой сладкий...       Она разочарована ещё больше, но совершенно не удивлена. Хотя какой смысл обманывать саму себя, надеясь на что-то хорошее. Любые ожидания по поводу этого дьявола во плоти заранее обречены на провал.       На негнущихся ногах Лиза идёт к выходу, и Геннадий, по обыкновению держа её за запястья, провожает до клетки. Он никогда с ней не церемонится. Больше нет.       — Грешница.       Шаги удаляются, стихая в глубине коридора, и Лиза переводит взгляд на свои запястья. На них белеют следы пальцев от крепкой хватки и давние шрамы, круглые и безобразные, которые ощущаются сейчас, как клеймо собственной слабости. Она смотрит на часы в глубине коридора. Похоже, ужин она пропустила, но вот молитву нет.       На вечернем обходе Кристина придирчиво оглядывает каждую клетку. Замечает вдруг, что Антон, выделяясь из череды покорных психов, не стоит на коленях.       — Номер 29. На колени, — спокойно приказывает Захарова.       Она никогда не была многословной. Строго, кратко, по делу. Да и голос повышала редко, так как зачастую неожиданность вызывает больше страха, чем откровенная агрессия. Из-за чего даже некоторые люди из персонала её остерегались. К обречённым же Захарова обращалась либо по номеру, либо по фамилии, по имени никогда. На пациентов смотрела, как на отбросов, иногда перебирая пальцами крест на груди. Он был золотым.       Однако и сама она старалась никому не заглядывать в глаза, только Геннадию. Обречённые при виде неё головы опускали, будучи наслышаны о том, что она может сделать. Из-за статуса Геннадий позволяет ей почти всё, в некоторых случаях даже убивать. Кажется, что-то такое и произошло несколько лет назад...

***

      — Кристина, ну взгляни на меня! Ну прошу!       Давний пациент. И самое смешное — под тем же номером, что и Андрющенко.       Захарова наблюдает, как он лезвием размахивает. Не стесняясь, материт и одновременно в любви признается. Он видит другого пациента в клетке, резко хватает его за руку, не давая опомниться, и начинает резать. Прямо до кости, вгоняя лезвие глубже.       — Видишь?.. Вот так же я сделаю с тобой, Кристиночка. Если любить меня не будешь...       Слёзы, скопившиеся на веках, придают его глазам лихорадочный блеск, который дрожит вместе с голосом. Безумным и скрипучим, словно битое стекло. Он поднимает на Захарову взгляд и идёт к решётке, размазывая по груди чужую кровь.       Кристина смотрит на него холодно, почти отрешённо. Потом приближается, будто зеркаля его шаги.       — Кристина... Скажи, что любишь меня!       — Покайся, — наконец говорит она. Но во взгляде столько презрения, что псих не выдерживает.       Его лицо на секунду искажает приступ истерики, и волосы тонкими прядями заслоняют глаза, полные отчаяния и глухой ярости. Захарова смотрит. Смотрит так, словно считает нож в чужой руке пустой угрозой. Но одного этого взгляда достаточно, чтобы покончить с собой.       Он вгоняет лезвие теперь уже в свою руку и невольно содрогается от агонии, пронзившей весь организм. И то ли действительно всему виной была любовь, то ли разум в нём больше был не властен, но нож погружается ещё глубже, до самой кости. Кристина стоит в полуметре от решётки и педантично наблюдает, как 21 оседает на пол, словно её заставят писать подробный отчёт о его смерти. Но нет, он всего лишь освободил палату для тех, кто будет после.       Девушка оставляет истекающее кровью тело на полу, пока все обреченные на это смотрят. Молча, со странными выражениями на лицах. Не то чтобы это можно назвать убийством, но и не спасением. Разве что только от боли.       Она медленно шагает в сторону своего кабинета, где заваривает себе кофе. К ней вдруг стучится Геннадий.       — Входите.       Видя его, Кристина по привычке опускает голову и только после его разрешения поднимает голубые глаза.       — Труп уже убрали. Это ты его так покалечила, дитя моё Божье?       Захарова на это лишь качает головой.       — Он сам вскрыл до кости.       Аккуратно взяв кружку, она делает глоток кофе. Геннадий, расположившись в кресле напротив, смеряет её изучающим взглядом. Кристина почти машинально подмечает его довольное выражение лица, лёгкую ухмылку, и пальцы, ощупывающие подбородок.       — Кричал что-то о любви, — продолжает она, — а я лишь приказала покаяться. Ну, он воспринял это по-своему.       На её лице не дрожит ни единый мускул, когда она говорит об этом. Словно это ежедневная рутина. Видеть, как обречённые загоняют лезвие в плоть по самые кости, затем надавливая и проводя линию от запястья и почти до самого локтя. Кто сколько успевает.       — Это было ожидаемо от пациента 21. Я подметил, что большинство пациентов под этим номером самые грешные. Или же сумасшедшие. Сломать их тяжело, но вот если это сделать...       Он не заканчивает, но больше и не нужно объяснять. В этой тишине всё понятно. Кристина неспешно допивает свой кофе. Похоже, и правда стоит строже следить за обречёнными в палате 21.

***

      Антон спустя несколько минут всё же опускается на колени, руки вместе складывает да одними губами что-то нашёптывает. Захарова, тут же потеряв к нему интерес, поворачивается к Лизе.       — Номер 21. На колени.       А девушка на неё смотрит открыто, будто бросая вызов. Кристину это удивляет. Надо же, смотрит и не боится. Хотя, скорее всего, потому, что она новенькая, не осознаёт последствий. А она всё глазеет. Смело, даже с некой гордостью и грубостью. Словно доказывает. Всё же человеческого в ней больше. Никого не бьёт, и хотя бы на людей без презрения не смотрит. Только если на это есть причина. Уголок её губ слегка приподнимается.       От этого жеста Кристина старательно скрывает, как что-то внутри неё неконтролируемо звереет. Она прекрасно знает этот взгляд, ведь сама его использует. Только она так смотрит на обречённых. А Лиза вдруг на неё.       — Повторяю, — в голосе проскальзывают злые, металлические нотки. — На колени.       Она готова поклясться, ещё одна просьба и Андрющенко получит по морде. Вполне заслуженно.       — А не то что?       Лиза чувствует, как в крови бурлит адреналин, просясь наружу, но пока она старательно его сдерживает. Понимает лишь, что с каждым проведённым здесь днём становится лишь сильнее. Единственный, правда, кого она боится — Геннадий. Хотя его она постепенно начинает читать, как открытую книгу. Грубый. Алчный. Эгоист и, сука, грешный. И хоть Кристина пока что непонятна, но Андрющенко скоро это исправит.       — Заставишь вскрыться? — наугад бросает она, не ожидая какой-то особенной реакции. При этом сама не замечает, как теребит крест на груди, с упорством профайлера глядя в глаза напротив. И вот оно.       На лице Кристины на долю секунды мелькнуло удивление. Откуда она об этом знает? Захарова окончательно убеждается, что пациенты под номером 21 действительно отличаются. Никакая мразь не смела смотреть на неё так, с презрением и глупой дерзостью. Мало того, так 21 ещё и грубит. Да кто она, блять, такая? Соблюдая мнимое спокойствие, Кристина открывает клетку и берёт пациентку за запястья, подмечая, что она не сопротивляется.       — Неужели сказать нечего? — Надеясь закрепить эффект, говорит Лиза и пытается повернуться.       Но сделать этого ей не дают. Лицо резко врезается в стену, от чего щека почти мгновенно начинает адски болеть, когда скулой прижимают прямо к камню, водя то вниз, то вверх и образуя новые ссадины. Кожа в прямом смысле стирается. Когда Лиза смотрит назад, голубые очи даже не наслаждаются болью. Та делает это потому, что так надо. По-другому она не привыкла, хотя, когда Захарова отрывает её от стены и пинает под колено, небольшой азарт всё же играет в её глазах. Она видит, как Андрющенко опускается, от шока и боли не проронив ни звука, и крепче сжимает руку в чёрных волосах. Стоя на коленях к ней спиной, Лиза не видит выражения её лица. Она какое-то время вообще ничего не видит, оглушённая ударом.       — Молись, грешница, — раздаётся сверху.       И Лиза готова поклясться — интонация та же самая, что у Геннадия. Её губы начинают шевелиться. Кристина смотрит вниз, уже готовая убедиться, что выполнила свою работу, но короткое...       — Пошла нахуй, сука.       Полностью выводит её из себя. Захарова сжимает зубы, не позволяя себе дать волю эмоциям. Лишь берёт 21 за волосы под самый корень, поднимает с колен и тащит. Запястья у Лизы скованы, это намного упрощает задачу. Тащит её по коридору, и Лизу напрягает лишь то, что в каждой клетке молятся. Вне зависимости от уровня овоща, все стоят на коленях, шепчут что-то. Спустя пару минут она затаскивает в её в тот самый подвал. На ту плитку кидает, а из стола напротив берёт тонкое лезвие, уже готовясь вырезать слова.       — Руку сюда.       Приказывает почти механически отточенным любимым тоном, в котором всё же чувствуется нотка ярости, как бы она ни пыталась её скрыть.       — Я же виж...       Лиза даже договорить не успевает, ей прилетает пощечина, причём не слабая. Кристина снова приказывает, уже громче, и вдруг подняв глаза, Андрющенко замечает наконец её взгляд. От него бегут мурашки по коже. Такой дикий, яростный. Глаза уже не пустые, как те жалкие пять минут назад, они горят гневом. И Лиза, вероятно, слишком сильно ударившись головой, подмечает, что выводить Захарову весело. Хотя иногда опасно, возможно, даже смертельно.       А та не понимает, чем же она так выводит. Когда перед ней вскрывались, почему-то по большей части было всё равно. Но когда смотрят, как на кусок дерьма, а не как на создание Божье, хочется врезать. Стереть к чертям собачьим эту ухмылку.       — Не смей, — ещё одна пощечина, но на другую щёку, — так со мной разговаривать.       И только видя намёк страха в глазах Двадцать первой, Захарова начинает успокаиваться. Если боится, значит уважает.       — Поднимайся с колен, — почти благосклонно говорит она.       И не дожидаясь, пока до пациентки дойдёт смысл её слов, грубая рука снова окунается в чёрные локоны, абсолютно не жалея. Кристина видит, как Андрющенко губу прикусывает, но по-прежнему звуков не издаёт. Кажется, поняла, что надо молчать и быть паинькой. Захарова искренне надеется на это, ведь избивать лицемерную суку каждый день — только себе руки марать...

***

      Шли дни, недели... Скоро будет месяц, как она находится в этих гнилых стенах, куда попала волей случая, и теперь слушая крики и стоны обречённых. Из-за таблеток она скоро сойдёт с ума, хотя не только по этой причине. Геннадий разошёлся не на шутку. Очищения проходили почти каждую неделю, причём один раз её поимел Артур, и она даже не могла решить, было ли это хуже всех надругательств Геннадия. Синяки не сходили недели две, оставляя на теле пятна, но их Лиза и не пыталась прятать. Мозг ещё не настолько сгнил, дабы думать, что кому-то и правда есть до неё дело. Единственное, чему 21 была рада, что ещё каким-то образом не залетела. Вероятно, из-за уровня стресса случился бы выкидиш. С каждым днём в голове всё больше мыслей. Точнее осознаний, что она всё-таки медленно сходит с ума.       Кристина оставалась такой же. Сухой, спокойной. Лидером. Сегодня на утренней проверке сообщили: на ужин будет мясо. У Андрющенко сразу плохие мысли. С чего это? Или умер кто-то? Скорее всего, второе. За всё это время она выучила многих. Действия Геннадия она в основном могла предугадать. Про Антона особо много нельзя сказать. Девушку, что недавно положили, нет, похитили в эту больницу, она тоже слегка знает. Её вроде зовут Мелисса. Но как назло, обстоятельства всё никак не давали им сблизиться. Она была под номером 7, на вид лет 16. Совсем молодая. И Лиза уже понимает, через что ей придётся пройти, а может, она уже ощутила это на своей шкуре. Судя по пустому взгляду, это произошло совсем недавно. Что же ты за сука такая, Геннадий?       Кажется, Андрющенко уже долгое время не была на улице, и солнечный свет видела только через окна. Но, слава богу, на дневном обходе клеток Захарова сообщила о прогулке. После того дня она смотрела на Лизу, как на дерьмо, в целом, одаривала её тем же взглядом, что и Андрющенко тогда. 21 было только смешно. Иногда она специально выводила Кристину, хоть на секунду видя злость, словно награду за старания. Она замечает: тут все без души. Им внушили. Они — никто. Просто проект, задачи. Без души, личности, без прошлого. И видя, хоть на секунду, живые глаза той нарциссической мрази, давало сил и мотивации прожить ещё один день. Значит, не все здесь живые трупы.       Перед ужином некоторых спокойных обречённых вывели на улицу, но предварительно закрепив запястья за спиной. При этом присутствовал отряд охраны, прям целая команда. Как в боевике каком-то, блять. Крис, Геннадий, Артур и ещё пара крепких медсестёр. Остальные же остались в правильной лечебнице, следя за буйными пациентами, некоторые из которых сидели в смирительных рубашках.       — Идём тихо, не буяним, — Артур предупреждающе сжал биту в руках.       Лиза подняла взгляд и увидела перед собой Мелиссу, а рядом с ней сопровождение. Кристину-мать-её-Захарову. Да почему она практически везде?! Три раза в день обход в их отделении проводит она, следит, чтоб молились, тоже она. Лизе уже тошно на неё смотреть. Изо дня в день наблюдать её белый халат. Безэмоциональные глаза, это ёбаное спокойное выражение лица. С каждым разом выводить её из себя было всё сложнее и сложнее. Она будто просекла её фишку. Лизе нужно хоть какое-то доказательство эмоций, но Кристина будто специально делала всё наоборот. Назло монотонно отвечала, а презрительный взгляд вызывал лишь продолжительную тишину, которая напрягала до чёртиков.       Один из обречённых, Андрющенко даже не знает, как его зовут, решил испытать судьбу. Резко вырвался из очереди, из стада, и побежал в сторону. Чем он думал — непонятно. Если вообще думал. Артур сразу к нему рванулся, попав битой прямо в лоб. Громкий хруст вызвал тонну мурашек у оставшихся. Тот свалился замертво на землю, и 21, быстро взглянув на Кристину, в какой уже раз убедилась, что это место живых трупов. Теперь единственный, кто показывал эмоции, был Геннадий, пока "очищал" её. Это была довольная ухмылка, но её не хотелось видеть. Лучше ничего, чем это.       Спустя долгих полчаса все заходят обратно внутрь, и проходя мимо Мелиссы, Лиза подмигнула, получив в ответ слабую улыбку. А труп так и лежал до вечера, пока одна из медсестёр не убрала, кажется, его просто положили в печку в виде топлива. Как и говорили, на ужин было мясо, сука, то самое мясо. Лиза смотрела на кусок в тарелке, уже решив, что сегодня ляжет спать на голодный желудок. Вдруг где-то рядом раздался плач. Это Мелисса. Артур грубо пихал ей мясо в рот, и пока та сопротивлялась, звал Кристину. Та, увы, слышит и подходит спустя минуту.       — Что такое?       Сначала она смотрит на Артура, потом на Мелиссу, замечает бегущие по щекам слёзы и сквозь них умоляющий взгляд.       — Какая жалость, — говорит она тем самым тоном, что с недавнего времени вызывает у Андрющенко мурашки.       Кивнув Артуру, она заставляет его отпустить номер 7 и сама грубо берёт ту под руки. Мелисса, не переставая плакать, пыталась выплюнуть куски мяса, которые Артуру удалось засунуть ей в рот. Желание выблевать всё было ужасно сильным. А осознание того, что здесь кормят человечиной, и вовсе вынуждает с ума сойти.       Захарова отводит Мелиссу в какую-то палату, где на маленьком столике возле кушетки лежали шприцы и разные бутыльки.       — У тебя психоз. Тебя надо привести в чувства. — В своей привычной манере приказывает Захарова, уже пристегивая ремни и закрепляя конечности Седьмой.       На тихий вопрос о том, что же её ждёт, Кристина лишь усмехается, наслаждаясь некой формой подчинения.       — Всё просто... Инсулинотерапия.       Она вбирает нужное в шприц, предварительно засунув в рот девушки тряпку. Старую, на вкус кислую и противную. От этого ещё сильнее хочется блевать. Кристина медленно прокалывает кожу и иголка проникает в вену, спуская лекарство по тонкой игле. Захарова про себя оценивает свою работу на десять из десяти, и просит Амелию приглядеть за Седьмой, пока будет делать вечерний обход.       Проходит мимо палаты Лизы она быстро. Просто проверяет, живая или нет, и не делает ли чего-то неправильного. С презрением критикует про себя её шрамы. После обхода время вечерней молитвы. Все на коленях, кроме 21. За всю историю больницы, 21 были самыми сильными и упрямыми.       — Андрющенко.       Голос, словно нож, разрезает сгустившуюся тишину между ними. Лиза поднимает глаза. И Кристина с удовлетворением замечает, как они начинают тухнуть. Странно, вроде бы на сегодняшней прогулке у неё было хорошее настроение. Пока, конечно, перед ней человека битой не грохнули.       — Что? — спрашивает она тихо.       Лениво поднявшись с кровати, Лиза вплотную подходит к клетке, чувствуя будто на периферии сознания, что почти не боится. За время нахождения в этом аду страх стирается, ровно как и вменяемость, но её пристальный взгляд глаза в глаза на этот раз не производит никакого эффекта.       — Специально доводишь? — спрашивает Кристина так, будто едва сдерживает бешенство. Но её не выдаёт ничего, кроме закушенной изнутри щеки.       — Какие мы догадливые, — склонив голову набок, Лиза слабо улыбается и не замечает, как от ненависти впивается ногтями в собственную ладонь. — До чего это я тебя довожу?       А Кристина сама себе клянётся, что убьёт эту суку 21, ведь понять её почти невозможно.