Приговоренная к небу

Холодный ветер снова ударил в лицо, разметав пряди волос Ламир. Где-то далеко внизу, за зубчатой стеной, спал город — чёрный, укрытый лоскутьями тумана, с редкими огоньками свечей в окнах. А за горизонтом, куда уползло солнце несколько часов назад, безмолвствовала тьма — та самая, что прятала в себе их настоящего врага. — Я не хотела подводить отряд, — голос девушки прозвучал тише, чем ей хотелось бы. Словно ветер украл половину слов, оставив лишь хрупкую попытку оправдания. Леви сидел на краю стены, свесив одну ногу вниз, и смотрел туда, где небо сливалось с землёй. Его плащ хлопал на ветру, но сам капитан казался частью камня — неподвижный, высеченный из той же серой породы. Он даже не повернул головы. Ламир поёжилась, кутаясь в плащ. Ночь становилась ледяной — тот особенный холод, который пробирается не под одежду, а под кожу, заставляя чувствовать каждую косточку. — Знаю. Слово упало в ночь, как камень в колодец — тяжело и безвозвратно. Леви чуть прикрыл веки, и Ламир вдруг поняла, какую цену он платит за это простое «знаю». Капитану стоило труда признать чью-то правоту, особенно когда эта правота шла вразрез с правилами. Она почувствовала, как где-то в груди загорается искра — опасная, жаркая, та, что могла разжечь пожар. — Почему тогда… — слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать. Леви медленно повернулся. В полумраке его глаза казались двумя стальными лезвиями — острыми, уставшими, но всё ещё горящими. — Потому что, если я дам слабину, если начну делать исключения… люди будут умирать. — Прервав девушку он говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в холодный воздух, как удар лезвием. Ламир замерла. Она никогда не слышала, чтобы капитан говорил так… открыто. Без привычной колючей насмешки, без стальной маски. — Мы — последний рубеж, — продолжил Леви, и его голос вдруг дрогнул на самую малость. Так, что заметила бы только та, кто смотрела на него в эту секунду. — Наши ошибки оплачиваются тысячами жизней. Те люди, которых ты спасла… Их спасение было удачей. Везеньем. Но на поле битвы нельзя полагаться на удачу. — А на что же тогда? — голос Ламир прозвучал устало, почти обречённо. Она сильнее натянула капюшон, но ветер всё равно забирался за шиворот, то ли от холода, то ли от слов капитана — её начала бить дрожь. Его рука легла ей на плечо. Твёрдо. Надёжно. Пальцы чуть сжались — не больно, но так, чтобы она почувствовала. — Всех не спасти, Ламир, — сказал он, и в его тоне не было жестокости. Только правда. Та самая, от которой хотелось плакать, но которую нельзя отрицать. — Нам всегда придётся чем-то жертвовать. Без жертв нет победы, но и бессмысленные жертвы ни к чему не приведут. Если умрёшь ты — погибнут и те, кого ты пыталась спасти. И ещё множество жизней, которые ты могла бы спасти в будущем. Действуй с умом. Ламир смотрела в его глаза — там, в глубине, она вдруг увидела не просто капитана Разведкорпуса. Она увидела человека, который держал на своих плечах слишком много мёртвых, который каждый день делал выбор, невозможный для обычного человека. Возможно, он прав. А может быть… может быть, она докажет, что есть иной путь. Путь «истинного героя», который спасает всех. Леви чуть склонил голову, будто прочитал её мысли. — Твой поступок был идиотским, — произнёс он, и в уголке его губ мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку. — Но… в нём был смысл, когда за спиной есть товарищ, который готов прикрыть… — он замолчал на секунду, и в этой паузе Ламир показалось, что капитан вдруг вспомнил кого-то. Кого-то, кого уже нет. — Просто не повторяй его. Умри полезной смертью, когда придёт время. Не глупой. Она поймала его взгляд — и не отвела. Впервые они смотрели друг на друга не как капитан и подчинённая, а почти как равные. Леви одобрительно кивнул. Совсем чуть-чуть, так, что это можно было и не заметить. Потом ещё раз крепко сжал её плечо — на прощание — и резко поднялся, отряхивая плащ от каменной пыли. — Доброй ночи, Ламир. — Доброй ночи, капитан. Она осталась на стене одна. Ветер стих на мгновение, и в этой тишине Ламир смотрела вслед удаляющейся фигуре — прямой, несгибаемой, такой одинокой на фоне бесконечного неба. Сегодня он открылся ей с новой стороны. И эта сторона… ей понравилась.

***

Дни тянулись однообразно, как натянутая струна, которая никак не могла лопнуть. Большая часть солдат уже вернулась из лазарета — кто с зашитыми ранами, кто со свежими шрамами, кто с новыми привычками вроде лёгкой хромоты или привычки трогать ребро, которое больше никогда не будет болеть правильно. Они проходили восстановление в том особом режиме, когда тело уже готово к бою, но командиры всё ещё дают передышку. До новой вылазки за стену оставалось ещё достаточно времени и Ламир чувствовала это странное затишье каждой клеткой — то ли благословение, то ли насмешка судьбы перед следующим ураганом. В перерывах между тренировками она бездельно слонялась по корпусу. Проходила мимо тира, где новобранцы до хрипоты спорили друг с другом. Заглядывала в оружейную, где Ханджи пыталась выпросить новый клинок для тестов. Даже несколько раз поднималась на стену — просто чтобы постоять на ветру и вспомнить тот ночной разговор с капитаном. Но чаще всего она засиживалась в столовой. Там, в дальнем углу, за шатким деревянным столом, было её убежище. Кто-то из старших солдат когда-то бросил в казарме потрёпанную книгу — старый роман о рыцарях, которых уже никто не помнил, с вырванными страницами и пятнами то ли от вина, то ли от крови. Ламир читала её уже третий раз. В один из таких вечеров она сидела, склонившись над страницами так низко, что нос почти касался бумаги. Рядом стояла свеча — жалкий огарок, оплывший с одного бока, с фитилём, который вот-вот должен был утонуть в собственном воске. В столовой почти никого не было, только парочка солдат, таких же как и она, и где-то на кухне позвякивала посудой повариха, да за окном выл ветер, царапаясь ставнями. Ламир не заметила, как кто-то подошёл. Тяжёлые шаги по деревянному полу прозвучали слишком поздно. В следующую секунду рядом с её локтем опустилась кружка — грубая глиняная, с отбитым краем. Из кружки тянуло паром. Ароматным, травяным, с горьковатым мятным отливом и чем-то сладким, чего она не могла распознать. — Не читай в темноте. Короткая фраза. Без приветствия, без объяснений. Брошена на ходу, как приказ, который не требует благодарности. Ламир резко подняла голову — и успела заметить только удаляющуюся спину, прямые плечи, твёрдая походка. Леви даже не обернулся. Он прошёл мимо столовой в сторону коридора, ведущего к комнатам офицеров, и скрылся за поворотом так же бесшумно, как появился. Будто его и не было. Будто кружка с чаем материализовалась на столе сама собой. Девушка проводила его взглядом, застыв с открытым ртом. Сердце сделало странный кульбит — то ли от неожиданности, то ли от чего-то другого, чему она пока не решалась дать имя. — Спасибо… — прошептала она в пустоту, но голос утонул в скрипе ставен. Ламир взяла кружку в ладони. Глина была тёплой. Она вдохнула травяной аромат — мята, ромашка, что-то похожее на липу и едва уловимый мёд на донышке. От чая шёл пар, щекотал ноздри и заставлял щипать глаза — то ли от тепла, то ли от внезапного комка в горле. Медленно улыбнувшись, растерянно, совершенно по-глупому — той улыбкой, которую невозможно сдержать, даже если очень стараться, она сделала глоток. Чай оказался чуть сладковатым, настоящим. Свеча догорела в ту же минуту, но Ламир уже не нуждалась в свете. Она сидела в темноте, сжимая тёплую глину, и чувствовала, как что-то маленькое и тёплое расправляет крылья где-то в груди. В книгу она в тот вечер так и не вернулась.