Должник

      Тишина ночи в особняке всегда казалась Феликсу тяжелой, но сегодня она была почти осязаемой. Два часа ночи — это время, когда город засыпает, но в этом доме истинная жизнь только начиналась. Феликс лежал на спине, глядя на далекие холодные звезды, и чувствовал, как усталость после болезни свинцом наливает веки. Мазь, которую нанес Чанбин, неприятно холодила изувеченные пальцы, напоминая о каждом движении Хвана под столом.       Когда щелчок дверного замка разрезал тишину, Феликс подскочил, сердце мгновенно пустилось в галоп.       Хёнджин выглядел как падший ангел, вернувшийся с кровавой жатвы. Растрепанные волосы, расстегнутая рубашка, открывающая вид на четкие линии ключиц, и этот взгляд затуманенный алкоголем и первобытным азартом.       — Ради бога, не говори мне, что ты уже спал, — голос Хёнджина прозвучал низко, с хриплыми нотками усталости, которая только подчеркивала его опасность. — Что-то я заработался сегодня... Столько документов, столько подписей. Но я всё время думал о том, что ждет меня здесь.       Он вошел в комнату, и пространство вокруг него словно сжалось. Феликс инстинктивно вжался в матрас, отодвигаясь к самому краю, пока Хван избавлялся от одежды. Белая рубашка бесформенной кучей упала на пол, следом за галстуком. Обнаженный торс альфы в неверном лунном свете казался вылитым из мрамора, жилистым и мощным.       Щелчок зажигалки. Яркая искра на мгновение осветила хищный разрез глаз Хёнджина. Он затянулся, выпуская дым в потолок, и медленно расстегнул ремень. Брюки соскользнули с бедер, и он остался в одном белье, возвышаясь над кроватью как неоспоримый хозяин этой территории.       — Куда ты ползешь, Ликси? — Хёнджин усмехнулся, стряхивая пепел прямо на дорогой ковер. — Кровать большая, но сегодня нам на ней будет тесно.       Он сел на край, и матрас прогнулся под его весом. Хван схватил Феликса за лодыжку, рывком притягивая его к себе, к самому центру постели. Дым от сигареты смешивался с запахом его кожи и пороха, создавая душный, дурманящий коктейль.       — Посмотри на меня, — приказал он, выпуская дым Феликсу прямо в лицо. — Твои глаза... они такие испуганные. Это именно то, что мне сейчас нужно, чтобы окончательно расслабиться.       Хёнджин затушил сигарету о пепельницу на прикроватной тумбочке и медленно, почти тягуче, залез под простыню. От него пахло ночным холодом и терпким алкоголем, но когда он придвинулся вплотную, Феликс почувствовал исходящий от его тела жар.       Вместо ожидаемого грубого рывка или болезненного захвата, Хван мягко обхватил Феликса за талию и притянул к себе, утыкаясь носом в изгиб шеи. Его рука скользнула под край футболки, и Феликс весь одеревенел, ожидая, что сейчас пальцы альфы больно вопьются в его ребра.       Но Хёнджин лишь легко, едва касаясь, провел подушечками пальцев по животу омеги.       — Боже, какой ты сегодня был красивый, Ликси... — прошептал он прямо в кожу, и его горячее дыхание вызвало у Феликса табун колючих мурашек. — Весь вечер не мог отвести глаз. Даже когда эти идиоты несли свою чушь, я думал только о том, как на тебе смотрится этот шелк.       Феликс лежал, не смея дышать. В голове пульсировала одна мысль:       «Что происходит?»       Он помнил Хёнджина пьяным десятки раз, и обычно виски превращало его в неуправляемого садиста, который вымещал на омеге всю злость за день. Но сейчас... эта вкрадчивая, патологическая нежность пугала до тошноты.       — Прости, что наступил на твои пальчики под столом, — Хёнджин поймал забинтованную руку Феликса и, поднеся её к губам, невесомо коснулся поцелуем кончиков бинтов. — Ты так хорошо справлялся. Умница. Настоящий повод для гордости.       Когда его ладонь скользнула ниже, обнаруживая, что под футболкой у Феликса ничего нет, Хван издал тихий, довольный звук, похожий на мурлыканье сытого хищника.       — Ты даже не надел белье... Ждал меня? — он прижался еще плотнее, так что Феликс почувствовал кожей каждый рельеф его тела. — Какой послушный. Какой хороший мальчик сегодня. Ты меня по-настоящему радуешь, Ликси.       Феликс зажмурился, чувствуя, как по щеке катится одинокая слеза. Эта ласка ощущалась как лезвие бритвы, которым водят по горлу, не нажимая, но напоминая о том, как легко можно вскрыть вену. Хван не просто использовал его тело, сегодня он решил залезть ему в самую душу, подменяя ужас этой извращенной, ядовитой заботой.       — Ты ведь любишь, когда я такой? — прошептал Хёнджин, перехватывая его губы в ленивом, тягучем поцелуе, в котором не было страсти, но было безграничное, удушающее право собственности.       Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в расширенные зрачки Феликса. Его пальцы, до этого нежно ласкавшие бедро, внезапно скользнули к забинтованной руке и сжали поврежденные пальцы, не до хруста, но достаточно сильно, чтобы тонкая нить боли прошила сознание омеги, возвращая его из забытья в реальность.       — Скажи мне, Ликси... — голос Хвана стал ещё тише, почти неразличимым. — О чём ты думал там, под столом? Когда мои пальцы были в твоих волосах, а над тобой решались судьбы людей? Тебе ведь нравилось это чувство? Чувство, что ты — часть чего-то огромного, тёмного... часть меня?       Феликс судорожно вздохнул, его тело мелко затрясло. Хёнджин не ждал ответа, он сам начал «вытягивать» его, переходя от боли к обжигающим ласкам. Его язык медленно очертил ушную раковину омеги, а рука переместилась в пах, действуя с пугающей точностью.       — А танец с Баном? — Хёнджин прикусил мочку уха Феликса, заставляя того вскрикнуть. — Рассказывай. Каждое слово. Ты ведь представлял, что его руки касаются тебя так же, как мои сейчас? Ты чувствовал себя особенным, когда он смотрел на тебя как на спасение?       — Нет... я... — простонал Феликс, выгибаясь навстречу руке альфы.       — Лжёшь, — ласково поправил Хёнджин. — Ты трепетал. Тебе нравилось быть центром внимания двух монстров. Признайся, Ликси. Скажи: «Мне нравилось принадлежать тебе на глазах у всех». Скажи это.       Феликса накрыло волной удушливого противоречия. Его мутило от самого себя, от того, как предательски отзывалось тело на эти ядовитые прикосновения. Стокгольмский синдром расцветал внутри него пышным, трупным цветом: он ненавидел Хвана за каждый синяк, за каждую слезу матери, но в этот момент, в этой тёмной комнате, Хёнджин был единственным ориентиром в его разрушенном мире. И то, что палач сейчас был «ласков», вызывало в омеге жуткий, извращенный восторг.       — Мне... мне нравилось, — прошептал Феликс, задыхаясь. — Нравилось, что ты... не отпускал меня.       Хёнджин довольно замурлыкал, усиливая напор. Он истязал его тело языком и пальцами, доводя до грани, но не давая переступить её.       — Хороший мальчик. Честный мальчик, — Хван перевернул его на живот, прижимаясь всем телом к спине омеги и шепча в затылок, — Видишь? Только я знаю, какой ты на самом деле. Бан видит ангела, мама видит жертву. А я вижу маленькую, порочную вещь, которая жаждет моей руки на своей шее.       Феликс уткнулся лицом в подушку, заглушая рыдание, которое больше походило на стон удовольствия. Он окончательно потерял грань между пыткой и лаской, между любовью и уничтожением.       Тусклый свет ночника окрасил комнату в янтарные, болезненные тона. Хёнджин резко подался назад, хватая Феликса за плечи и разворачивая его лицом к огромному зеркалу в позолоченной раме. Омега попытался зажмуриться, но холодные пальцы альфы тут же впились в его подбородок, заставляя смотреть на свое отражение.       — Смотри на нас, Ликси, — прошептал Хван, и его голос в тишине прозвучал как удар хлыста. — Смотри внимательно. И говори мне... что ты видишь? Описывай каждое мое движение.       Феликс всхлипнул, видя в зеркале размытое пятно своего бледного, дрожащего тела. Его ноги были широко разведены, а Хёнджин устроился между ними, контрастируя своей мощью и пугающим спокойствием с хрупкостью омеги.       — Я... я вижу... — голос Феликса сорвался.       — Говори! — приказал Хёнджин, и его ладонь тяжело опустилась на внутреннюю сторону бедра омеги, медленно поднимаясь выше.       — Я вижу... твою руку, — прохрипел Феликс, следя за тем, как длинные бледные пальцы альфы ласкают его разгоряченную кожу. — Вижу, как ты... трогаешь меня. Мое тело... оно всё красное. Я выгибаюсь... навстречу тебе.       — Правильно, — Хёнджин поднял взгляд на отражение, ловя глаза Феликса в зеркале. Его лицо, наполовину скрытое тенью, выглядело дьявольски красивым. — Рассказывай дальше. Что я делаю сейчас?       Хван наклонился ниже, и Феликс увидел в зеркале лицо хозяина прямо между своих ног. Это было за гранью всего, что он мог вынести. Омега видел, как язык альфы очерчивает нежную плоть, и слышал собственный надрывный, постыдный стон, который тут же отразился от стен спальни.       — Ты... ты целуешь меня там, — Феликс задыхался, его пальцы впились в простыни так сильно, что забинтованные раны снова начали ныть. — Я вижу твое лицо... ты смотришь на меня через зеркало. Мне... мне это нравится. Боже, мне это нравится...       Это признание, произнесенное вслух при взгляде на собственное унижение, стало финальным гвоздем в крышку гроба его воли. Феликс смотрел на себя со стороны и больше не узнавал того мальчика, который мечтал о свободе. В зеркале был лишь объект, созданный Хёнджином, принадлежащий Хёнджину, существующий ради Хёнджина.       Его внутреннее «Я» съежилось и исчезло, уступая место этой новой, сломленной версии. Под умелыми, безжалостными ласками альфы Феликс окончательно сдался. Он продолжал говорить, описывая свой позор, пока слова не превратились в бессвязный шепот, а реальность не схлопнулась до блеска глаз Хвана в глубине зеркального стекла.       Хёнджин вошёл в него одним тягучим, уверенным движением. Феликс, чей разум был окончательно размыт предыдущими часами истязаний, подался навстречу, принимая его с тихим, почти благодарным всхлипом. Тело омеги, доведённое до предела, горело и пульсировало, отвечая на каждый толчок. Хван двигался плавно, методично, заполняя собой всё пространство внутри и снаружи, пока его низкий и бархатный голос продолжал литься прямо в ухо Феликса.       — Видишь, как ты меня принимаешь? — шептал Хёнджин, ритмично тараня его хрупкое тело. — Ты создан для этого. Каждая твоя клетка сейчас поёт под моими руками. Какой ты податливый... весь мой.       Ритм ускорился. Феликс чувствовал, как внутри него закручивается тугая, невыносимая спираль наслаждения. Его сознание сузилось до одной точки, до этого ослепительного пика, который был уже в секунде, в одном движении, в одном выдохе...       Но внезапно Хёнджин замер.       Он резко вытянул Феликса из оцепенения, рывком перевернув на живот. Омега заскулил от внезапной пустоты и холода, но Хван не дал ему опомниться. Он схватил его запястья и туго связал их за спиной кожаным ремнем, найденным тут же, на кровати.       — Нет... Хёнджин, пожалуйста... — простонал Феликс, выгибаясь на простынях. Чувство близости разрядки было настолько острым, что казалось физической болью.       — Просить надо не так, Ликси, — Хёнджин снова пристроился сзади, но теперь он не входил глубоко. Он лишь дразнил его, касаясь языком позвоночника и лаская его самыми кончиками пальцев там, где Феликс жаждал грубой силы. — Проси разрешения. — Хван отстранился совсем, садясь рядом и наблюдая за тем, как Феликс мечется по кровати со связанными руками, не в силах найти покой. — Скажи это, — приказал Хёнджин, глядя на него сверху вниз. — Скажи, что твоё тело тебе больше не подчиняется. Признай, что даже твоё удовольствие — это моя собственность. Что только я имею право решать, когда ты получишь этот чертов покой.       — Пожалуйста... я... я не могу... — Феликс уткнулся лбом в подушку, его голос дрожал от слёз и вожделения. — Моё тело... оно не моё. Оно твоё. Пожалуйста, Хёнджин... позволь мне... разреши мне...       — Чей ты, Феликс? — Хван снова прикоснулся к нему, но лишь для того, чтобы снова отстраниться в самый критический момент.       — Твой! Только твой! — закричал омега, окончательно теряя остатки гордости. — Делай что хочешь, только не останавливайся... умоляю, разреши мне кончить...       Хёнджин победно улыбнулся. Это было полное, абсолютное торжество. Он не просто сломал волю Феликса, он заставил его умолять о том, чтобы цепи стали ещё крепче. Только после того, как Феликс повторил свою просьбу несколько раз, захлёбываясь в собственном бессилии, Хван снова вошёл в него резко, до самого основания, позволяя им обоим сорваться в эту бездну.

***

      Рассвет был холодным и бледным, как лицо покойника. Свет медленно вытравливал тени из углов комнаты, обнажая беспорядок прошедшей ночи: скинутую одежду, пустые бокалы и смятые простыни. Феликс смотрел в окно остекленевшим взглядом. Он не спал, он просто существовал в этом промежуточном состоянии между кошмаром и явью.       Хватка Хёнджина на его талии была не объятием, а кандалами. Даже во сне альфа не отпускал свою добычу, прижимаясь всем телом, словно боясь, что Феликс испарится с первыми лучами солнца. Каждый мускул Хвана был напряжен; он был хищником, который охраняет свой трофей даже в беспамятстве.       Феликс чувствовал, как внутри него, там, где раньше жила мечта о теплом доме и запахе маминого печенья, теперь разрастается черная дыра. Хёнджин планомерно, слой за слоем, соскребал с него старую личность, заменяя её чем-то новым, покорным, изломанным и болезненно зависимым.       Он вспомнил тот роковой день. Ту встречу в кафе, когда Чанбин каменный и холодный изучал его, словно товар перед покупкой. Вспомнил первую встречу с самим Хёнджином, когда воздух в комнате стал таким густым от запаха власти и опасности, что хотелось бежать, не оглядываясь. Тогда у него еще был выбор. Или ему так казалось.       «Я сам продал свою душу», — пронеслось в голове у Феликса. — «Я сам взял эти деньги. Я сам подписал этот контракт, не прочитав то, что было написано между строк кровью».       Теперь он принадлежал Хёнджину больше, чем его собственные руки или голос. Он стал тенью, отражением желаний Хвана.       Единственным крошечным огоньком в этой беспросветной тьме была мысль о маме и сестре. Скоро он их увидит. Он наденет маску «счастливого и успешного Ликси», спрячет синяки под высоким воротником, а дрожь в руках выдаст за усталость от «работы в общепите». Он сделает всё, чтобы они никогда не узнали цену своего благополучия.       Хёнджин заворочался во сне, его рука сжалась на животе Феликса еще сильнее, выбивая из легких остатки воздуха. Омега зажмурился, сглатывая ком в горле. В этом доме было слишком мало кислорода, но это была его цена.       Утро в особняке пахло одиночеством и остывающим кофе. Хёнджин умчался внезапно. Короткий звонок, резкие команды и визг шин на гравии. Без его тяжелого присутствия дом казался огромным склепом, где единственным живым звуком было мерное постукивание пальцев Чанбина по клавиатуре ноутбука.

***

      Феликс ковырял палочками рис, не чувствуя вкуса. Телефон в руке казался единственным окном в мир, где не было ошейников и долговых расписок. Боль в пальцах после того, что произошло в начале недели притупилась благодаря каждодневной мази, но внутри всё еще саднило.       Лента соцсетей лениво прокручивалась, пока один кадр не заставил сердце Феликса пропустить удар.       Солнечный свет, какая-то кофейня, и знакомый разворот плеч. Минхо.       Тот самый альфа, чье имя Феликс когда-то выводил на полях тетрадей на первом курсе. В его взгляде на фото была та самая уверенность и спокойная сила, которая когда-то заставляла Ликса краснеть до кончиков ушей. Минхо выглядел так... нормально. Свободно. Словно он жил в мире, где рассветы приносят надежду, а не страх.       Феликс почувствовал, как к горлу подкатывает ком. В этой «прошлой жизни» он был другим. Он мечтал, он смеялся, он планировал свидания. Сейчас же он был лишь тенью в шелковой футболке от Хвана.       — Чанбин, — тихо позвал он, протягивая телефон через стол.       Бета оторвался от графиков поставок и поднял взгляд. Его глаза, привыкшие видеть только угрозы и цифры, на мгновение сфокусировались на ярком экране.       — Как думаешь... он красивый? — Феликс прикусил металлическую палочку, чувствуя холод стали на зубах.       Чанбин внимательно изучил лицо Минхо. Его губы дрогнули, сжимаясь в тонкую линию. Он знал этот взгляд, взгляд человека, у которого еще есть выбор. Затем он перевел глаза на Феликса, замечая в его зрачках тусклый отблеск того, прежнего Ликси.       — Он красивый, — ровно ответил Чанбин, возвращаясь к монитору. — Но ты сам знаешь характер хозяина, Феликс. Для Хёнджина красота — это то, что он может купить или сломать. Не ищи проблем там, где их нет.       Феликс резко выключил экран, и отражение его собственного бледного лица заполнило черный прямоугольник.       — Я был влюблен в него. В своей прошлой жизни, — буркнул он, утыкаясь взглядом в тарелку. — Когда у меня еще была эта самая жизнь.       Чанбин ничего не ответил, но стук клавиш на секунду прекратился. В этой тишине Феликс отчетливо понял, Минхо на фото был живым. А он лишь красиво упакованным воспоминанием.       — Если Хёнджин узнает, что ты смотришь на других... — начал было бета.       — Он не узнает, — перебил его Феликс с внезапной жесткостью в голосе. — Ты ведь не скажешь. Ты единственный здесь, кто еще помнит, что я человек, а не предмет мебели.       Вечернее солнце лениво опускалось за кроны густого леса, окрашивая сад в кроваво-золотистые тона. Феликс сидел на скамье, его пальцы механически перебирали жесткую шерсть за ушами Джека. Дог мирно сопел у его ног, а сам омега пытался сосредоточиться на заголовках новостей в телефоне, хотя мысли постоянно возвращались к утреннему кадру в соцсети.       Тишину разрезал хруст гравия. Феликс вздрогнул и поднялся, одновременно с ним вскочил и Джек. Огромный черный пес навострил треугольные уши, направляя всё внимание на три черных автомобиля, которые один за другим заезжали за высокий кованый забор.       Дверь средней машины распахнулась, и на дорожку вышел Хёнджин. Джек, забыв о дисциплине, радостно бросился к хозяину, едва не сбив с ног Чонина, молодой охранник, сидевший неподалеку, вынужден был сорваться с места и побежать следом, крепче перехватывая поводок. Хван, обычно холодный и расчетливый, сейчас выглядел иначе: он трепал пса по мощной шее, и на его лице расцвела та самая искренняя, редкая улыбка, которую Феликсу доводилось видеть лишь мельком.       Феликс уже собирался опустить взгляд обратно в экран телефона, чувствуя укол необъяснимой грусти, как из той же машины вышла вторая фигура.       Мир вокруг омеги мгновенно замер. Человек, вышедший вслед за Хваном, был чуть ниже его ростом, но его осанка и движения были настолько знакомы Феликсу, что по спине пробежал ледяной разряд.       — Не может быть... — прошептал Феликс, чувствуя, как реальность начинает трещать по швам.       Это был Минхо. Тот самый Минхо, чье фото он рассматривал всего несколько часов назад. Он стоял там, в лучах заходящего солнца, и совершенно спокойно гладил Джека по огромной голове, пока Хёнджин увлеченно что-то ему рассказывал. Минхо кивал, отвечая Хвану с той же уверенной полуулыбкой, которую Феликс помнил еще с университета.       По телу омеги прошла крупная, неконтролируемая дрожь. В голове бился один единственный вопрос: почему он здесь? Как человек из его прошлой, чистой жизни мог оказаться в одной машине с дьяволом, который купил Феликса?       Омега, едва соображая, что делает, буквально сгреб себя со скамьи. Ноги казались ватными, дыхание перехватило, словно в легкие залили свинец. Он почти бегом направился к дому, стараясь не выдать своей паники, в то время как альфы уже скрылись за дубовыми дверями особняка.       Феликс влетел в прихожую, не оборачиваясь на заливистый лай Джека, оставшегося снаружи с Чонином. Сердце гулко и болезненно стучало о ребра, отдавая пульсацией в висках. Он замер у входа в просторную кухню-столовую, боясь сделать последний шаг.       Ему не померещилось.       В ярком свете кухонных ламп стояли двое. Хёнджин небрежно откупоривал бутылку, а рядом с ним, расслабленно опершись на столешницу, стоял Минхо. Тот самый альфа, в которого Феликс был безответно влюблен на первом курсе, теперь находился в эпицентре его личного кошмара. Они стояли плечом к плечу, и это зрелище окончательно разрушило иллюзию безопасности, которую Феликс пытался выстроить внутри себя.       Хёнджин обернулся на звук шагов, и его взгляд, еще мгновение назад почти дружелюбный, тут же стал холодным и властным. Он поставил бутылку на стол и кивнул Феликсу, застывшему в тени дверного проема.       — Ликси, не стой там памятником. Подойди сюда, — голос Хвана был обманчиво мягким, но в нем уже слышался металл. — У нас гость. Приготовь нам лед и нарежь закуски. Живее.       Феликс почувствовал, как его ступни словно приклеились к дорогому паркету. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, глядя на Минхо так, словно перед ним разверзлась бездна. Тишина в столовой стала невыносимой. Хёнджин нахмурился, его брови сошлись у переносицы, а в глазах вспыхнуло опасное нетерпение.       — Феликс, я не люблю повторять дважды, — уже в приказном тоне, резко бросил он. — Подойди к столу. Сейчас же.       В этот момент Минхо медленно повернул голову. Его взгляд, до этого изучавший интерьер кухни, столкнулся со взглядом Феликса. Омега увидел, как зрачки Ли расширились, как по его лицу пробежала тень искреннего, нескрываемого шока. Секундное замешательство сменилось осознанием.       — Феликс? — Минхо произнес это имя так, словно пробовал его на вкус спустя годы. — Это ты?       Феликс задохнулся. Ему захотелось провалиться сквозь землю, развернуться и бежать без оглядки, лишь бы не видеть Минхо в этом доме, лишь бы тот не видел его в этом позорном статусе. Но тело не слушалось.       Хёнджин замер с бокалом в руке. Его взгляд мгновенно стал колючим, он переводил его с омеги на гостя, считывая возникшее между ними электричество.       — Так вы знакомы? — вкрадчиво спросил Хван, и в его голосе послышался рык затаившегося зверя.       Минхо, быстро вернув себе самообладание, коротко кивнул, не сводя глаз с побледневшего Феликса.       — Да. Мы учились в одном университете, Феликс учился на другом факультете на курс младше, на юриспруденции, но у нас было пару похожих предметов. Часто пересекались в студсовете, — Минхо едва заметно горько усмехнулся. — Я помогал ему со старыми конспектами. Как-то даже ходили в кафе вместе... после собрания. Не ожидал увидеть тебя здесь, Ликс.       Только Феликс заметил, как костяшки на пальцах Хёнджина побелели. Он с такой силой сжал граненый бокал, что казалось, хрусталь вот-вот брызнет осколками прямо в его ладонь. Упоминание о «кафе» и «помощи» ударило по самолюбию Хвана сильнее, чем открытое оскорбление. Его собственность имела прошлое, в котором не было его.       — Конспекты, значит... Кафе... — Хёнджин процедил слова сквозь зубы. Его лицо превратилось в маску из льда. Он посмотрел на Феликса, и тот инстинктивно втянул голову в плечи. — В третий раз повторять не буду. Живо подошел и обслужил нас. Раз вы старые знакомые, тебе будет только приятнее услужить Ли Минхо.       Голос Хёнджина сорвался на резкий, почти площадной окрик, заставив Феликса вздрогнуть всем телом и, наконец, сделать первый шаг к столу под тяжелым, полным боли и вопросов взглядом Минхо.