Ветра перемен

Месяц после разговора у дверей брата прошёл в напряжённой, изматывающей игре. Ши Цинсюань превратился в виртуоза отговорок и мимикрии. Тошнота стала его постоянной спутницей, коварной и непредсказуемой. Она накатывала не только от запахов, но и от вида определённых цветов, от резкого звука гонга, от слишком яркого света. Он научился чувствовать её приближение — лёгкое головокружение, подступающий холодный пот — и мгновенно реагировал: «ой, кажется, я сегодня не то съел», «простите, меня ветер с ног сбил, голова кружится», «нужно срочно проверить баланс энергий в Западном квартале!». Он стал мастером внезапных отлучек и головных болей. Его частые визиты в земные царства под предлогом «сбора вдохновения для новых стихов» участились. Там, вдали от бдительных глаз Небес, он мог на несколько часов расслабиться, позволить себе прилечь, когда тело требовало покоя, или найти какую-нибудь простую, пресную пищу, которая не вызывала отвращения. Но скрывать становилось всё труднее. Не только физически. Одиночество грызло его изнутри. Он разговаривал с животом, шептал нежности и обещания этим трём крошечным сущностям, но ответа, кроме тихого, успокаивающего биения, не получал. Груз тайны тяжелел с каждым днём. Страх, что кто-то заметит, что он выдаст себя неловким движением или неконтролируемым приступом, не давал спать. Именно в таком состоянии — измотанный, бледный, с тёмными кругами под глазами, которые не скрывала даже пудра — он оказался в скромном домике на окраине Небесного града, где жили Се Лянь и Хуа Чэн. Визит был формальным, под предлогом передачи нескольких свитков с древними песнями о ветре, которые Се Лянь когда-то просил найти. На самом деле Цинсюань цеплялся за любую возможность вырваться из своих покоев, где стены, казалось, начали давить. Се Лянь, как всегда, встретил его с тихой, доброжелательной улыбкой. В просторной, светлой комнате пахло лапшой и свежей соломой. — Господин Ши, проходи. Как раз собирался готовить. Оставайся, если хочешь. — А,Ваше Высочество, вы слишком добры! — Цинсюань засиял своей автоматной улыбкой, пытаясь отстранить надвигающуюся дурноту от аппетитного, но для него сейчас невыносимого запаха бульона. — Я ненадолго, просто принёс… Он не договорил. Волна тошноты подкатила внезапно и сокрушительно. Весь мир поплыл перед глазами. Он резко побледнел, губы сжались в белую ниточку. Одной рукой он инстинктивно схватился за край стола, другой — судорожно прижал ко рту, пытаясь подавить рвотный позыв. — Цинсюань? — улыбка с лица Се Ляня исчезла, сменившись мгновенной обеспокоенностью. Он сделал шаг вперёд. — Ты в порядке? Ты выглядишь… — Всё хорошо! — выдохнул Цинсюань, отчаянно пытаясь выпрямиться и снова улыбнуться. Голос его предательски дрогнул. — Просто… мигрень. И… и этот ваш бульон, такой наваристый, знаете ли, я сегодня что-то лёгкое ел… Но Се Лянь не отводил от него своего спокойного, всевидящего взгляда. Он повидал на своём долгом веку слишком много, чтобы не распознавать признаки, далёкие от простого недомогания. Он видел эту неестественную бледность, эту тень страха в глазах, этот защитный жест руки, инстинктивно ложащийся ниже желудка. — Садись, — мягко, но не оставляя возражений, сказал Се Лянь, подводя его к скамье. — Перестань улыбаться, когда тебе плохо. Это ещё больше утомляет. Цинсюань позволил себе опуститься на скамью, чувствуя, как дрожат колени. Улыбка наконец сбежала с его лица, оставив лишь усталое, испуганное напряжение. — Я правда… — начал он и снова замолчал, глядя на свои руки. Се Лянь налил ему чашку простой тёплой воды и поставил перед ним. Затем сел напротив, сложив руки на коленях. Он не торопил, не давил. Он просто ждал. Его присутствие было подобно тихой, прочной скале в бушующем море паники Цинсюаня. Тишина растягивалась. Давила. И в этой тишине что-то в Ши Цинсюане надломилось. Груз одиночества, страх, обида, усталость от постоянного притворства — всё это свалилось на него разом. Он сжал чашку в руках так, что костяшки побелели, и его плечи затряслись. — Я не могу… — прошептал он, и голос его был поломанным, детским. — Я больше не могу… Слёзы, которые он так тщательно сдерживал все эти недели, хлынули потоком. Они текли беззвучно, но непрерывно, оставляя влажные тёмные пятна на его дорогом шёлковом халате. Се Лянь не перебивал. Он дождался, пока первый, самый сильный поток истерии не схлынет, и Цинсюань не начал задыхаться от рыданий, уткнувшись лицом в ладони. — С кем можно поговорить? — тихо спросил Се Лянь, когда рыдания поутихли, сменившись прерывистыми всхлипами. Цинсюань с трудом поднял опухшее, заплаканное лицо. В его зелёных глазах была бездна отчаяния. — Ни с кем, — хрипло выдохнул он. — Ни с кем. Он… он не хочет. Сказал, что дети — обуза. Ненужные души. А брат… брат сказал бы, что это позор. Что нужно… избавиться. Последнее слово он произнёс чуть слышно, с таким ужасом, что Се Лянь невольно сжал губы. Его взгляд стал ещё более глубоким и печальным. — И что ты собираешься делать? — спросил он так же тихо. — Скрывать, — немедленно ответил Цинсюань, и в его голосе впервые за весь разговор появилась твёрдая нота. Он вытер лицо рукавом, не обращая внимания на дорогую ткань. — Я буду скрывать. Расти́ть их. Один. Они мои. Я не позволю… Я не позволю никому… Он снова запнулся, глотая воздух. — Но я не знаю как. Я… я уже еле справляюсь. Они… их трое. Я чувствую. Се Лянь кивнул, как будто услышал нечто ожидаемое. Он вздохнул, и в его вздохе была тяжесть прожитых восьмисот лет, полных потерь и трудных решений. — Трое. Силы Верховного Демона Вод мощны. И ты прав, скрывать это на Небесах, особенно от твоего брата и… от их отца… будет почти невозможно. Тебе нужна помощь. Надёжное убежище. Цинсюань смотрел на него, широко раскрыв глаза, полные немой надежды и недоверия. — Вы… вы не отворачиваетесь? Не считаете это позором? — Позор? — Се Лянь слегка нахмурился. — Жизнь — это не позор, Ши-цзюнь. А рождение новой жизни — тем более. Я видел слишком много настоящего позора, лицемерия и жестокости, чтобы путать их с нежностью и ответственностью. Ты принял решение защищать их. Это достойно уважения. Эти простые слова подействовали на Цинсюаня сильнее любого заклинания. Какое-то напряжение, державшее его на плаву все эти недели, отпустило. Он снова расплакался, но теперь это были слёзы облегчения. — Спасибо… — смог он выдавить сквозь рыдания. — Спасибо… — Не стоит, — сказал Се Лянь и встал. — Подожди здесь. Нужно кое с кем посоветоваться. Он вышел в соседнюю комнату, где, как знал Цинсюань, обычно находился Хуа Чэн, предпочитавший тень и наблюдение. Ши Цинсюань остался сидеть, прижимая чашку с тёплой водой к груди, слушая, как за тонкой перегородкой шепчутся низкие голоса. Он не различал слов, но в интонации Хуа Чэна уловил сначала лёгкое удивление, затем задумчивость, а потом — ту самую расчётливую, острую внимательность, которая всегда пугала и завораживала. Через несколько минут они вернулись. Хуа Чэн шёл чуть позади, его единственный глаз с непроницаемым выражением скользнул по Цинсюаню, отмечая его опухшие глаза, бледность, защитную позу. Он остановился, скрестив руки на груди. — Интересная ситуация, — произнёс он нейтрально. — И опасная. Для всех причастных. — Сань-лан… — начал Се Лянь, но Хуа Чэн поднял руку. — Я помогу, гэгэ. — Он сказал это просто, но в его голосе была сталь. — Но сначала мне нужно понять картину целиком. Повелитель ветра . Цинсюань вздрогнул, когда этот пронзительный взгляд устремился прямо на него. — Вы сказали «он не хочет». Расскажите мне об этом «друге». Подробно. Всё, что вы о нём знаете. И что произошло между вами. Цинсюань почувствовал, как кровь отливает от лица. Он начал запинаться, говорить о «друге», который холоден и отстранёнён, о его мрачных взглядах на жизнь, о том, как он отдалился. Он говорил о своих чувствах, о боли от этой отстранённости, о той ночи, которую он преподнёс как случайную пьяную ошибку, не раскрывая своей роли в ней. Голос его дрожал, срывался на обиду, когда он описывал колкости «друга», его язвительные замечания о ветре и непостоянстве. Хуа Чэн слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемой маской. Лишь когда Цинсюань закончил, едва сдерживая новые слёзы, Хуа Чэн медленно кивнул. — Понятно, — сказал он. И в его голосе было что-то, что заставило Цинсюаня насторожиться. Как будто Хуа Чэн уже знал конец истории, которую тот только начал рассказывать. — Оставьте это мне. Я поговорю с этим… другом. А вы, Ши, готовьтесь. Вам скоро придётся исчезнуть. Надолго. Гэгэ поможет вам с вещами и алиби. Он повернулся, собираясь уйти, но на пороге остановился. — И, Повелитель ветра ? — его голос прозвучал тихо, но с невероятной весомостью. — Ни слова никому. Даже своим мыслям. Особенно о том, что здесь говорилось. Ваши дети зависят от вашего молчания теперь больше, чем когда-либо. И с этими словами он растворился в тени, оставив Цинсюаня наедине с Се Лянем и с новым, пугающим, но таким желанным чувством — что он больше не один.