Ветра перемен

Известие пришло в долину через Хуа Чэна. Он материализовался в саду не как обычно — из тени или из бабочек, а в клубах тревожного чёрного дыма, прервав игру в догонялки. Дети замерли, почуяв неладное. Даже неугомонный Цинхуа притих. — Ваш отец ранен, — сказал Хуа Чэн без предисловий, его единственный глаз был твёрд, как сталь. — На миссии. Он жив, опасности для жизни нет. Но… Он не успел договорить. Лихуа вскрикнула, прикрыв рот ладошкой, её глаза мгновенно потемнели до цвета грозовой тучи. Вэньхуа побледнел так, что золотистый оттенок его кожи стал почти прозрачным, а маленькие кулачки сжались. Цинхуа же закричал первым, громко и отчаянно: — Папа! Нет! Мы должны к нему! — Именно этого нельзя, — холодно парировал Хуа Чэн. — Он на Небесах. Вокруг него врачи, возможно, другие боги. Ваше появление всё разрушит. — Но он ранен! — взорвался Вэньхуа, и в его обычно спокойном голосе впервые зазвучала детская, бессильная ярость. — Он один там! Нас нет рядом! Мы… мы можем помочь! Я чувствую! — Он прижал руку к груди, где билось его смешанное сердце, способное чувствовать боль отца через их общую, демоническую кровь. Лихуа беззвучно плакала, слёзы катились по её щекам, оставляя на земле странные, переливающиеся капельки — смесь воды и света. — Дядя Хуа… пожалуйста, — взмолилась она. — Хотя бы… хотя бы посмотреть одним глазком. Чтобы знать, что он в порядке. Хуа Чэн смотрел на них — на этих трёх детей, в глазах которых бушевали страх, любовь и та самая упрямая решимость, что когда-то заставила их отца уйти в подполье. Он вздохнул. Он, Князь Демонов, переживший восстание и падение, знал толк в безрассудных решениях, продиктованных чувствами. И он понимал, что не удержит их. И если они рванут сами, без его помощи, катастрофа будет неминуемой. — Хорошо, — сказал он резко. — Но только посмотреть. Тайно. Одно мгновение. И сразу назад. Ни звука. Ни шага вперёд. Клянётесь? Трое голов закивали с такой скоростью, что могло показаться, будто они вот-вот отвалятся. Они поклялись на всём самом дорогом — на своих игрушках, на любимых книжках Вэньхуа, на саде Лихуа и на коллекции блестящих камешков Цинхуа. Хуа Чэн провёл быстрые, но тщательные приготовления. Он наложил на них усиленные маскировочные чары, скрыв не только их истинную внешность (глаза Вэньхуа стали просто тёмными, волны энергии затаились), но и само их присутствие от случайных взглядов. Затем он взял их за руки — его хватка была твёрдой, как тиски, — и шагнул в тень. Путешествие через пространство Хуа Чэна было похоже на падение сквозь вихрь из шёпота и холода. Дети жались друг к другу, но не издали ни звука. Они материализовались не прямо в покоях, а в небольшой, пустой смежной комнате, откуда через ажурную ширму был виден главный зал. План был прост: подсмотреть, убедиться, что отец в порядке, и уйти. Но планы редко переживают столкновение с реальностью. Первое, что они увидели, заставило их сердца сжаться. Их папа лежал на широком ложе, бледный, с тёмными кругами под глазами, перевязанный. Он что-то говорил, улыбаясь, но улыбка была слабой и натянутой. Рядом с ним сидел дядя Се Лянь, а чуть поодаль, у окна, стоял… тот самый человек. Тот, с чёрными одеждами и холодным лицом, образ которого они иногда видели в задумчивых взглядах отца. Второй родитель. Тот, кто не хотел их. Их Мин-сюн. Их Хэ Сюань. Но это ещё было не всё. Дверь в покои с грохотом распахнулась, и внутрь вошёл ещё один мужчина — высокий, грозный, с острым взглядом и развевающимися тёмно-синими одеждами. Ши Уду. Брат их отца. О нём они тоже слышали — исключительно в контексте «очень строгий, лучше не попадаться». Вэньхуа затаил дыхание. Лихуа прижала ладошку ко рту. Цинхуа невольно шагнул вперёд, наступив на край платья сестры. Хуа Чэн, стоявший сзади них, сжал их плечи в предупреждение, но было уже позно. Картина, развернувшаяся перед ними, была слишком отчётливой, слишком пугающей. Их раненый отец, окружённый этими холодными, взрослыми, чужими людьми. И тут Цинсюань попытался повернуться, чтобы взять чашку с водой со столика, и слабо застонал от боли. Этого хватило. Защитные чары, скрывавшие их, дрогнули от мощного всплеска детских эмоций — страха, беспокойства, любви. Не развеялись полностью, но исказились, как дымка на ветру. — Папа! — вырвалось у Цинхуа, и его звонкий, испуганный голосок прозвучал в наступившей тишине так же громко, как удар гонга. Всё произошло за секунды. Трое детей, забыв все клятвы, вырвались из ослабевшей хватки Хуа Чэна и рванулись вперёд, обтекая ширму. Они были быстрыми, как вспышка, особенно Цинхуа на своих коротких, но проворных ногах. Они влетели в комнату и замерли у ложа, образуя живой, дрожащий барьер между отцом и остальными. Вэньхуа встал впереди, его золотые глаза (маскировка слетела полностью) горели холодным, взрослым вызовом. Лихуа прижалась к краю кровати, обхватив руку отца, её разноцветные глаза перебегали с одного взрослого на другого, полные слёз и немого вопроса. Цинхуа забрался прямо на ложе, устроившись у изголовья, как маленький защитник, и смотрел на всех с насупленными бровями. В комнате повисла тишина, настолько густая, что её можно было резать. Лица присутствующих отражали полный спектр человеческих (и не очень) эмоций. Ши Уду застыл с полуоткрытым ртом, его острый взгляд метнулся с одного ребёнка на другого, на третьего, затем на бледного, как смерть, брата. В его глазах промелькнуло непонимание, затем — медленное, леденящее осознание. Его лицо исказилось сначала шоком, а затем гневом. «Позор… ошибка…» — казалось, эти слова витали в воздухе, которые он произнёс семь лет назад. Се Лянь закрыл глаза на мгновение, глубоко вздохнув. Он знал. Он всё знал. И теперь ему оставалось лишь быть готовым встать между братьями. Хуа Чэн, вышедший из тени, стоял у ширмы, скрестив руки. Его лицо было невозмутимым, но в единственном глазе читалось: «Я пытался. Что выросло, то выросло». И Хэ Сюань. Он стоял у окна, и казалось, будто он превратился в статую изо льда. Его тёмные глаза, всегда такие пустые или холодные, теперь были расширены от чистого, необработанного шока. Он смотрел не на Цинсюаня. Он смотрел на детей. На троих маленьких существ, чьи черты, энергетические подписи, сам запах их душ кричали ему правду с невероятной, сокрушительной силой. Его взгляд задержался на Вэньхуа — на этих золотых глазах, на вьющихся чёрных волосах, на чертах лица, которые он видел лишь в искажённых воспоминаниях и в отражениях проклятых вод. Он смотрел, и мир вокруг него, кажется, рухнул и перестроился заново, обретая чудовищный, невероятный смысл. Первым очнулся Ши Уду. Его голос, когда он заговорил, был низким, вибрирующим от ярости. — Цинсюань… — он произнёс имя брата так, словно это было ругательство. — Что… это… такое? Кто эти… дети? Ши Цинсюань лежал, прижав ладонь ко лбу. Вся его боль, вся усталость отступили перед всепоглощающим ужасом и странным, диким облегчением. Тайна раскрыта. Игра окончена. Он медленно опустил руку и посмотрел на детей, которые с таким бесстрашием встали на его защиту. В его зелёных глазах появилась новая, стальная решимость. — Это, братец, — сказал он тихо, но так, чтобы слышали все, — мои дети. Твои племянники и племянница. Вэньхуа, Лихуа, Цинхуа. И они, — он перевёл взгляд на Хэ Сюаня, который всё ещё не мог пошевелиться, — его дети тоже. Вэньхуа, не отводя своего золотого взгляда от бледного, как призрак, лица Хэ Сюаня, закончил за отца, обращаясь прямо к нему, к этому незнакомцу, который был его отцом: — Мы — дети нашего отца. А ты кто? И в этой тишине, пронзённой детским вопросом, висела судьба их всех.