Ветра перемен

Тишина после вопроса Вэньхуа длилась недолго. Её разорвал низкий, сдавленный звук, похожий на рык. Он исходил от Ши Уду. — ТВОИ… ДЕТИ? — его голос взорвался, наполняя комнату такой яростью, что стёкла в окнах задребезжали. Он сделал резкий шаг вперёд, его рука инстинктивно потянулась к мечу, которого при нём не было. — Ты… ты осмелился… СКРЫВАТЬ ЭТО… СЕМЬ ЛЕТ?! Рядом со мной?! Позор… ты вверг наш род в самый настоящий позор! Трое… незаконнорожденных… — Его взгляд, полный ненависти и отвращения, скользнул по детям, и Лихуа невольно отпрянула, прижимаясь к отцу. — Братец! — вскрикнул Цинсюань, пытаясь приподняться, но боль и слабость приковали его к ложу. — Не смей так о них говорить! Они ни в чём не виноваты! — Молчать! — рявкнул Ши Уду. — Виноват ты! Со своей пошлой, ветреной натурой! С кем это ты умудрился? С каким-то… — Его взгляд метнулся к Хэ Сюаню, который всё ещё стоял недвижимо, и на лице Повелителя Воды мелькнуло озарение, столь же ужасное, как и гнев. — С… ним? С этим… этим безродным призраком?! Мин И? Ты… ты позволил этому… ЭТОМУ… осквернить нашу кровь?! Эти слова словно сбросили Хэ Сюаня с ледяного постамента, на котором он застыл. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону Ши Уду. В его тёмных глазах не было больше шока. Там бушевало нечто иное — древняя, первобытная ярость, холодная и бездонная, как океанские глубины. Комната наполнилась запахом озёрной тины и ледяного ветра. Давление духовной энергии возросло настолько, что у всех заложило уши. — Повтори, — прошептал Хэ Сюань. Его голос был тихим, но в нём звенела смерть. — Повтори, что ты сказал об их крови. О моих детях. «Моих детях». Он произнёс это. Впервые. Осознанно. И эти два слова повисли в воздухе, перетянув на себя всё внимание. Ши Уду, ослеплённый яростью и классовой спесью, не отступил. — Твои? Ты, жалкая тень, ворующий имена и судьбы, смеешь претендовать на что-то в роду Ши?! Они — ошибка, которую нужно исправить! — Братец, НЕТ! — закричал Цинсюань в ужасе, понимая, куда катится дело. Он видел, как тени в углах комнаты сгустились, как воздух наполнился влажным холодом предвестника катастрофы. Хэ Сюань был на грани. И тут вмешалась Лихуа. Она встала, её маленькое тело дрожало, но голос прозвучал звонко и чётко: — Нельзя так говорить! Нельзя злиться на папу! Он… он самый лучший папа! Он никогда нас не стыдился! Он любит нас! А вы… вы просто злые! Её детская прямота и искренность на мгновение ошеломили даже Ши Уду. Он смотрел на неё, на её смешанные черты, на глаза, в которых плескались слёзы и зелёные искры, и что-то в его каменном лице дрогнуло. Не раскаяние, нет. Но что-то вроде ошеломлённого недоумения. Се Лянь, до сих пор молча наблюдавший, поднялся. — Достаточно, — сказал он спокойно, но так, что его голос перекрыл нарастающий гул энергии Хэ Сюаня. — Гнев и оскорбления никого ни к чему не приведут. Факт налицо. Дети есть. Они здесь. Они живые, чувствующие существа, а не «ошибка» — Он посмотрел на Ши Уду. — Господин Ши, твой гнев понятен, но направлен не туда. И он пугает детей. Затем он повернулся к Хэ Сюаню, чья энергия всё ещё клокотала вокруг него, как готовая обрушиться волна. — Господин Хэ. Остынь. Посмотри на них. Прямо сейчас они нуждаются не в демонстрации силы, а в чём-то ином. Хэ Сюань медленно перевёл взгляд с Ши Уду на детей. На Вэньхуа, который всё ещё смотрел на него с холодным, оценивающим вызовом, словно проверяя, на что способен этот «второй папа». На Лихуа, которая плакала, но не от страха перед ним, а от обиды за отца. На Цинхуа, который, прижавшись к Цинсюаню, смотрел на него с огромными, полными непонимания зелёными глазами. Ярость в его глазах стала гаснуть, замещаясь чем-то более сложным и мучительным. Ужасом. Растерянностью. Невероятной, давящей тяжестью внезапно свалившейся ответственности, которую он отвергал всю свою смерть и посмертную жизнь. — Я… — его голос сорвался. Он посмотрел на Цинсюаня. — Ты… ты знал. Все эти годы. И не сказал. В этом не было обвинения. Был крик души, полный боли. — Ты сказал, что не хочешь их! — выпалил Цинсюань, и слёзы, которые он сдерживал все эти годы, наконец хлынули. — Помнишь? «Обуза. Ненужные души. Не хочу и не буду». Что я должен был сделать? Прийти к тебе и сказать: «Вот, держи, ты всё равно не хотел»? Ты сам оттолкнул всё, что могло быть хорошим в твоей жизни! Я просто… я просто хотел их защитить. От твоего отказа. От… от всего этого! — Он махнул рукой, указывая на Ши Уду, на роскошные покои, на весь этот небесный мир условностей. — Я не знал, — прошептал Хэ Сюань, и в его голосе была такая пустота, что стало страшно. — Я не думал, что это… возможно. После всего… что я… — Он не закончил. Его взгляд снова упал на Вэньхуа, на его золотые глаза. Лицо его сына было живым укором, воплощением всего, что он потерял и что, оказывается, всё же смог создать, даже не ведая о том. — Ты… ты растил их один? Все эти годы? — Не один, — тихо сказал Се Лянь. — Мы помогали. Ему нужно было безопасное место. И поддержка. Хуа Чэн, всё это время молча наблюдавший за спектаклем, наконец оторвался от стены. — Вопрос теперь не в том, кто что сделал семь лет назад, — сказал он с убийственной логикой. — Вопрос в том, что делать сейчас. Тайна раскрыта. Двое взрослых, — он кивнул на Ши Уду и Хэ Сюаня, — узнали то, чего знать не должны были. Один из них, — взгляд на Ши Уду, — видит в этом угрозу родовой чести. Другой, — взгляд на Хэ Сюаня, — получил удар под дых, от которого не скоро оправится. А есть ещё трое детей, которые имеют полное право на какую-то определённость. И их отец, который лежит раненый посередине этого цирка. Он посмотрел прямо на Ши Уду. — Итак,Повелитель воды. Что вы намерены делать? Исполнять свою давнюю угрозу? Попробуйте. — В его голосе прозвучала лёгкая, но недвусмысленная угроза. — Учтите, что теперь у этих детей есть не только Повелитель Ветра как отец, но и Непревзойденный Демон Вод. И пара… сочувствующих сторонних наблюдателей. Ши Уду сжал челюсти. Его взгляд перебегал с брата на детей, на Хэ Сюаня, на невозмутимые лица Се Ляня и Хуа Чэна. Он был в ловушке. Его гнев наткнулся на стену, которую не мог сломать. Он видел решимость в глазах Цинсюаня — ту самую, которую так редко в нём замечал. И он видел… этих детей. Свою плоть и кровь, пусть и разбавленную ненавистной ему силой. Лихуа, с её испуганными, но добрыми глазами, смотрела на него так, словно ждала, что он вот-вот превратится в монстра. И что-то в его чёрством, надменном сердце дрогнуло. — Они… остаются в долине, — наконец выдавил он сквозь зубы. — Вне Небес. Вне поля зрения Совета. Никто не должен знать. Это… временное решение. — Он бросил на Хэ Сюаня взгляд, полный ненависти. — А ты… держись от них подальше. Ты уже нанёс достаточно урона. Хэ Сюань не ответил. Он даже не посмотрел на Ши Уду. Его взгляд был прикован к детям. К его детям. В его глазах шла тихая, невидимая война между инстинктом бегства, страхом навредить и тем новым, хрупким, невыносимым чувством, которое он не смел назвать. Буря не утихла. Она лишь затихла, перейдя в стадию холодного фронта. Но первая, самая страшная волна обрушилась и отхлынула. Оставив после себя руины старых убеждений и семена чего-то нового, хрупкого и совершенно непредсказуемого.