Ветра перемен

Решение Ши Уду было не миром, а перемирием под дулом духовной пушки. Он покинул покои с видом человека, проглотившего осла, бросив на прощание Цинсюаню ледяное: «Как поправишься — немедленно возвращаешься в ту дыру. И чтобы я больше никогда об этом не слышал». Но угрозы «исправить ошибку» больше не последовало. Стена, возможно, и не рухнула, но в ней появилась трещина, сквозь которую пробивался неприятный для Ши Уду свет семейной ответственности, отличной от родовой гордости. Цинсюань остался долечиваться на Небесах, но атмосфера вокруг него изменилась. Весть о «трёх найдёнышах, которых Повелитель Ветра подобрал в своих странствиях и решил воспитать из милосердия» (именно такую версию, по слухам, запустил Хуа Чэн) ползла по коридорам, вызывая у одних умиление, у других — снисходительные усмешки. Но главное — она была безопасной. Никто не связывал детей с Мин И. Никто, кроме узкого круга посвящённых. Хэ Сюань исчез. Сразу после той сцены он растворился, как будто его и не было. Но Цинсюань, лежа в постели, чувствовал его. Не физически, а той новой, болезненной связью, что теперь тянулась между ними — связью общих детей. Он чувствовал холодное, тяжёлое присутствие где-то на окраине Небес, в глубинах какого-то заброшенного бассейна или тёмного зала. Присутствие, полное смятения и той тихой, всепоглощающей ярости, которая теперь была направлена внутрь, на самого себя. Дети вернулись в долину с Хуа Чэном, но теперь всё было иначе. Их мир перестал быть герметичным. В нём появилась дыра, через которую ворвались гнев дяди, холод отца и осознание того, что их существование — проблема. Вэньхуа замкнулся ещё больше, погрузившись в книги с удвоенной силой, как будто искал в них ответы на вопросы, которые не решался задать. Лихуа стала тише и чаще молча наблюдала за отцом, когда тот наконец вернулся, словно проверяя, не изменилось ли его отношение. Только Цинхуа, после первых дней лёгкой подавленности, снова стал собой, заявив, что «если этот хмурый дядя (Ши Уду) такой злой, значит, у него просто нет своей качели, вот и всё!». Возвращение Цинсюаня домой было горько-сладким. Он обнимал детей, смеялся сквозь слёзы, благодарил Се Ляня и Хуа Чэна. Но в его глазах теперь жила постоянная настороженность. Он знал, что Хэ Сюань знает. И это знание висело между ними невидимой, колючей стеной. А Хэ Сюань… наблюдал. Сначала это были просто ощущения — лёгкое дуновение чужой энергии на краю защитного барьера долины, отблеск чёрной тени в лесной чаще, когда дети гуляли с отцом. Цинсюань замечал это и напрягался, но не подавал вида. Дети, с их обострённым восприятием, тоже чувствовали. Вэньхуа настораживался, Лихуа беспокойно оглядывалась, а Цинхуа однажды даже крикнул в сторону леса: «Эй, кто там? Играешь в прятки?». Постепенно наблюдения стали смелее. Однажды Цинхуа, увлёкшись погоней за стрекозой, отошёл слишком далеко от дома и оступился на скользком берегу ручья. Он не упал в воду. Струя, холодная и плотная, как щупальце, мягко обвила его талию и поставила на ноги, прежде чем раствориться. Мальчик замер, оглядываясь. Никого. Но он почувствовал знакомый, леденящий холод. — Спасибо! — крикнул он в пустоту и помчался дальше, как ни в чём не бывало. В другой раз Вэньхуа, сидя на своём любимом камне у глубокого омута, читал вслух сложный трактат о гидродинамике, который дал ему Се Лянь. Он споткнулся на особенно витиеватом предложении, замолчал, разбирая иероглифы. И тогда с поверхности тёмной воды перед ним поднялся лёгкий туман, который сконденсировался в чёткие, водяные буквы, предлагая альтернативное, более простое прочтение древнего текста. Вэньхуа задолго замер, его золотые глаза (он был один и не маскировал их) сузились. Он не сказал «спасибо». Но кивнул, почти неуловимо, и продолжил чтение, уже по новым, водяным подсказкам. Буквы медленно растаяли. Лихуа столкнулась с проявлением внимания иначе. Она пыталась вырастить особый, капризный сорт лунных лилий, но что-то шло не так — бутоны вяли, не распускаясь. Однажды утром она обнаружила, что земля вокруг цветов была идеально увлажнена не поливом, а тончайшей, питательной росой, пахнущей озёрными глубинами и звёздной пылью. Цветы на следующий день ожили. Лихуа тихо улыбнулась и положила на камень рядом с клумбой свою самую красивую, самостоятельно выточенную из дерева заколку — молчаливый знак благодарности. Цинсюань видел всё это. Видел, как его дети, каждый по-своему, начинают принимать это призрачное, неуверенное присутствие в их жизни. Его собственная обида и боль никуда не делись. Но он тоже был наблюдателем. И он видел не только действия Хэ Сюаня, но и его состояние. Тот, кто когда-то был Мин И, а теперь был Хэ Сюань, выглядел… измученным. Не физически, а духовно. Тяжесть открытия, казалось, давила на него сильнее, чем столетия мести. Он не пытался приблизиться, не пытался заговорить. Он просто… был рядом. И в этом молчаливом, неловком присутствии было что-то ранящее и трогательное одновременно. Переломным моментом стало событие, инициированное Се Лянем. Он пригласил (а по сути — мягко приказал) Хэ Сюаня встретиться в нейтральной зоне — в том самом домике на окраине Небесного града. Цинсюань был там же, ещё не до конца оправившийся, но уже на ногах. — Вы не можете вечно прятаться в тени и подбрасывать детям водяные подсказки, — прямо сказал Се Лянь, наливая всем троим чай.  — И ты,Цинсюань, не можешь вечно делать вид, что его нет. У вас трое общих точек пересечения, которые растут не по дням, а по часам. Им нужна… определённость. Хотя бы какая-то. — Что я могу им дать? — хрипло спросил Хэ Сюань, не дотрагиваясь до чашки. Он смотрел в стол. — Я — катастрофа. Моё прикосновение несёт смерть и проклятие. — Старший уже читает трактаты с твоей помощью, средняя выращивает цветы на твоей росе, а младший уже окрестил тебя «хмурым, но не злым дядей с классными водяными трюками», — сухо парировал Хуа Чэн, появившийся из угла, как будто он там всегда и стоял. — Похоже, твоё «проклятие» весьма избирательно. Они — твоя плоть и кровь, Хэ Сюань. И они уже часть твоего мира, хотите вы того или нет. Вопрос в том, будете вы в ихнем. Цинсюань молчал, сжимая свою чашку. Потом сказал очень тихо: — Они спрашивали. Почему ты не с нами. Я сказал… что твой мир слишком опасен. Что ты решил, что так… безопаснее. Хэ Сюань вздрогнул, как от удара. Он поднял на Цинсюаня взгляд, и в его тёмных глазах впервые за эту встречу было что-то кроме боли — вспышка чего-то острого, живого. — Ты… защищал меня перед ними? Даже после всего? — Я защищал их, — поправил Цинсюань, но без прежней колкости. — От боли думать, что их не хотели. Но… — он вздохнул. — Они не дураки. Они видят, что ты рядом. Им нужно… им нужно что-то большее, чем невидимый покровитель. Наступила долгая пауза. — Я не знаю как, — наконец выдохнул Хэ Сюань, и это было похоже на признание поражения. — Я не умею… быть отцом. Я всё испорчу. — Никто не умеет, — неожиданно сказал Се Лянь с лёгкой улыбкой. — Все просто… учатся. Делают ошибки. Пробуют. Начни с малого. Позволь им знать, что ты… есть. Что ты не отвергаешь их. Всё остальное придёт. Или не придёт. Но ты должен дать этому шанс. Хэ Сюань снова замолчал, разглядывая узоры на столешнице. Потом кивнул, почти незаметно. — Хорошо. — Он посмотрел на Цинсюаня. — Можно… можно мне иногда… видеть их? Не навязываясь. Просто… быть в поле зрения. Цинсюань почувствовал, как в груди что-то сжимается и тут же отпускает. Это был страх. Но и… надежда. — Да, — сказал он. — Но постепенно. И если они сами не против. Так было заключено новое, хрупкое соглашение. Не мир, а дорожная карта к возможному, очень отдалённому миру. А в долине, тем временем, трое детей уже строили свои догадки. — Он же всё равно придёт, правда? — спросил Цинхуа у брата, когда они вечером лежали на циновке и смотрели на звёзды. — Думаю, да, — ответил Вэньхуа после паузы. — А мы… что будем делать, когда он придёт? — тихо спросила Лихуа. Вэньхуа пожал плечами, но в его золотых глазах, отражавших лунный свет, не было прежней враждебности. Было любопытство. — Посмотрим. Как говорит папа: «Поживём — увидим, а увидим — решим». Лёд не растаял. Но в нём появились первые, едва заметные трещинки, сквозь которые пробивалось обещание тепла.