Love is…

До игры с «Монреалем» осталось меньше двух дней — вот почему Илья уже несколько часов лишал Шейна сил и рассудка. Хороший соперник — расслабленный от пальцев ног до кончиков волос, то есть не представляющий никакой угрозы соперник, не так ли? Шейн быстро раскусил эту нехитрую тактику и всё же потворствовал ей, не сдерживая стонов. Как иначе, когда чужие губы оставляют мокрые следы там, где… где их точно не должно… — М-м, Иль… — он всхлипнул, ощутив поцелуй в самом низу живота, над лобком. И ещё один — ниже. Илья издевался над ним: миновал так сильно жаждущий внимания член и вжался лицом между бедром и пахом, осыпал это место поцелуями, повторил то же с другой стороны. Его правая рука всё это время не оставляла в покое грудь Шейна, а левая беспорядочно порхала вокруг, будто не знала, чего коснуться в первую очередь. Илья подтянулся повыше, взял в рот, пососал, укусил сосок Шейна, лизнул шею — и перевернул на живот. Шейн, конечно, представлял, чего тот хочет добиться. Влажные, слишком громкие в тишине поцелуи двинулись вниз по спине. Один палец уже трахал его без усилий: предвкушая долгожданную встречу, Шейн неплохо растянул себя пробкой, и Илья пришёл в восторг от такого сюрприза. Вот его губы — и зубы — уже оставляли отметины на заднице, там, где — чем Шейн не гордился — тянулась слабо заметная россыпь светлых полос. Он следил за кожей так же тщательно, как за питанием, репутацией, тренировками и всем остальным, так что не понимал, почему Илья, кажется, всегда любил его растяжки, а не… ну, игнорировал, в чём было бы куда больше смысла. Может, тогда, годы и годы назад, радовался, что его заклятый соперник не такой идеальный, каким пытается казаться. Хотя и так было ясно, что идеальность Шейна Холландера существовала только на льду и в рекламных роликах. Он жил хоккеем и знал, как в том хорош, но вне катка, без коньков, клюшки, шлема? Он с самого начала разваливался в руках Ильи так же, как сейчас, и был слишком опустошён, чтобы соответствовать своему… Нет, Шейн терпеть не мог слово «любовники». Он не обладал и сотой долей опыта Розанова, так что скорее плыл по течению, чем проявлял инициативу, особенно в первые годы. Он не дарил Илье столько поцелуев везде, потому что всё ещё чего-то смущался, боялся, что тот рассмеётся или мягко его оттолкнёт… Спустя годы эта разница в их навыках сгладилась, Шейн стал хорош во многих вещах, но никогда не задумывался о чём-то новом, что вытолкнет из зоны комфорта. А Илья только что втянул в рот большой палец его левой ноги. Шейн весь вздрогнул: неважно, что он только что принял душ, это было отвратительно. Нога глубже толкнулась в рот Ильи скорее против воли хозяина, чем с его согласия. Дыхание перехватило. О господи. Вскоре тот вернулся к его заднице, вставил два пальца… может быть, три… Шейн сейчас ужасно соображал. Поцелуи кружили по его ногам, задержались под коленями, наконец добрались до входа. Вот ещё одна вещь, от которой брала оторопь — но нельзя было отрицать удовольствия. Илья проникал языком внутрь и вылизывал края, толкался носом (боже мой), выцеловывал расщелину. Его интересовали каждое отверстие, каждый сгиб на теле Шейна; однажды тот с беззастенчивым, игривым взглядом всосал кожу подмышки, несколько чёрных волос оказались у него во рту, а Шейн просто… выгнал его чистить зубы, пытаясь совладать с пылающими щеками и примириться с реальностью. Его снова трахали, и целовали, и не выпускали из рук, и он был оглушающе счастлив. Когда оба кончали — больше никогда не прощались. Илья устраивался рядом, они обнимались и дарили друг другу невесомые поцелуи: в лоб, в нос, в щёку, в уголок губ… Шейн очень ценил эти несколько минут неразбавленной нежности, прежде чем они снова шли в душ, вместе. Это время казалось каким-то особенно искренним. Илья с улыбкой чмокнул его в плечо: — Дорогой? О чём ты думаешь? — Когда я был в клубе с Роуз и увидел тебя с какой-то девушкой… — Определённо не лучшее воспоминание, — фыркнул тот. — Ты целовал её, — продолжал Шейн, отмахнувшись. Знал, что это ворчание Ильи ничего не значит. На самом деле его внимательно слушают. — Вот что казалось самым ужасным. Даже не то, что потом ты займёшься с ней сексом. — У нас ничего не было. Я хотел тебя позлить, и я это сделал, но трахаться с ней после того, как не сводил с тебя глаз… — Илья моргнул и закончил признание полушутя, но было легко понять всё, что крылось между строк. — Знаешь ли, Холландер, я превосходный любовник. Не хотел, чтобы она видела, как у меня на неё не стоит. Шейн рассеянно улыбнулся, вспомнив свою первую ночь с Роуз. Не закрывай он глаз, не представляй другое место, другого человека, его ждал бы такой же исход. Илья навис над ним, словно уловив эти мысли, как всякий раз легко читал его эмоции. Поцелуй, который они разделили, был напоминанием: что бы ни случилось в прошлом, теперь я с тобой. Всегда буду. Шейн притянул его ближе, привычно встретил проворный язык своим, и какое-то время они просто делились дыханием. Потом Илья отстранился и лизнул его в нос, но он давно привык к таким выходкам. На душе оставалось что-то ещё, что больше не хотелось держать в тайне. — Когда… помнишь?.. В Вегасе, — заговорил он; Илья притих: то время тоже не было счастливым. Секс принёс больше боли, чем удовольствия, и Шейн подозревал, что не только ему. — Мы уже попрощались, я ушёл от тебя, и в лифте… хотел написать тебе что-то, что чувствовал. Но это было странно, непозволительно для тех нас, так что я стёр сообщение. — Что ты хотел мне сказать? — прошептал Илья, опустив подбородок ему на плечо. В его глазах плескалась грусть, и Шейн не выносил замечать её всё чаще, но, может быть, станет легче, если они оба это отпустят. — Что мы даже не поцеловались, Илья. Это было больно, хотя тогда я ещё не понимал, что влюблён в тебя. Просто… ну, у нас всё началось с поцелуев. И они всегда были такими, как будто что-то значили. Когда мы ничего не говорили, а просто… легко было в это поверить. Ты целовал меня, даже когда мы ссорились, и я так сильно этого хотел, что… Запаниковал, что теперь это кончилось. Мне всё понравилось, то, как ты наблюдал за мной, и твой член во мне… это было горячо, но если ты не целовал меня, потому что решил отдалиться… или совсем прекратить наши… — Нет, — безрадостно рассмеялся тот. Шейн поцеловал его над бровью. — Я сдерживался, потому что знал, что не смогу остановиться. Я так сильно хотел тебя. Если бы ты написал, то я мог бы хоть что-то исправить. Прости за тот… — Нет, — торопливо сказал Шейн. — Тебе не нужно… Э-э, разве что можешь загладить вину. Сейчас. Не извинением. Намёк был прозрачным. Илья тронул его губы своими так мягко, что Вегас оказался бесследно забыт. Шейн больше не помнил ни опасного поцелуя на крыше, ни нетерпеливых — при встречах, ни чувственных, но оборвавшихся паникой, в Бостоне. Шейн не хотел знать, становились ли поцелуи Ильи маленьким центром вселенной для его случайных любовников, вызывали ли у тех зависимость. Всё, о чём он мог думать в этот момент, — губы Ильи, снова блуждающие по его телу. Конечно, у него опять стоял; Илья Розанов по-прежнему, и весьма успешно, выводил соперника из строя. Что-то никогда не менялось.