Рюмочка чая.

- Я влюблен в тебя, - произнес как-то одним из вечеров Филипп. В последнее время, за прошедший лишь месяц, его визиты к новой подруге стали столь частыми, что Филиппу и правда начало казаться, что он к ней неравнодушен. Каждый раз после уроков у Засмагиной обязательно заходил к Наташе в гости. Впрочем, будучи девушкой довольно-таки умной для своих лет, она понимала, что это признание спровоцировано очередным выбросом эндорфинов, и потому воспринимать слова всерьез, как бы ей не хотелось, не стоит. - А я люблю тебя, - задумчиво ответила она, и Фил улыбнулся ответному признанию, никак не ожидав услышать следующее, - Разницу между любовью и влюбленностью ты поймешь позже. Достаточно того, что всему прочему ты очень быстро учишься. - Киркорову порой она казалась странной, но именно это и дополняло ее образ, добавляло изюминку, что привлекала Фила еще больше. В такие моменты, когда не знал, что ответить, Филя молчал. Наташа, прикрывшись простыней, поднялась с низкой кровати и, присев за рабочий стол прямо в таком виде, нашла ручку. - Что ты пишешь? - надев на себя боксеры и брюки, обнял ее, подойдя сзади, Филипп, - Это стихи? "Так же солнце светит ясно,        Но слова любви напрасны. Не забуду наши встречи, Не забуду теплый вечер... С нами было все, как в сказке, Ты со мною был так ласков, Что же будет с нами дальше - я не знаю..." - Не обольщайся, это не тебе, - хихикнула девушка, - Хоть ты мне и симпатичен и запросто мог бы вдохновить на пару строк. - Всего на пару? - пошутил Филипп, - И это после трех часов удовольствий? Ах ты, хулиганка! - негромко смеясь и переводя ситуацию в шутку, парень начал ее тискать и щекотать, отчего девчонка залилась искренним звонким и немного детским хохотом, - Я-то наши встречи... - смачно чмокнув Наташу в губы, вдруг стал серьезным Филипп, - не забуду. А это... - потянувшись рукой к другому блокноту, Киркоров посмотрел написанное, - На свиданье ты принес... Мне букет из красных роз... - и это тоже не мне, да? - Филя, у тебя с самооценкой проблемы! Она у тебя слишком высокая! Почему ты думаешь, что я - девочка - буду писать о тебе? - Наверное, потому, что я мальчик! - громко рассмеялся Киркоров, и Наташа снисходительно хмыкнула, - Не, ну правда - кому это посвящено? Или у тебя есть иной... вдохновитель? Ты учти, я так не играю - по таким вот правилам. - Ты хочешь, чтобы тебе принадлежала женщина, - задумчиво покрутив ручку, прикусив колпачок зубами, произнесла девушка, - и при этом сам принадлежать не хочешь. Мне, по крайней мере. Что ж... Мы на самом раннем этапе об этом и договаривались, я без претензий. Нет, у меня нет других ухажеров, но тогда учитывай, что я тебе не принадлежу. А все наши встречи до багряного рассвета - не более, чем тебе опыт, а мне вдохновение. - Какой смысл писать стихи, если они идут в стол? Я не понимаю. Вот я тренирую голос, связки - чтобы петь нормально, и в этом есть резон. Потому что целюсь на большую эстраду. - Во-первых, запомни раз и навсегда, что обесценивать чужой труд, пусть кажущиеся тебе каракули - никогда не стоит! - девушку заметно задели слова Фила, - То, что для тебя фигня на постном масле, для другого человека - жизнь. Во-вторых, эти стихи будут песнями. Не знаю, правда, кто их купит - я пока не думала об этом столь глубоко - но моя задача собрать некую папку достойных стихов, которые не стыдно предложить на эстраду. И, в-третьих, будь ты чуточку умнее, ты бы познакомил меня с кем-то весомым и предложил бы сотворить песню, самому же ее спеть и продвинуться. - Наташ... - было видно, что девушку задело его замечание, и Филя немного насторожился, не ожидав встретиться с такой агрессивной реакцией в свой адрес, - Ладно, я не то имел в виду и не хотел тебя обидеть - клянусь. Извини? - чмокнул ее нежно в щеку, но девчонка лишь, собрав в кучу стопочки исписанных листов, положила их в отдельную папку. - После человека остается творчество... Оно переживет всех и вся. Если ты станешь популярным, в чем я, кстати, не сомневаюсь, то ты меня поймешь. - А как же любовь? Семья? Дети? - Филя, у меня складывается ощущение, что тебе это не очень-то и нужно, извини, конечно. Да, у тебя есть какая-то тайная мечта, женщина, о которой ты грезишь, но за весь месяц, что мы знакомы, ты ни разу не попытался к ней приблизиться. - Откуда ты знаешь? - обиженно буркнул Фил, - Может, и пытаюсь... - Нет. У тебя учеба на уме - да. Занятия с моей бабушкой - да. Ну и со мной до кучи - как я понимаю, чтоб два раза не ездить. Ты не думал о том, что отступил от своей цели? Нет, дело твое - как и жизнь, тебе виднее. Но по факту... - Наташа, запомни - все, что я делаю, это ради этой женщины. И учеба. И вокал. И... - резко замолчал Филипп, не желая обижать девушку. - Да договаривай, Господи, - хмыкнула Наташа, - Я изначально сказала тебе, что согласна подарить опыт. Что тебя сдерживает? Воспитание? Пиетет перед женщиной, как таковой? Но если б это было в той мере, какой ты позиционируешь, ты бы не согласился на все эти потрахушки, в каких, к слову, значительно преуспел. - видя, что он задумался, добавила, - Да, тебе важна похвала. Важно знать, что стараешься не напрасно. И в меня ты влюблен, потому что я тебе эту похвалу высказываю. Иногда охами-вздохами, иногда словами. Ты падок на слова. - А ты? За что меня любишь ты? - вдруг задумался Филипп, но ответ, что услышал, его ошарашил: - Ни за что. Просто так. Ты есть - и от этого уже на душе тепло. Но ты пока слишком маленький, чтобы это понимать. Поэтому, учитывая, что программу секса ты успешно освоил интенсивным экспресс-курсом, я предлагаю... - Наши встречи прекратить, - договорил за нее Филипп, и Наташа кивнула: - Умный мальчик. А то мне бабушка всю плешь проела, когда у нас свадьба. Я не говорила, но она же не дура. - Да и моя мама начала любопытствовать, что это за девушка такая, от которой я иногда рано утром прихожу домой. - И что ты ей ответил? Соврал? - Ты что? Я не могу врать маме! У меня плохо получается, я сразу глупо хихикать начинаю. Пока просто переключал тему разговора. - Ну вот и отлично. Врать маме не придется. Скажешь, как есть - нам не по пути, и мы остались друзьями. - Звучит как-то горестно... Но честно. Натуль, - чувствуя, что этот вечер для них последний, тихо произнес Филипп. Ему до боли не хотелось заканчивать вот так на грустной ноте, и Филя, поддавшись минутным эмоциям - зашкаливавшей в нем благодарности, теплоте и влюбленности - приблизил девушку к себе и подарил чувственный поцелуй в губы, который Наташа подхватила. Они нежно целовались на прощание, и Филипп, понимая, что эта девушка заслуживает отношения лучшего, чем он мог бы дать на данный момент, чтобы хоть как-то компенсировать ей моральную составляющую и чтобы она все же помнила об их отношениях только хорошее, еле слышно произнес, - пусть мы так решили, но я хочу, чтобы ты знала… Ты значишь для меня очень много, больше, чем кто-либо из моего окружения, а наши встречи никогда не были только потрахушками для меня, - Филя говорил, немного лукавя, словно в знак искренней благодарности за все хорошее позволяя девушке чувствовать себя в моменте счастливой, - я искренен к тебе всегда был, есть и буду. А еще… я тебя люблю... - но это прозвучало скорее, как "спасибо", чем признание в искренних чувствах, и девушка, почувствовав подтекст, с трудом сдержалась, чтобы не ответить "пожалуйста". О чем-то поразмыслив, она на миг прикрыла веки. - Филь, я... - сбрасывая с себя простыню, все больше и больше оголяя сперва плечи, затем грудь и бедра, смотря ему прямо в глаза, надеясь прочитать в них хотя бы толику сомнения, какой, увы, не было - ведь так хотелось продолжить эти странные отношения - Наташа неторопливо провела ладонью по его грудине, - Не мальчик уже... Мужчина, - подушечки пальцев натыкались на приятные, пока еще пушковые, волосы, которые, словно вишенка на торте пубертата, уже начали красить парнишку, - не знаю, получится ли тебе добиться любви... Нет, не так, - тут же поправила она себя, - Вернее, будет ли твоя любовь делать тебе столь же приятно, как я хочу сделать сейчас. - Наташ? - не понимая, что она имеет в виду, немного нахмурился Фил, но девушка, коснувшись ремня его брюк, не спеша расстегнула застежку и, оголив половой член, сползла с табурета на пол, - Х-ха-а-а... - выдохнул эмоцию Филя, чувствуя неимоверное и внезапное блаженство. Ему, конечно, приятно, только он прекрасно понимал, что учитывая факт завершения всяческих отношений, такого допускать нельзя, это просто не этично, и потому, приподняв Наташу с пола за локоть, ласково поцеловал в шею, - Не надо... Не надо, Натуль... У тебя будет в этой жизни все, в том числе, и любовь. Ласки подобного характера интимнее классики, ты сама говорила, потому мне не позволяла так тебя... - Да, Филя... - едва ли не плача, кивнула девушка, - но любовь у меня уже есть... Пусть и с таким... завершением, мне хочется хотя бы напоследок ее выразить. - Наташ... Филипп не ушел тем вечером - он остался. Остался, чтобы поставить красивую точку, потому что эти отношения - к слову, заранее обреченные на провал - принесли ему и эмоции, и опыт, и дружбу. Все, что должно быть в жизни девятнадцатилетнего парня, который активно учится и познает мир. Кроме того, прощаясь, Филипп ощутил странное - ранее незнакомое ему - чувство тревоги. Он не понимал тогда, что к своей развитой интуиции прислушиваться нужно, но иногда бесполезно, потому что есть череда событий, изменить которые человек не властен... Неделя прошла с их разговора, и они еще два раза созванивались - один раз, когда Засмагина заболела и не смогла сообщить сама о том, что занятие по вокалу придется перенести. Второй - когда она, собственно, выздоровела, и нужно было назначить более удобное время. Впрочем, Филипп как будто не торопился - все, что он мог получить от этих частных уроков, он уже получил, а всему прочему обучат в институте, где весьма неплохая база. Однако, воспитанный Филипп решил поблагодарить наставницу за уделенное ему время и на последнее занятие пришел с ее любимым тортиком. За эти уроки, как логично стоит предположить, платил тогда еще Бедрос, и это была одна из весомых причин, почему Киркоров-младший прекратил занятия - отец Фила считал, что куда больше и быстрее опыта сын наберется на эстраде при общении вживую с великими "голосами", и потому договорился, чтобы они с Филиппом вместе записали в "Останкино" к пластинке, что собирался выпустить Киркоров-старший, песню "Алеша". По плану того дня отец должен был заехать за сыном, забрав с последнего занятия, а после они вдвоем на одной машине поехали бы на студию звукозаписи, где их уже ждали. И вот Филя, выйдя из подъезда, садится в "Волгу". Здоровается с отцом и водителем такси. Они едут по улице, проезжая остановку, которая сейчас называется "Кинотеатр "Полярный", и на запрещающем сигнале светофора останавливаются. Филиппу немного скучно, он глядит в окно. Замечает знакомый силуэт. "Наташа!" (Филипп). Он сразу узнал девчушку, которая как раз подошла на остановку, чтобы подождать травмвай. Она совсем не изменилась за те дни, что бывшие уже то ли друзья, то ли любовники, не общались - такая же белокурая, милая, в пальто и с портфельчиком в руках. Девчонка вышла из дома, чтобы пойти на встречу с одним малоизвестным композитором, который все-таки состоит в "Союзе композиторов" и который обещал ей знакомство с более известным, чтобы наконец-то переложить стихи на музыку и получилась песня. Портфолио, что она собирала годами, наконец, было готово. Это все секунды, мгновения жизни, они растянулись немного для Филиппа во времени, и он успел пережить целый спектр ощущений - от приятной ностальгии до легкой грусти - пока стоял на светофоре. Откуда-то взялась глупая и неуместная в данной ситуации мысль подойти к Наташе, но идея действительно ни о чем - ведь их с Бедросом поджимает время. Молча он наблюдал, как девушка, сделав шаг вперед, как будто бы пыталась выследить трамвай, когда тот придет, а затем, словно что-то перед собой увидев, сложила ладони рупором, кому-то прокричала: - Мальчик! Мальчик! - Филипп нахмурился и попросил водителя приоткрыть немного окно заднего пространства авто, что тот, все-таки нехотя, сделал. Филя только сейчас понял, что происходит: маленький ребенок, стоявший с мамой на другой - противоположной - стороне остановки, где люди ждали трамвай в обратном направлении, отошел от своей мамы, а та, заболтавшись с подругой, не сразу заметила отсутствие сынишки. Зато факт, что ребенок шести-семи лет стоит на рельсах уже прибывающего на иную сторону трамвая, заметила Наташа и, не сумев докричаться до мальчика, бросилась со всех ног к нему. Спасать, пока не сбили… А далее - словно кадр из кино: прибывающий трамвай, заметив двух людей на рельсах, громко сигналит, выжимает стоп-кран, но поздно... Наташа в последний момент успела толкнуть ребенка фактически обратно в руки его же матери, но сама уйти просто не смогла... Не успела. Так же, как и травмай не смог резко остановиться, встав, как вкопанный. - Господи! Скорую! Скорую! - очевидцы произошедшего тут же столпились, окружили лежавшую и истекавшую кровью, но уже мертвую, девушку, а опешившая мать спасенного ребенка даже не сразу поняла, что произошло, и почему трамвай стоит с закрытыми дверьми, не пуская пассажиров. Лишь, когда увидела скопившуюся вокруг толпу, просто ушла с мальчиком и подругой в неизвестном направлении. Последнее, что запомнил этот ребенок - как мать сильно тащит его за руку, а он упирается и пытается разглядеть, что же все-таки случилось с его спасительницей… К счастью для детской психики это оказалось невозможно, слишком много людей окружили погибшую. - Не-е-ет! Наташа-а-а! - Филипп чуть с ума не сошел, на его глазах только что трагически погиб один из самых близких ему людей - человек, к которому он по сей момент испытывал глубокую симпатию, благодарность и которой все же по-своему дорожил, - Открой! Открой! - требовал от шофера Киркоров, отчаянно дергая ручку двери авто, и Бедрос пришел в шок от такого поведения сына: - Ты что, сумасшедший? Что случилось? - Папа, там человека сбили! Папа, сбили! - орал, как резаный, Филипп, все еще будучи под впечатлением ужаса, - Открой! - Сиди ровно! - рявкнул на него Бедрос, - Ты все равно ничем не поможешь, без тебя разберутся! - к счастью, водитель пошел на уступок и открыл, после чего Филя пулей вылетел к месту происшествия. Он бежал со всех ног, захлебываясь плачем и крича: - Наташа! Наташа! - а на месте происшествия, как дикое ужасное напоминание - выпавшие из разорванного в клочья портфеля окровавленные листы последних ее песен... - Парень, стой! - остановил, грубо схватив за шкирку, какой-то мужчина, - Уходи отсюда, там месиво! - Нет, пустите меня! - вырывался, как мог, Филя, но мужчина был сильнее, - Там Наташа! Наташа! - Да иди ты уже! - чуть не пнул Филиппа тот, - Без тебя разберутся! Это ее? - поднял с остановки тот самый портфель и плюхнул чуть ли не в лицо ошалевшему от горя и шока парню, - Забирай и проваливай! А то припишут еще что! Я этих ментов знаю, им только повод дай! Нет больше твоей подруги, нет! - Филипп, в отчаянии опустив голову, все также горько плача, заметил, как к его ботинкам потекли ручьи крови, и заплакал, дрыгая плечами и прижимая к себе портфель, еще больше. - Где ты ходишь? - грубо взял его под локоть подошедший Бедрос, - Что за выходки? Что за?.. - он бы и дальше прилюдно отчитывал сына, но заметил лужи крови и тут же переменился во взгляде, - О, Боже... - посмотрел на дрожащего с головы до ног Филиппа и сразу все понял, - Сынок... - но Филипп не отреагировал, все еще плача и не выпуская портфель из рук, - Филипп, сын... Ты ничем не поможешь... Пойдем. - ненастойчиво потянул его за собой, но Филя всхлипнул: - Папа... - Филя, нам надо ехать. Ты же знаешь, у артиста есть обязательства... Давай, - попытался забрать портфель, но Филипп не отдал, - я понесу... Ну ладно, неси сам. Филечка, пойдем... - все-таки смог увести сына и посадить его обратно в машину. Сел на переднее сидение, чтобы тот быстрее успокоился и, хоть Филипп уже не плакал, его трясло с головы до ног, а рубашка классического костюма, что Филя надел для съемок, пропиталась остатками крови с портфеля. "Она просто хотела помочь. Она просто хотела жить. Писать, творить, сочинять. Любить и быть любимой. Она просто хотела жить..." (Филипп). "Надо ему рюмку налить, а то бледный весь. Неужели это была та девочка, про которую говорила мне Вика? Но они ведь перестали дружить... Тогда че он так реагирует? А если это просто прохожий, тогда тем более... Ну ладно, сейчас спрашивать неуместно. Ай, черт, да еще ж рубашку запачкал! Где ж я теперь новую ему найду?" (Бедрос). Все двадцать минут оставшейся поездки Филипп молчал. Он не проронил ни слова даже, когда с отцом вошел в Останкино, и тот начал здороваться со своими знакомыми. Все подумали, что парень довольно робкий и стеснительный, именно поэтому не слишком расположен к общению, но Филя прикрывал все тем же портфелем пятна крови на своей рубашке, стоя за спиной отца. - Успокойся и выпей воды. - закрыв плотно дверь грим-уборной, что им выделили - тесной комнатушки, где стояло одно только кресло - предложил ему Бедрос, - Филя, ты артист. Я артист. А артист должен всегда выходить на сцену, при любом раскладе. Как бы трудно не было - есть обязательство перед зрителем. Я сейчас должен пойти записывать песни, ты посиди здесь, успокойся. Никуда не уходи. В конце тебя пригласят записать со мной "Алешу", ты понял? - подняв взор на отца, Филя как-то дергано кивнул, а Бедрос все-таки смог вырвать из цепкой хватки портфель, поставить его на пол, - Рубашку новую я попрошу - тебе принесут. Но если вдруг не найдем, тогда застегнешь пиджак. Договорились? - Иди, пап, иди. - тихо ответил Филипп, - Ты же артист. Я пока успокоюсь. - Киркоров-старший вышел, потому что его уже ждали, а у младшего руки тряслись до такой степени, что, когда он взял стакан воды, половина чуть не выплеснулась на пол, - А если бы я подошел? - вслух рассуждал парень, - Смогла бы она выжить? - но затем на него накатила такая волна обиды, внутренней распирающей боли, что он горько заплакал, прижимая ладони к покрасневшему лицу. Сам не заметил, как плач перетек в рев - это слишком большое потрясение для неокрепшей юношеской психики - да такой, что тот был слышен за порогом. - Парень? Ты чего? - Филю кто-то коснулся, и он чуть не подскочил, дернувшись, - Киркоров... - прошептала, узнав парнишку, Пугачева. У нее как раз закончились съемки интервью в этом павильоне, и она, проходя мимо, не смогла сдержать любопытства, когда услышала непонятные звуки из приоткрытой щелки, - Зареванный в зюзю... - Алл... - заикаясь, произнес Филипп, - АллБорисна... - ему в какой-то момент стало немного стыдно, и он буквально съежился, что еще больше тронуло душу певицы - такого она и не помышляла увидеть. - Что, спеть с первого раза не получается? Грудные регистры трудно даются? - она ляпнула первое, что сорвалось с языка, но только потому, что успела заметить кровь на его рубашке и сейчас настойчиво, словно сработал некий рефлекс защиты, пыталась отогнать самые ужасные версии. Филя ничего не ответил, вновь скривившись в гримасе сильной ментальной боли, и Пугачева, уже просто не зная, что ей думать, провела теплой ладонью по его щеке, - Мальчик... - прошептала она, наклонившись прямо к Филу, - ты меня пугаешь. Я могу чем-то помочь тебе? - Алла Борисовна, пожалуйста! - вдруг взмолился, как будто забыв пиетет, а вместе с ним и страх перед ней и ее авторитетом, Филипп, - Не мне! Не мне, но... если только эти стихи... - потянулся рукой к портфелю и, трясущимися руками достал несколько листов, - увидят белый свет... - вручил Алле, и она успела заметить кровавое пятнышко на одном из уголков, - Это не для меня, клянусь! Просто... - вздохнул Киркоров, - Вы можете! Вы все можете! Пусть они станут песней! - Вероятно, - листая рукописи и вчитываясь в текст, задумчиво произнесла Пугачева, - это стихи какого-то близкого тебе человека... - посмотрела на Фила и, увидев, что парнишку все еще трясет, заметно смягчилась в поведении и тоне, - Филипп, я не обещаю, но... сделаю, что смогу. Ты как? Расскажешь, что произошло и почему ты в крови? - АллБорисна! - словно стыдясь собственного положения, особенно, что не мог успокоиться и по его мнению выглядел глупо, на одном дыхании выпалил Фил, - Простите! Я не слабый! Не слабый, клянусь! Я не ожидал! - Филу в какой-то момент захотелось рассказать о том, что случилось, но он сам себя осек, - Простите, я щас успокоюсь! - впился в собственную кудрявую шевелюру, но уже от легкого стыда. Никак не укладывалась в голове мысль, что человеческая жизнь так хрупка, что секунда - и человека может не стать. - Я... - после недолгой паузы, обдумав все варианты, которые никак не котировались с характером юного Филиппчика - вроде убийства по неосторожности или кражи - коснулась его руки Пугачева, как будто желая то ли подбодрить, то ли прекратить, наконец, этот поток бурного плача, - сделаю все, что от меня зависит, чтобы эти стихи опубликовали. Может быть, получатся неплохие песни. У того, кто их писал... заметен талант. - в порыве искренней благодарности Киркоров взял ее руки и, на сильное удивление самой Пугачевой, чувственно поцеловал, долго не отпуская. Растерявшаяся впервые за много лет Алла, которая просто не знала, как реагировать, постаралась тактично прервать парня, - Успокойся. Не надо так… Все будет нормально. - Я Вам очень благодарен! Спасибо! Спасибо! - Филя смотрел на нее с такой надеждой, что у певицы мурашки побежали по спине, ей стало немного не по себе, - Вы... великодушная! Вы великая! Вы... - Ну все-все... - чувствуя, что парня захлестывают эмоции, прошептала она, ненавязчиво вытягивая руки из его хватки, - успокойся. - коснулась зачем-то лба и чуть руку не одернула, заметно испугавшись, - Господи! Ты ж горишь весь! - Н... ничего, - запинаясь, ответил парень, снова удивив женщину - она-то была уверена, что он маменькин сынок и при малейшей возможности будет скулить, а Филя весьма мужественно терпел свое состояние и даже слегка улыбнулся, - ничего... - повторил юноша. - Филя! - в комнатушку вошел один из помощников, - Тебя Бедрос зовет, беги "Алешу" записывать! - Киркоров встал, чуть шатаясь, с кресла, но Аллу это, казалось, возмутило: - Вы с ума сошли, какой "Алеша"? У него температура 39 - не меньше! Отменяйте запись! - Не-не... - все-таки выпив половину оставшейся в стакане воды, отнекивался Фил, - Я ж артист... Я запишу. Все нормально. Скажите папе, что уже иду. - Да ты!.. - Аллу, казалось, переполняло возмущение, - Куда? Ты ж на ногах не стоишь! Степан, - обратилась она к помощнику, который стоял в дверях, - ну ты хоть скажи ему! - но тот лишь пожал плечами, а затем и вовсе ушел, - Филипп, иди отлежись! Подождет твой Бедрос! Он же не изверг какой! - Алла Борисовна... - чуть запинаясь, снова обратился к ней Фил, застегивая пиджак, чтобы не было видно пятен на белой рубашке, - я Вас очень, - снова притянул к себе руки опешевшей женщины, у которой глаза по пять рублей каждый, - очень люблю... - и поцеловал, задержав поцелуй на несколько секунд, - Спасибо Вам за беспокойство, но все в порядке... - не сказав ничего больше, Филя, как-то криво улыбнувшись шокированной Алле, которая буквально не знала, что ей думать и на что грешить, вышел из комнаты, чтобы в студии записать с первого же дубля песню. "Больной. На всю голову! Куда в таком виде? Куда с такой температурой? У него что, отец тоже больной - не стоящего на ногах сына заставлять петь? Как он меня раздражает! Судя по стихам, их писала женщина. Может, с ней что-то случилось? Откуда кровь на рубашке этого парня? Почему мне не плевать? Не, ну мне жаль его, я же не сволочь. И как он теперь будет петь? Трудоголик хуев! Артист, видите ли! Ну... вообще прально. Я бы тоже, несмотря ни на что, выполнила бы свой долг... Перед сценой, зрителями... Понять можно. Стоп. Я что, теперь уважаю этого молокососа? Но ведь не такой уж он и ребенок, не такой уж и мальчик... Ведет себя, как мужчина. Достойно, по крайней мере. А почему меня вообще это все ебет? Я интервью дала, все! Поеду дальше отдыхать, пусть ебутся, как хотят - эти Киркоровы. Не... Ну Филя все же молодец. Для его лет - молодец." (Алла). Викторию Марковну, когда Филю почти что приволок Бедрос на порог их квартиры на Таганке - потому что парень из-за высокой температуры уже стоять с трудом мог - чуть инфаркт не хватил. Открыв дверь, она выронила кухонное полотенце и еле сдержала крик, прикрыв рот рукой от охватившего ее ужаса. К тому же, весьма красноречивые пятна крови на белой рубашке добавляли кошмара на и без того страшную картину. - Филя! Филенька! - схватив ребенка за пухлые щеки, кричала Вика, - Что с тобой случилось? Что? - Виктория, помоги мне! - кряхтел Бедрос, - Он тяжелый! - Мама... - полушепотом, уже совсем не стоя на ногах и с каждой секундой все больше опираясь на отца, произнес парень, а затем, чувствуя, что высокая, почти сорокаградусная, температура лишает последних сил, рухнул на пол без чувств...