Amantes sunt amentes

1 сентября 1971 Раннее утро первого сентября ворвалось в комнату не настойчивым лучом, а тихим прикосновением к плечу. Римус глухо застонал, пытаясь удержаться за обрывки сна, где он уже сидел в купе Хогвартс-экспресса. Но прикосновение повторилось, настойчивое и нежное одновременно. — Римус, солнышко, пора вставать. Голос матери прозвучал непривычно тонко, будто натянутая струна. Римус заморгал, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли. Потом, словно ледяная вода хлынула ему за шиворот, он резко поднялся на локте, простыня сползла с него. — Что, уже пора? — его собственный голос прозвучал сипло от сна, но сердце уже забило тревожную дробь где-то в основании горла. Мать стояла у кровати, затененная утренним полумраком. Улыбка дрожала у нее на губах, не в силах спрятать сеточку морщин у глаз — тонких, как паутинка, прочерченных бессонной ночью и тревогой. — Пора. У тебя есть два часа до поезда. Вставай, завтрак уже стынет. Он спрыгнул, и старые половицы холодом пробежали по босым ступням. Воздух в комнате пахёл пылью, яблоками из сада за окном и чем-то острым, неизбежным — запахом отъезда. Первое сентября перестало быть датой в календаре. Оно стало этим холодным полом, этим комком в горле, этой дрожью в кончиках пальцев. Всё было готово с вечера, выставлено как музейный экспонат. Деревянный сундук, туго перетянутый ремнями, замер у двери, немой и внушительный страж будущего. На его крышке, аккуратным квадратом, лежала сложенная мантия, а поверх — остроконечная шляпа, темным силуэтом напоминавшая спящую птицу. Рюкзак, оттягивая ручку стула, был набит до отказа знакомым весом книг — старых, с загнутыми углами и новыми, пахнущими свежей типографской краской и тайной. Но главное — футляр из темного дерева — лежал на тумбочке, чтобы быть первым, что он увидит, открыв глаза. Кипарис и волос тестраля. Завтрак прошел в гулкой, призрачной тишине, нарушаемой только стуком ложек о фарфор. Отец сидел, уставившись в дымящуюся чашку, будто в чайных листьях можно было разглядеть будущее сына. Мать то и дело поправляла уже идеально лежащие салфетки, ее движения были резкими, птичьими. Римус ковырял овсянку, которая казалась безвносьем, мучным клейстером. Внутри у него всё было стянуто в один тугой, трепещущий узел — сплетение страха и лихорадочного нетерпения. — Ты всё проверил? — отец спросил это, не отрывая взгляда от чашки, и голос его прозвучал приглушенно, будто из соседней комнаты. — Да, папа. Котел, мантия, книги, пергаменты, палочка... — Римус повторил заученный список, словно мантру. — И склянки с ингредиентами для зелий лежат отдельно, чтобы не разбились, — голос матери врезался в паузу, быстрый, заботливый. — И теплые носки я положила сверху, в замке наверняка сыро, каменные стены... Дорога до вокзала Кингс-Кросс растворилась в мелькании улиц за окном такси и гуле магловского двигателя. Римус сидел, прижимая к груди футляр с палочкой. Дерево было прохладным и живым под его пальцами. Обычный Лондон с его серыми зданиями и озабоченными прохожими казался теперь плоской декорацией, картонным фоном. Реальность, густая, звонкая и пугающая, ждала его за барьером между девятой и десятой платформами. Они замерли у грубой кирпичной стены. Толпа спешила мимо, поглощенная своими делами. Никто не смотрел на бледного мальчика с слишком большим сундуком. — Ну что ж, — отец сделал глубокий, шумный вдох, будто готовясь нырнуть под воду. Его рука тяжело легла на плечо Римуса. — Помни всё, что мы обсуждали. Никакой неосторожности. Никакой лишней откровенности. И... находи возможность написать. Хотя бы раз в месяц. Римус лишь кивнул, слова застряли где-то глубоко внутри, обмотанные колючей проволокой страха. Мать внезапно притянула его к себе, обняла так крепко, что захрустели ребра, спрятала лицо в его волосах. Он почувствовал, как дрожит ее тело. — Ты справишься, солнышко, — ее шепот был горячим и влажным у него у виска. — Мы знаем. Мы верим. Она отступила резко, почти оттолкнув его, и быстрым движением смахнула тыльной стороной ладони непослушную слезу. — А теперь иди, — сказал отец, и в его голосе зазвучала сталь. — Быстро, решительно. Не оборачивайся и не думай. Просто иди прямо на барьер. Римус вцепился в ручку тележки, костяшки пальцев побелели. Он сделал шаг, потом еще один, ускоряя шаг, нацелившись на грубую кирпичную кладку. Он зажмурился в последний момент, подставляя лицо ожидаемому удару. Удара не последовало. Вместо него — прохладный ветерок, пахнущий углем, маслом и чем-то сладковатым, как леденцы. И гул. Оглушительный, живой гул сотен голосов. Он открыл глаза. Перед ним, выгибая стальную спину, пыхтел и дымил «Хогвартс-экспресс». Алый паровоз сверкал свежей краской, из его трубы валил густой, белый пар, смешиваясь с облаком звуков: визгом сов, мяуканьем кошек, взрывами смеха, выкриками приветствий и общим гудящим роем возбуждения. Платформа была живым организмом, кишащим мантиями всех оттенков черного. Робкие первокурсники теснились около родителей, старшеклассники с грохотом таскали сундуки, обнимались, хлопали друг друга по спинам. И он стоял один. Совершенно один в этом бурлящем море нормальности. Паника, холодная и липкая, подползла к горлу. Стоя там по другую сторону барьера, он даже не думал, что будет так страшно оказаться здесь. А смотря на родителей и их детей, ему ужасно хотелось спросить у своих: почему они не пришли следом за ним? У него были кое-какие предположения на этот счёт. Его мама была магглой и не могла прийти сюда, а отец просто остался рядом, чтобы ее поддержать. Такое объяснение ему нравилось, хоть он и не был в нем уверен. Стоя в полнейшем одиночестве, Римус продолжил разглядывать остальных. Времени до отправки поезда было достаточно и он мог сыграть в игру «Угадай, кто окажется твоим одноклассником через пару часов». И тогда он увидел их. Неподалеку, у вагона в самом начале состава, стояла та самая статуя в темно-зеленом бархате — миссис Блэк. Рядом — её мужское отражение, высокий и надменный. И мальчик. Сириус. Он стоял, засунув руки в карманы дорогих мантий, и смотрел на паровоз с таким видом, будто это была позорная колесница. Его взгляд, скользнув по толпе, на секунду зацепился за растерянную фигуру Римуса. В серых глазах мелькнуло то же самое — узнавание, мгновенная оценка, легкая, циничная усмешка. Потом его мать резко что-то сказала, не поворачивая головы, и Сириус, нахмурившись, отвернулся к поезду. Римус рванул свою тележку в противоположную сторону, к хвосту состава, подальше от этого ледяного островка. Он нашел свободное место у самых последних вагонов, с трудом втиснул свой сундук внутрь и, тяжело дыша, прислонился к прохладному стеклу окна в пустом купе. За стеклом мелькали сцены прощания: матери поправляли воротники, отцы что-то говорили, сурово кивая, сестры махали платочками. Он был один. Но у него под пальцами, сквозь ткань куртки, угадывался рельеф футляра. В сундуке лежало письмо с гербом Хогвартса. И была сделка. Его собственная, тяжелая и опасная сделка. Далекий, пронзительный свисток разрезал воздух. Поезд дрогнул, с глухим стуком сцепились вагоны, и платформа медленно поплыла за окном, унося с собой последние островки знакомого мира. Впереди были холмы, туман и замок на скале. Купе оказалось пустым. Не просто свободным, а нарочито, демонстративно пустым. Гулкий щелчок замка двери отсек Римуса от шумного коридора, и внезапно обрушившаяся тишина вдавила его в жесткое сиденье у окна. Она была густой, звонкой, звенящей в ушах после какофонии платформы. Он сидел, выпрямив спину, как учили родители — «держи осанку, не сутулься, показывай уверенность» — и мертвой хваткой вцепился в футляр с палочкой, лежавший у него на коленях. Дерево под его пальцами было прохладным и каким-то отстраненным. За окном проносилась Англия, расплываясь водянистыми пятнами зеленого и желтого, но Римус не видел пейзажа. Его взгляд был обращен внутрь, в пропасть, которая внезапно зияла у него под ногами. Тихо, методично, как выучил у отца проверять логику аргументов, в его голове начал раскручиваться маховик леденящего ужаса. Они уже знают. Мысль пронеслась не как догадка, а как приговор, высеченный на камне. Он отринул первую волну паники и принялся анализировать, раскладывая факты, как доказательства на столе суда. Наблюдение первое: поезд был переполнен. Еще на платформе он заметил, как старшеклассники, громко перекрикиваясь, занимали купе целыми компаниями. Первокурсники, робко сбившись в кучки, тоже исчезали за дверьми по двое-трое. В коридоре, пока он тащил сундук, мимо него пробежал рыжеволосый мальчишка, высунул голову в одно купе, крикнул «Здесь занято!» и умчался дальше. Везде был шум, толкотня, дефицит пространства. Наблюдение второе: его купе, предпоследнее в вагоне, было пустым. Он видел это своими глазами, проходя мимо. Ни души. Ни одного котенка на сиденье, ни забытой сумки. Чистая, вымытая пустота. Наблюдение третье: за все время, пока он сидел, сжавшись, к двери не только никто не постучал, но даже не приоткрыл ее, чтобы проверить. Мимо в коридоре топали ноги, слышались голоса, смех. Но никто не остановился. Никто не склонился к стеклянному окошку в двери. Это было физически ощутимое игнорирование, как невидимый барьер на пороге. Логический вывод сложился сам, холодный и неумолимый, как уравнение: Пустота + Игнорирование = Знание. Слухи. Они, должно быть, уже поползли по вагону, как ядовитый туман. Может, кто-то из родителей, связанных с Министерством, узнал о «особых мерах предосторожности» для нового студента? Или та самая женщина, Блэк, с ее змеиной проницательностью, успела бросить в свою ядовитую сеть пару слов? В последнем вагоне. Сын Лайона Люпина. Не приближайтесь. С ним не всё чисто. Римус медленно, будто против воли, повернул голову и посмотрел на свое отражение в темном стекле окна. Бледное, заострившееся от волнения лицо. Слишком большие, внимательные глаза. Обычный мальчик. Но они, должно быть, видят больше. Видят тень, что тащится за ним. Чувствуют запах леса и боли, который, как ему казалось, навсегда въелся в кожу. Он представил сцену, ясную и четкую, как кошмар наяву: вот он стоит на табурете в Большом зале под прицелом сотен глаз. Шляпа кричит название факультета. Наступает тишина. Потом — не аплодисменты, а приглушенный, шипящий шепот, ползущий от стола к столу. Пустая скамья. Вся жизнь впереди — это путь по длинным каменным коридорам, по которым впереди него будут расступаться, а позади — замолкать. Ужин в одиночестве в конце длинного стола. Ночью — тихий шепот за занавеской в dormitory, который замолкает, когда он входит. Рука сама потянулась к шее, к месту под челюстью, где после особенно тяжелых трансформаций оставался глубокий шрам. Он нащупал гладкую кожу. Они увидят шрамы, — пронеслась мысль. В душевой. На осмотре у мадам Помфри. Рано или поздно они увидят. А что, если всё это — ошибка? Не его, а Дамблдора? Что если древние чары Хогвартса отвергнут его, как чумного? Что если в первую же полнолуние стены Кричащей Хижины не выдержат, и он... Он резко вдохнул, перебивая ход мысли. Нельзя. Нельзя об этом даже думать. В соседнем купе грянул новый взрыв смеха — звонкий, раскатистый, полный беззаботной юности. Потом чей-то голос прокричал: «Брось ему уже, Питер!» И снова смех. Этот звук врезался в тишину его купе, как нож. Он был не просто весельем. Он был доказательством. Доказательством существования того простого, легкого братства, которое было для него запретным плодом. Римус опустил взгляд на футляр. Он медленно провел пальцем по полированной крышке, потом нажал на защелку. Щелчок прозвучал оглушительно в тишине. Внутри, на бархатном ложе, лежала его палочка. Четырнадцать дюймов кипариса, бледного, почти золотистого в косом луче света из окна. Он не вынул ее, только смотрел. А если Олливандер тоже ошибся? — зашептал внутренний голос, теперь уже ядовитый и насмешливый. Что если эта палочка, такая особенная, выбрала не тебя, Римуса, а твоего ночного двойника? И её магия будет такой же двойственной, такой же опасной и непредсказуемой? Что если при первом же заклинании она выдаст тебя с головой? Он захлопнул футляр. Звук был похож на захлопывающуюся дверь темницы. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза, но не чтобы уснуть, а чтобы спрятаться от давящей пустоты купе, от мелькающего за окном чужого мира, от собственных мыслей. Он сжал футляр так, что дерево врезалось в ладонь. Время в пустом купе тянулось иначе. Оно густело, как кисель, становясь осязаемым и вязким. Римус отсчитывал его по стуку колес — мерный, гипнотический стук-стык, стук-стык — и по меняющемуся за окном свету. Солнце скользнуло по небу, прячась за редкими облаками, но пейзаж за стеклом оставался для него лишь размытым пятном. Его мысли, накручиваясь на ось страха, вращались по одному и тому же кругу: изоляция, слухи, неизбежное разоблачение. Он уже почти смирился с тем, что весь путь до Хогвартса проведет в этой звонкой, недоброй пустоте, когда дверь купе внезапно, с лязгом, отъехала в сторону. Римус вздрогнул, как от выстрела, и инстинктивно сжал футляр на коленях. В проеме стоял мальчик. Он был небольшого роста, пухловатый, с бледным, немного испуганным лицом и жидкими, мышиного цвета волосами, которые беспомощно вились у висков. Его глаза, светлые и круглые, быстро метнулись по пустому купе, словно проверяя, не ошибся ли он, затем на миг задержались на Римусе и снова забегали, не в силах удержать взгляд. Он держался за косяк одной рукой, а другой теребил край своей новой, явно дорогой, но уже немного помятой мантии. — Эм… извини… — голос у мальчика был тонким, чуть писклявым, и он сглотнул, прежде чем продолжить. — Тут… тут свободно? Моё предыдущее купе… — он мотнул головой в сторону головы поезда, и на его лице промелькнула гримаска неподдельного страха. — Там уже сидят двое. Они… они очень громкие. И один пытался поджечь хвост чьей-то жабе. Можно… можно к тебе? Римус замер. Его первым порывом было отшатнуться, защитить свое одинокое пространство. Но он посмотрел в эти круглые, растерянные глаза и увидел в них не любопытство и не презрение, а чистую, простую животную робость. Этот мальчик боялся. Не его, а их. И он искал убежища. Мышечное напряжение медленно покинуло плечи Римуса. Он даже не осознал, как на его губах дрогнуло что-то, пытающееся стать улыбкой. Не широкой, не уверенной, а крошечной, робкой уступкой. — Да, конечно, — сказал он, и его собственный голос показался ему хрипловатым от долгого молчания. — Здесь никого нет. Мальчик, казалось, выдохнул всем своим пухленьким телом. Он втащил внутрь небольшой, но явно тяжелый сундук, с трудом водрузил его на багажную полку и плюхнулся на сиденье напротив Римуса, как подкошенный. — Спасибо, — выдохнул он. — Ты не представляешь… Они как дикари. Кричат, кидаются драже «Берти Боттс»… Я думал, моя сова с ума сойдет. Её зовут Хлопушка, она и так нервная. — У меня есть сова, — неожиданно для себя сказал Римус. — Эльф. Она… спокойная. — Повезло, — искренне завидуя, вздохнул мальчик. Он устроился поудобнее, немного успокоился и теперь с открытым, простодушным любопытством разглядывал Римуса. — Меня, кстати, Питер зовут. Питер Петтигрю. — Римус Люпин. Неловкое молчание повисло между ними, но оно было уже другого качества — не гнетущее, а просто пауза, которую нужно чем-то заполнить. — Ты тоже… первый раз? — осторожно спросил Питер. Римус кивнул. — Да. Чувствуется? — Немного, — честно признался Питер. Он покопался в кармане и вытащил смятую упаковку шоколадных лягушек. — Угощайся. От нервов жру без остановки. Римус взял одну. Фольга шуршала под пальцами. Он развернул ее, и карточка с волшебницей Глинду выскользнула ему на ладонь. — О, повезло! — оживился Питер. — У меня их уже штук двадцать, а её всё нет. Разговор потек сам собой, легко, как ручеек после долгой засухи. Они говорили о простом: о списках покупок (Питер с ужасом вспоминал, как мама заставляла его мерить перчатки из драконьей кожи), о своих палочках (у Питера была из ореха с сердечником из волоса единорога, «очень послушная, но не очень мощная», как сказал Олливандер), о том, как страшно было проходить сквозь барьер. Питер говорил больше, Римус — меньше, но слушал внимательно, задавая короткие вопросы. Это было… нормально. Просто. Нестрашно. Питер оказался болтливым и несколько назойливым, но в его болтовне не было злого умысла, только желание понравиться, найти хоть какую-то точку опоры в этом новом, пугающем мире. Он рассказывал о своей маме-волшебнице и папе-магле, о двоюродной сестре, которая уже в Хогвартсе, и о том, что больше всего на свете боится, что его отправят на Слизерин. — Мама говорит, что там полно темных волшебников и подлиз, — тараторил он, жадно разворачивая очередную лягушку. — А я… я не хочу быть плохим. Я просто хочу, чтобы всё было спокойно. А ты на какой факультет хочешь? Римус задумался. Он так много думал о самом факте поступления, что вопрос факультета казался второстепенным. — Не знаю. Как получится. — Наверное, в Когтевране, — с легкой завистью предположил Питер. — Ты же, наверное, умный, раз все книги уже прочитал. — Он кивнул на переполненный рюкзак Римуса. Римус лишь пожал плечами. Умный? Он просто пытался подготовиться. Заранее узнать все правила игры, в которую боялся вступить. Но пока Питер болтал, жевал шоколад и с интересом разглядывал мелькающие за окном поля, в купе произошло чудо. Давящая пустота отступила. Звонкая тишина наполнилась звуками: шуршанием фольги, легким присвистом дыхания Питера, тихими голосами из коридора. Исчезло ощущение, что за стеклом в двери за ним наблюдают. Питер своим простым, немного глуповатым присутствием развеял призраков, которых нарисовало воображение Римуса. Он не был изгоем в глазах этого мальчика. Он был просто Римусом. Тихим парнем из пустого купе, который дал ему присесть. И когда Питер, наевшись шоколада, задремал, прислонившись к окну, Римус осторожно взял свою палочку из футляра. Не для того, чтобы колдовать. Просто подержать в руках. Дерево было теплым от его ладони. Он смотрел на ее гладкий бочок и думал, что, возможно, Олливандер не ошибся. Возможно, она выбрала именно его. Не героя, не жертву, не волка. Просто мальчика, который едет в школу и только что поделился шоколадной лягушкой с первым в своей жизни… знакомым. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в сиреневые и золотые тона, когда ритмичный стук колес начал замедляться. Поезд с глухим стоном и шипением пара втянулся на маленькую, темную станцию, освещенную лишь несколькими фонарями. Вывеска «Хогсмид» мелькнула за окном. Питер, разбуженный толчком, испуганно моргнул и тут же вцепился в рукав своей мантии. — Мы приехали? Уже? — его голос снова зазвучал пискляво от страха. Римус кивнул, сам чувствуя, как сердце заколотилось с новой силой. Прибытие. Конец иллюзии пути. Начало чего-то настоящего. Он быстро сунул палочку в футляр и засунул его во внутренний карман мантии, которую надел поверх одежды по примеру других студентов, мелькавших в коридоре. Вагон наполнился шумом и грохотом: сотни студентов поднимали свои сундуки, звали сов, спорили, кто первый выйдет. Римус и Питер, прижавшись друг к другу в этой суматохе, выбрались на свежий, холодный воздух ночи. Платформа «Хогсмид» была залита темнотой и гулом голосов. Взрослые студенты растворялись в темноте, направляясь куда-то к повозкам, но первокурсников, растерянных и перепуганных, быстро собрал в кучу гигант. Он возвышался над толпой, как стог сена в шинели, с огромной, добродушной физиономией, утопавшей в черной, лохматой бороде. В одной его руке, размером с тележное колесо, болтался фонарь, бросающий гигантские, пляшущие тени. — Первогодки! Эй, первогодки, ко мне! — его голос гремел, как удар гонга, перекрывая весь шум. — Оставляйте вещи, они сами доедут до замка! Идем сюда, живо! Меня зовут Хагрид, я лесник! За мной, и не отставайте! Римус замер, впечатленный. Это был не учитель, не строгий наставник. Это было нечто из сказки — добрый, немного грубоватый великан. Хагрид весело подмигнул какой-то дрожащей девочке и мягко подтолкнул застрявшего в толпе мальчишку. — Ну же, поживее! Лодки ждут! Первое впечатление — оно самое важное! Питер жался к Римусу так близко, что тот чувствовал его дрожь. — Лодки? По воде? В такую темноту? — прошептал он. Но отступать было некуда. Поток маленьких, черных фигурок в мантиях понес их за Хагридом вниз по узкой, каменистой тропинке. Под ногами хрустел гравий, с холма дул пронизывающий ветер, пахло хвоей и влажной землей. А потом тропинка вывела их к берегу огромного, черного как чернила озера. Их ждало зрелище, от которого у Римуса перехватило дыхание даже сильнее, чем при виде Хагрида. На воде, отражая звезды и далекие огни, стояли десятки маленьких лодок, каждая с зажженным фонарем на носу. Они покачивались на легкой ряби, таинственные и хрупкие. А прямо перед ними, на высокой, неприступной скале, высился Хогвартс. Замок был громадой из башен, шпилей и светящихся окон, которые мерцали, как сотни желтых глаз в бархате ночи. Он казался живым, выросшим из самой скалы, полным древней, немой мощи. От него веяло такой силой и тайной, что Римус на мгновение забыл и про страх, и про Питера, и про всё на свете. — По четверо в лодку! — прогремел Хагрид, сам усаживаясь в одну из самых больших посудин, которая опасно накренилась под его весом. — И держитесь покрепче! Римус и Питер втиснулись в лодку следом за двумя другими первокурсниками — девочкой с двумя толстыми темными косами и молчаливым мальчиком в очках. Лодка качнулась, отчаливая от берега почти беззвучно, и поплыла в темноту. Вода была черной и холодной, плеск весел казался неестественно громким в наступившей вдруг тишине. Все, даже болтливый Питер, замолчали, уставившись на приближающийся замок. Он рос с каждым мгновением, заполняя собой все небо, подавляя своим масштабом. Римус сидел, сжимая влажные от волнения ладони на коленях, и смотрел. Вот она, его новая тюрьма. Или его новый дом? В этих стенах была комната, которая станет его клеткой раз в месяц. В этих окнах будут учиться дети, с которыми ему запрещено быть собой. Из этих башен будет наблюдать за ним Дамблдор, оценивая, стоит ли его риск. Но сейчас, в этой темноте, под этим усыпанным звездами небом, замок не казался враждебным. Он был величественным. Загадочным. Он обещал не только испытания, но и чудеса. Лодка скользила под темной аркой, поросшей влажным мхом, и они оказались в подземной пристани, где эхо многократно усиливало звук капель и их сдержанное дыхание. — Все на берег! — рявкнул Хагрид, сверяясь со списком в своих огромных руках. — Аккуратнее, не поскользнитесь! Римус выбрался на каменные плиты, чувствуем, как ноги немного подкашиваются — и от пути, и от вида, и от нахлынувших чувств. Он стоял в самом сердце горы, у подножия замка, который теперь был не картинкой в книге, а реальностью. Реальностью, в которой ему предстояло выжить. Питер снова прилип к нему, широко раскрыв глаза. — Ох… — было всё, что он смог выдавить. Хагрид, сверкнув фонарем, повел их по узкому, сырому туннелю наверх, к огромным дубовым дверям. Туннель был коротким, но бесконечным. Сырой запах земли, хлюпающая под ногами вода и гигантская, колеблющаяся тень Хагрида на стенах сливались в одно целое с трепетом в груди Римуса. Он шагал автоматически, не видя ничего, кроме спины мальчика впереди и светового пятна от фонаря. Мысли метались, как мышь в западне: Большой зал, Распределяющая Шляпа, все увидят, все поймут… И вдруг туннель закончился. Они вышли на расчищенную каменную площадку у подножия гигантских дубовых дверей, за которыми, казалось, замер целый мир. Хагрид обернулся к кучке первокурсников, его лицо, освещенное снизу фонарем, казалось одновременно и устрашающим, и добродушным. — Тихо теперь, — прошептал он, но его шепот гулко разнесся под сводами. — Сейчас вас встретит профессор Макгонагалл. Держитесь молодцами. Он поднял кулачок, размером с дыню, и трижды гулко постучал в дверь. В тишине, которая воцарилась после этого, Римусу послышалось, как стучит его собственное сердце. Оно билось прямо в ушах, заглушая всё. Питер снова схватил его за рукав. Двери бесшумно распахнулись сами собой, открывая взору огромный, освещенный факелами вестибюль. Каменные стены уходили ввысь в потолочную темноту, по ним бежали тени от языков пламени. И на фоне этого величия, прямая, как шпага, стояла женщина. Профессор Минерва Макгонагалл. Даже если бы Римус не знал ее по отцовским описаниям («строгая, как арктический лед, и справедливая, как магические весы»), он безошибочно узнал бы ее. Ее темно-зеленые мантии были безупречны, седые волосы убраны в тугой пучок, а лицо под остроугольной шляпкой выражало не суровость, а собранную, внимательную серьезность. Ее взгляд, быстрый и пронзительный, за долю секунды пробежал по каждому из первокурсников, будто снимая мерку. — Спасибо, Хагрид. Я приму их отсюда, — сказала она. Голос у нее был четким, с легким шотландским акцентом, и он резал тишину, как хорошо отточенный нож. Хагрид кивнул и, бросив на малышню последнее ободряющее подмигивание, растворился в темноте бокового прохода. Двери за ними мягко закрылись, отсекая их от ночи, озера и всего прошлого. Профессор Макгонагалл позволила им постоять секунду, оглядеться, сглотнуть комки в горле. Потом она заговорила, обращаясь сразу ко всем, но Римусу казалось, что она смотрит прямо на него. — Добро пожаловать в Хогвартс. Церемония распределения начнется через несколько минут в Большом зале. Прежде чем это произойдет, вы будете отсортированы по факультетам. Пока вы здесь, ваш факультет станет для вас чем-то вроде семьи. — Она сделала небольшую паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Успехи будут приносить вам очки, любые нарушения — отнимать их. В конце года факультет, набравший наибольшее количество очков, получит кубок факультетов. Надеюсь, каждый из вас станет поводом для гордости своего факультета. Она обвела их взглядом еще раз, и в ее глазах Римусу показалось нечто, кроме строгости. Ожидание. Высокая планка. — Приведите себя в порядок. Вы будете представлены школе в достойном виде. Она повернулась и жестом велела следовать за собой. Они двинулись через вестибюль, и Римус слышал, как за его спиной кто-то нервно откашлялся, а кто-то прошептал: «Ох, мамочки…» Они подошли к еще одной, не такой огромной, но не менее внушительной двери. За ней доносился ровный, приглушенный гул сотен голосов. Это был звук всей школы, собравшейся за одним залом. Сердце Римуса сжалось. Сейчас. Сейчас они войдут. Все эти люди… Профессор Макгонагалл обернулась к ним в последний раз. — Когда я открою дверь, зайдите и встаньте в ряд у входа. Дождитесь своей фамилии. Церемония начнется с алфавитного порядка. Она откинула створки. Свет, звук и волна теплого воздуха обрушились на них. Большой зал Хогвартса был таким, каким Римус представлял его в самых смелых мечтах, и в тысячу раз величественнее. Четыре длинных стола, ломившихся от сверкающей посуды и еды, за которыми сидели студенты в черных мантиях с цветными галстуками. Над их головами, вместо потолка, переливалось темное, бархатное ночное небо, усеянное мерцающими звездами и проплывающими облаками. Тысячи парящих свечей освещали это волшебство мягким, золотистым светом. И в самом конце зала, на возвышении, стоял пятый стол, за которым сидели учителя. Римус замер на пороге, ослепленный. Его взгляд скользнул по рядам лиц — любопытных, оживленных, уставших, скучающих. Он машинально искал знакомые черты: рыжего мальчишку с платформы, девочку с косами из лодки… Или холодный, надменный профиль Сириуса Блэка. Но всё сливалось в пестрый, гудящий ковер. Первокурсники, подталкиваемые профессором Макгонагалл, робко прокрались в зал и выстроились полукругом перед учительским столом. На табурете перед ними лежала старая, потрепанная, заплатанная шляпа. Распределяющая Шляпа. Наступила тишина. Неполная, пропитанная ожиданием. Потом шляпа дернулась. На ее поверхности открылась широкая складка, похожая на рот, и она запела. Голос у шляпы был хрипловатым, старым, но полным невероятной выразительности. Она пела о факультетах, о выборе, о качествах, которые ценит каждый. Римус слушал, завороженный, но слова доносились до него сквозь туман собственного страха. «Отвага и честь для Гриффиндора…» — он не был отважным. «Для мудрых старых Когтеврана…» — его мудрость была мудростью затворника. «Для Пуффендуя — труд и верность…» — он предаст их всех, как только взойдет луна. «А в Слизерине ты найдешь… хитрость, целеустремленность…» — он должен был быть хитрым. Очень хитрым, чтобы скрывать свою сущность. Песня закончилась. Шляпа замерла. Аплодисменты прокатились по залу и стихли. Профессор Макгонагалл выступила вперед, развернув длинный свиток пергамента. — Когда я назову вашу фамилию, вы подойдете, наденете шляпу и сядете на табурет, — её голос прозвучал отчетливо в тишине. — Для распределения. Она откашлялась. — Аберкромби, Эвалд! Невысокий, трясущийся мальчик сделал шаг вперед. Шляпа едва коснулась его головы, как крикнула: «ГРИФФИНДОР!» На дальнем столе раздались радостные крики и аплодисменты. Эвалд, сияя, побрел к своему новому дому. «Блэк, Сириус!» Римус непроизвольно втянул голову в плечи. Мальчик, которого он видел на платформе, вышел из строя. Он шел не робко, а с развязной, почти вызывающей походкой. Его лицо было каменной маской, но в глазах горел вызов. Он швырнул длинные черные волосы назад и нахлобучил шляпу на голову. Прошло несколько томительных секунд. Зал замер. Шляпа, казалось, разговаривала сама с собой. Потом ее «рот» раскрылся, и она прокричала так громко, что эхо пошло по стенам: «ГРИФФИНДОР!» На столе Гриффиндора воцарилась секундная ошеломленная тишина. Потом разразился невероятный взрыв аплодисментов, смешанных с возгласами удивления. Сириус Блэк, отпрыск древнейшего и чистейшего рода Слизерина, в Гриффиндоре! Он сдернул шляпу, бросил ее на табурет, и Римусу показалось, что на его губах мелькнула быстрая, торжествующая усмешка, прежде чем он направился к ликующему столу. Имена следовали одно за другим. Девочка с косами попала в Когтевран. Рыжий близнец, который чуть не сжег жабу, оказался в Гриффиндоре. Питер, стоявший рядом, дрожал, как осиновый лист. — Петтигрю, Питер! Питер издал тонкий писк и поплелся к шляпе, как на эшафот. Шляпа опустилась ему на глаза. Прошло долгих, мучительных две минуты. Питер что-то бормотал в ответ на безмолвный разговор. Наконец, шляпа крикнула: «ГРИФФИНДОР!» Питер, казалось, обмяк от облегчения. Он сполз с табурета и побежал к столу Гриффиндора, где его радостно приняли. Римус остался почти один в строю. В горле пересохло. Он молился про себя, чтобы его фамилию назвали последней. Чтобы у него было еще немного времени. — Люпин, Римус! Гул в зале немного поутих от предыдущего имени. Римус сделал шаг. Потом другой. Ноги были ватными. Он чувствовал, как сотни глаз впиваются в его спину. Он подошел к табурету, взял шляпу. Она была тяжелее, чем он ожидал, и пахла старым замком, пылью и чем-то неуловимо мыслящим. Он опустил ее на голову. Край шляпы сполз ему на глаза, погрузив мир в темноту и запах старой кожи. И тут в его голове, прямо между ушей, раздался тихий, задумчивый голос. Не похожий на тот, что пел. Более личный, более пронзительный. «О-о-о… Интересно… Очень интересно… — проговорил голос. — Не так просто, как кажется на первый взгляд. Ум острый, начитанный. Голодный до знаний. Прямо просится в Когтевран… Но что это? — Голос будто прислушался к чему-то. — Глубоко, очень глубоко спрятано… Боль. Огромная боль. И страх. Но не за себя… Любопытно. И упрямство. Железная воля. Желание доказать… не миру. Себе. Да, здесь есть отвага. Не та, что бросается сломя голову, а та, что встает снова и снова, когда всё, казалось бы, кончено. Трудная, одинокая отвага. И преданность… кому? Ещё не знаешь. Но будешь предан до конца. Очень, очень интересно… Римус сидел, затаив дыхание. Шляпа видела. Видела всё. Волка, боль, одиночество. Он чувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу. «Куда же тебя… — размышлял голос. — Ум мог бы процветать в Когтевране. Но там ценят открытость, а тебе придется скрываться… В Пуффендуе тебя примут, но там не поймут глубины твоей тьмы… Слизерин мог бы использовать твою скрытность, но он сломает то доброе, что в тебе еще осталось… Нет. Твоя борьба, твое молчаливое мужество… Лучше всего для тебя — ГРИФФИНДОР!» Последнее слово Шляпа прокричала уже всему залу. Римус сдернул ее с головы, ослепленный светом и звуком. Со стола Гриффиндора, где уже сидел Питер, донеслись аплодисменты. Не такие громкие, как для Сириуса Блэка, но теплые, гостеприимные. Он пошел к столу, не глядя ни на кого. Питер радостно похлопал его по спине, когда он сел. Римус едва это почувствовал. Он смотрел на свою тарелку, но видел не золотой кубок, а внутренний взор — пронзительный, всевидящий взгляд старой шляпы. Она знала. И всё равно отправила его сюда. В дом отважных. Он поднял глаза и встретился взглядом с высокого учительского стола. Альбус Дамблдор сидел в центре в своих расшитых звездами robes. Он смотрел на Римуса поверх полумесяцев очков, и его васильковые глаза были полны не просто одобрения, а глубокого, всепонимающего спокойствия. Он слегка кивнул, почти незаметно. Римус выдохнул. Он был здесь. Он прошел через первое испытание. Секрет был в безопасности, даже от Шляпы, казалось, она увидела только следы, а не саму суть. Он был студентом Гриффиндора. Римус Люпин. Но когда он оторвал взгляд от Дамблдора, его глаза невольно наткнулись на другого новичка за тем же столом. Сириус Блэк. Тот уже не смотрел на него с высокомерием. Он сидел, откинувшись на спинку скамьи, с явным интересом разглядывая Римуса, и в его серых глазах читался немой вопрос и тень того же одиночества, которое только что увидела в Римусе Шляпа. Распределение катилось дальше, словно неумолимый конвейер, отштамповывая судьбы. Римус сидел, вжавшись в скамью, и каждое новое имя отдавалось в его ушах приглушенным эхом. Он хлопал в ладоши на автомате, но его взгляд, будто притянутый магнитом, снова и снова возвращался к Сириусу Блэку. Тот сидел, откинувшись, одна нога закинута на скамью, и на его аристократичном лице застыло выражение легкой, почти презрительной скуки. Но глаза — острые, серые, как сталь перед грозой, — были начеку. Они скользили по залу, выхватывая детали, словно высчитывая слабые места. Он не аплодировал новичкам. Он просто владел пространством вокруг себя, даже молча. Питер, успокоившись после своего распределения, уже вовсю шептался с соседом о вероятности появления трюфельного торта. Его болтовня была белым шумом на фоне внутренней бури Римуса. И в этот момент голос профессора Макгонагалл, холодный и четкий, нарезал воздух: — Поттер, Джеймс! Из шеренги первокурсников выступил мальчик. Он не вышел — он буквально впрыгнул в центр внимания, будто только и ждал этого момента. И Римус впервые разглядел его как следует. У Джеймса Поттера были не рыжие, а темные, почти черные волосы. Они торчали во все стороны с таким упрямым, хаотичным беспорядком, будто только что пережили потасовку с невидимым противником или постоянное запускание в них рук. Никакая расческа, казалось, не была для них указом. На его прямой нос сползли круглые очки в простой проволочной оправе, и сквозь их стекла искрились неугомонные, живые карие глаза, полные такого немедленного, заразительного азарта, что даже на расстоянии от них веяло энергией. На его лице не было и тени робости — только широкая, бесшабашная улыбка и выражение человека, который вот-вот обнаружит под рождественской елкой самый лучший подарок. Он подошел к табурету не шагом, а какой-то размашистой, спортивной походкой, схватил Распределяющую Шляпу и нахлобучил ее на свою непокорную шевелюру так энергично, что очки съехали еще сильнее. Шляпа едва успела опуститься ему на брови. — О-хо! — мысленный голос Шляпы прозвучал в зале явно довольным. — Да тут и думать нечего! Яснее ясного! Отваги хоть отбавляй, благородства — через край, душа нараспашку, а самомнение… да, здоровое самомнение тоже присутствует! Идеальное сочетание! Даже сомневаться грешно — — ГРИФФИНДОР! — гаркнула Шляпа, и в ее «интонации» слышалось почти одобрительное покачивание головой. Стол Гриффиндора взорвался. Это был не просто аплодисменты — это был рёв одобрения, топот ног, свист. Джеймс стянул Шляпу, небрежно швырнул ее обратно на табурет и, сияя во весь рот, направился к своему новому дому. И он не просто шел — он прокладывал путь, будто знал его наизусть. Он шел прямиком к Сириусу Блэку. Римус замер, забыв дышать. Джеймс, не сбавляя темпа, подошел и без тени сомнения плюхнулся на скамью прямо рядом с Сириусом. Не просто на одном конце стола, а вплотную, плечом к плечу. И тут произошло то, что перевернуло все представления Римуса о динамике, успевшей сложиться за этот вечер. Сириус не отпрянул. На его обычно холодном, отстраненном лице не появилось привычного высокомерия. Вместо этого его тонкие губы дрогнули, растянувшись в едва уловимую, но сознательную усмешку — усмешку сообщника. Джеймс что-то бросил ему через плечо, слова потонули в общем гуле, но Сириус в ответ фыркнул — коротко, сдержанно, и этот звук был полон не презрения, а глухого, общего понимания, как будто они только что вспомнили какую-то внутреннюю шутку. Потом Джеймс потянулся через стол за кувшином, и Сириус, не глядя, легким движением пальца подтолкнул его ближе к его руке, продолжая смотреть перед собой. Но его осанка изменилась. Исчезла та искусственная, бронированная скованность, с которой он сидел до этого. Теперь он развалился на скамье естественно, его плечо почти касалось плеча Джеймса, будто они были двумя частями одного механизма, только что соединенными. Они уже свои, — с холодной, режущей ясностью осознал Римус. В поезде. В том самом купе, где были «дикари». Они уже нашли друг друга. Он наблюдал за этим дуэтом: Джеймс, с его взрывной, солнечной энергией и непослушными черными волосами, и Сириус, темный, заостренный, скрытный, но теперь явно нашедший в этом хаотичном излучении свою противоположность и отражение. Они дополняли друг друга, как молния и гром. И они уже были ядром, вокруг которого, Римус чувствовал, будет вращаться жизнь их курса в Гриффиндоре. Чувство, охватившее его, было не завистью. Это было острое, почти физическое ощущение пропасти. Он сидел здесь, затаив дыхание и свои секреты, рядом с пугливым Питером, весь состоящий из тишины и запретов. А они — там. Звонкие, цельные, настоящие. Они уже плели паутину из общих взглядов и полушепотов, и в эту паутину такой осторожный, такой обремененный правдой, как он, мог только угодить и порвать ее. «Никогда не общайся с такими людьми», — прозвучал бы в его памяти ледяной голос миссис Блэк. И она была бы права, но по причинам, о которых даже не догадывалась. Профессор Макгонагалл объявила: «Снейп, Северус!» (худой, бледный мальчик с неприятными, сальными волосами отправился на Слизерин под сдержанное шипение), но Римус уже почти не слышал. Его сознание было приковано к Джеймсу и Сириусу. Теперь они перебрасывались обрывками фраз, указывая подбородками на преподавательский стол, и их плечи слегка вздрагивали в унисон от подавляемого смеха. Между ними пробегали токи полного взаимопонимания. Они были будущим. Ярким, неудержимым, шумным. А он… он был вечным пассажиром в ночном экспрессе, которому раз в месяц предстояло сходить на запретной станции. Наблюдать за зарождающейся дружбой этих двоих было все равно что смотреть на бушующий, прекрасный костер, зная, что тебе суждено всегда оставаться в холодной тени, за границей его тепла. Когда последний первокурсник был распределен, и Дамблдор произнес свою речь, закончившуюся загадочным «Вжух!», на столах материализовались горы яств. И первое, что сделал Джеймс Поттер — схватил огромную жареную окорок и сунул ее прямо Сириусу в руки. Тот, даже не взглянув, отломил кусок, кивнул, и в этом кивке было больше братского признания, чем в любых словах. Да, они определенно стали своими. И Римус, отламывая кусок еще теплого хлеба и чувствуя, как тот превращается в безвкусную массу у него во рту, понял, что его дорога в Хогвартсе будет пролегать не в их свете, а параллельно ему, в тихой, одинокой тени, которую он сам принес с собой и которую ни одна волшебная шляпа не могла с него снять. Шум в Большом зале после окончания ужина напоминал растревоженный улей. Студенты вставали, толкались, выкрикивали друг другу прощальные фразы, договаривались встретиться завтра. Римус, оглушенный и переполненный впечатлениями, замер в нерешительности, не зная, что делать дальше. Питер держался за его локоть, как за якорь спасения. В этот момент к их концу стола подошли двое старшекурсников — парень и девушка с алыми и золотыми нашивками «Староста» на мантиях. Парень, крепкий и улыбчивый, поднял руку, призывая к тишине, но его почти не было слышно. Тогда девушка, стройная, с умным, решительным лицом, вынула палочку и щелкнула ею у своего горла. — ВНИМАНИЕ, ПЕРВОКУРСНИКИ ГРИФФИНДОРА! — её голос, усиленный волшебством, прокатился над их головами, перекрывая гам. Все новички вздрогнули и замерли. — Я — Мириам Страут, староста. Это — Фрэнк Лонгботтом, тоже староста. Следуйте за нами, пожалуйста. Не отставайте и постарайтесь никого не потерять по дороге. Впереди ждет сюрприз. Её тон был доброжелательным, но твердым, не терпящим возражений. Джеймс Поттер тут же вскочил, глаза его загорелись азартом. — Сюрприз? Отлично! Идем, Сириус! — Он дернул Блэка за рукав, и тот, нехотя, но без сопротивления поднялся с места. Римус заметил, как Сириус на ходу ловко поправил мантию, будто сбрасывая с себя остатки формальности ужина. Первокурсники, человек двадцать, сбились в кучку и потянулись за Мириам и Фрэнком, которые уверенно повели их из Большого зала вглубь замка. Они шли по каменным коридорам, где факелы в железных держателях отбрасывали на стены длинные, пляшущие тени. Воздух пах старым камнем, воском и чем-то сладковатым — то ли из оранжерей, то ли от древних заклинаний, въевшихся в стены. Римус старался идти где-то посередине группы, чтобы не потеряться, но и не привлекать внимания. Питер боязливо озирался по сторонам, спотыкаясь о неровности пола. Впереди же, возглавляя шествие новичков, почти вплотную к старостам, шли Джеймс и Сириус. Джеймс засыпал Фрэнка вопросами: «А это портрет всегда так ругается?», «А тут привидения водятся?», «А правда, что на четвертом этаже запретный коридор?» Сириус молчал, но внимательно слушал, его острый взгляд скользил по каждому гобелену, каждой статуе, запоминая маршрут. Они поднялись по нескольким лестницам — одна из них, к всеобщему испугу и восторгу, внезапно сменила направление, пока они были на ней. Прошли мимо ряда качающихся, сонных портретов, мимо запертой двери, из-за которой доносилось тихое постукивание. Наконец, они остановились перед огромным портретом тучной дамы в розовом шелковом платье. Она смотрела на них с легким снобистским любопытством. — Это вход в гостиную Гриффиндора, — объявила Мириам, обернувшись к первокурсникам. — Пароль меняется раз в две недели, о новом вам будет сообщать староста вашего курса. Запомните текущий: «Капут Драконис». Портрет тучной дамы улыбнулся и плавно отъехал в сторону, открыв круглое отверстие в стене. — Проходите, милые, — пропищала она. Один за другим, они стали протискиваться внутрь. Римус, пропуская вперед дрожащего Питера, оказался внутри одним из последних. И замер. Гостиная Гриффиндора была… уютной. Не просто большой или величественной, а именно уютной, несмотря на свои размеры. Это было просторное круглое помещение с высокими стрельчатыми окнами, за которыми теперь плескалась черная ночь. Всюду царили алые и золотые тона: тяжелые бархатные занавеси, мягкие, потертые ковры перед несколькими каминами, в которых весело потрескивали огни. Кресла и диваны, явно видавшие виды, были расставлены так, чтобы удобно было собраться и поболтать. Стены были завешаны гобеленами с изображениями грифонов и львов, а также портретами знаменитых гриффиндорцев прошлого, которые тихо перешептывались, глядя на новоприбывших. Воздух был теплым, пахнущим древесным дымом, старыми книгами и печеньем. Здесь не было холодного величия замковых коридоров — это было логово. Дом. — Добро пожаловать домой, — с искренней теплотой в голосе сказал Фрэнк Лонгботтом, разводя руками. Первокурсники разбрелись по комнате, робко ощупывая взглядами каждую деталь. Джеймс сразу же бросился к огромному окну, прижался лбом к стеклу, пытаясь что-то разглядеть в темноте. — Отсюда должно быть видно озеро? Или запретный лес? Сириус же, не спеша, подошел к самому большому камину и прислонился к мраморной полке, приняв позу не гостя, а хозяина. Его взгляд оценивающе скользнул по комнате, и в уголке его рта снова заплясала та самая, едва уловимая усмешка — на этот раз скорее одобрительная. Мириам щелкнула пальцами, и на низком столике в центре комнаты появился поднос с кувшином тыквенного сока и печеньем в форме львиных голов. — Неформальные правила, — начала она, пока новички расселись по диванам и креслам, а некоторые, как Римус, предпочли остаться стоять у стенки. — Гостиная — ваше общее пространство. Убирайте за собой. Не ссорьтесь с портретами, они злопамятные. Девочки — спальни справа вверх по лестнице. Мальчики — налево. Ваши вещи уже должны быть там. Завтрак с семи до девяти. Не опаздывайте на первый урок — профессор Макгонагалл этого не любит. Она говорила еще о правилах пользования библиотекой, о почтовых совах, о том, где искать школьную медсестру мадам Помфри. Римус слушал вполуха. Его больше занимали люди. Питер, успокоившись, уже набивал рот печеньем. Где-то в углу две девочки тихо перешептывались, указывая на какой-то портрет. А Джеймс, вернувшись от окна, плюхнулся в огромное кресло прямо напротив Сириуса и, развалившись, бросил ему через все пространство: — Ну что, Блэк, не так уж и плохо, да? Лучше, чем дома, я уверен. Несколько голов повернулось в их сторону. Сириус не ответил сразу. Он взял со столика кубок с соком, отпил глоток, медленно поставил его обратно. — Приемлемо, — наконец произнес он, и в его голосе звучала не насмешка, а что-то вроде… сдержанного согласия. Между ними снова пробежала та невидимая искра понимания. Старосты закончили инструктаж и пожелали спокойной ночи. Один за другим, студенты начали подниматься по винтовым лестницам в спальни. Римус, дождавшись, пока основная толпа схлынет, медленно пошел налево, за другими мальчиками-первокурсниками. Спальня оказалась круглой, с пятью четырехспальными кроватями под балдахинами алого цвета. У окна стоял его сундук. Рядом — сундук Питера, а чуть дальше — два других, более дорогих на вид. У одной из кроватей уже сидел Джеймс Поттер, скинувший мантию и вовсю возившийся с замком на своем сундуке. У соседней кровати, прислонившись к столбу балдахина и задумчиво разглядывая что-то за окном, стоял Сириус Блэк. Римус остановился на пороге, ощущая странный холодок в груди. Он будет жить в одной комнате с ними. С этим воплощением беззаботной отваги и этим загадочным, опасным аристократом-бунтарем. Каждую ночь. Он будет слышать, как они разговаривают, смеются, строят планы. И каждое полнолуние ему придется придумывать, куда он исчезает. Он тихо подошел к своей кровати, самой дальней от двери и окна. Питер, уже надевший пижаму в полоску, радостно махнул ему рукой с соседней кровати. — Нашли! Я боялся, что мой сундук потерялся! Римус кивнул, не в силах выдавить улыбку. Он открыл свой сундук, и первое, что он увидел, был футляр с палочкой, лежащий сверху на аккуратно сложенных вещах матери. Он взял его и положил под подушку. На всякий случай. Из угла комнаты донесся сдавленный смех. Джеймс что-то показывал Сириусу в какой-то книге — явно не учебнике. Сириус, склонив голову, улыбался той самой редкой, настоящей улыбкой, которую Римус видел только сегодня. Ночь в башне Гриффиндора нависала тихой, но плотной пеленой. Питер, наглотавшись сладостей и впечатлений, моментально провалился в сон на своей кровати и теперь посапывал с тихим присвистом. Римус, лежа на спине под балдахином, смотрел в темноту, прислушиваясь к звукам замка — отдаленному уханью совы, скрипу старого дерева, шепоту ветра за свинцовыми стеклами. И к другим, более близким звукам. С кровати Джеймса Поттера доносилось негромкое бормотание. Он явно не спал. Потом раздался шелест простыни, скрип пружин, и мягкие шаги босых ног по ковру. Римус прикрыл глаза, сделав вид, что спит, но наблюдал сквозь ресницы. Джеймс, в полосатой пижаме, подошел к окну, где у своей кровати неподвижной тенью стоял Сириус. Тот не спал — это было видно по прямой спине и блеску глаз в отражении лунного света. — Не спится? — прошептал Джеймс, усаживаясь на подоконник. — Место новое, — коротко ответил Сириус, не отрывая взгляда от темных очертаний замка и леса внизу. — Ага, далеко от мамочкиных юбок, — усмехнулся Джеймс. Прозвучало это не зло, а скорее как констатация факта. Сириус ничего не ответил, но его плечи слегка расслабились. — Знаешь, я тут подумал… Нам нужна команда. — Команда? — Сириус повернул к нему голову. — Ну да. Чтобы тут не засохнуть от скуки. Осваивать территорию. Находить тайные ходы. Мой отец говорит, что их тут штук семь. Может, даже… — он понизил голос до едва слышного шепота, — …составить карту. В темноте Римус увидел, как Сириус медленно улыбнулся. Это была не та усмешка, что он видел раньше, а что-то настоящее, заинтересованное. — Карта всего замка? — А что, плохая идея? — Наоборот. Блестящая. Но для этого нужно больше двух человек. Джеймс кивнул, оглядывая комнату. Его взгляд скользнул по спящему Питеру, потом остановился на кровати Римуса. Римус замер, стараясь дышать ровно. — Эй, — негромко позвал Джеймс уже в сторону Римуса. — Люпин. Ты тоже не спишь? Притворяться дальше было бессмысленно. Римус медленно приподнялся на локте. — Не очень, — тихо ответил он. — Иди к нам, — махнул ему рукой Джеймс, как будто они были старыми друзьями. — Сириус, это Римус Люпин. Римус, это Сириус Блэк. Официально, так сказать. Сириус молча кивнул в его сторону. В его взгляде не было ни вчерашнего высокомерия, ни презрения. Было просто внимание. Оценка. Римус, нехотя, сполз с кровати и подошел к окну, чувствуя себя неловко в своей простой пижаме. Он сел на другой край подоконника, сохраняя дистанцию. — Мы тут думаем, — начал Джеймс, его глаза в полумраке блестели азартом. — Этот замок — он же просто гигантская головоломка. Лестницы, которые двигаются, потайные двери, запретные коридоры… Кто-то же должен это всё изучить. Составить план. Настоящую карту сокровищ, только вместо сокровищ — все тайные уголки Хогвартса. Римус слушал, пораженный. Это была идея, достойная настоящих искателей приключений. И абсолютно безумная. — Но это… наверное, против правил, — осторожно заметил он. — Само собой против! — весело согласился Джеймс. — В этом-то и весь интерес. Но чтобы это провернуть, нужны мозги. Сириус говорит, тебя видели с кучей учебников в поезде. Ты, наверное, умный. Римус почувствовал, как его уши покраснели. Он пожал плечами. — Я просто читал. — Отлично! Значит, разбираешься. Можешь отвечать за теорию. За древние чары, историю архитектуры и все такое. Я отвечаю за практику — за лазанье, выслеживание и общий план. А Сириус… — Джеймс хлопнул Блэка по плечу. — Сириус отвечает за стиль и за то, чтобы нас не спалили. У него, я чувствую, к этому талант. Сириус фыркнул, но не стал спорить. Он изучающе смотрел на Римуса. — А что насчет него? — Сириус кивнул в сторону спящего Питера. — Питер? — Джеймс задумался. — Ну… Он может быть нашим… хранителем тылов. Или отвечать за провиант. Ты видел, сколько он сожрал печенья? Настоящий талант. Они оба смотрели на Римуса, ожидая его реакции. И в этот момент с ним произошло нечто странное. Всю жизнь он был один. Его оберегали от других детей. А здесь, в холодной башне, посреди ночи, двое почти незнакомых мальчишек предлагали ему стать частью их «команды». Пусть даже в шутку, пусть даже из любопытства. Это было опасно. Невероятно опасно. Малейшая близость могла привести к вопросам, к подозрениям. Но он посмотрел на оживленное лицо Джеймса, на заинтересованный, изучающий взгляд Сириуса, и в его груди что-то дрогнуло. Не страх, а давно забытое, запретное чувство — желание принадлежать. — Я… я не уверен, что смогу быть полезным, — выдавил он наконец. — Я часто… болею. Могу пропадать. Джеймс махнул рукой. — Ничего. Главное — энтузиазм. И молчание. Это будет нашим секретом. Тайное общество картографов. — У него уже есть название? — спросил Сириус, и в его голосе прозвучала легкая насмешка, но не злая. — Пока нет. Придумаем. Итак, Римус, ты в деле? В темноте, под смутным светом луны, они ждали его ответа. Питер посапывал. Где-то далеко пролетела сова. Римус сжал кулаки под пижамой и кивнул. — В деле, — тихо сказал он. Джеймс широко улыбнулся. — Отлично! Значит, завтра начинаем рекогносцировку. Первая цель — выяснить, куда ведет та лестница возле библиотеки, что шевелится, когда на нее наступаешь. Они еще немного пошептались, строя планы, пока Сириус не зевнул и не заявил, что пора спать. Джеймс, похлопав Римуса по спине, отправился к своей кровати. Сириус, перед тем как лечь, еще раз встретился с Римусом взглядом и снова кивнул — коротко, по-деловому. Римус вернулся под свой балдахин. Его сердце билось чаще, чем следовало. Он только что согласился на авантюру. С мальчишками, которые даже не подозревали, с кем имеют дело. Он лег, глядя в темноту, и впервые за долгое время его мысли были заняты не предстоящим полнолунием и страхом разоблачения, а тайными лестницами, картами и смутным, трепетным чувством, что у него, возможно, появились… товарищи.