Amantes sunt amentes

Тишина в башне Гриффиндора оказалась обманчивой. Едва первые лучи рассвета упали на свинцовые стекла окон, как комната взорвалась звуками. Первым забил тревогу Питер. Он вскочил с постели с тонким визгом, обнаружив, что его любимая пижамная рубашка застряла в ножке кровати и порвалась. Его хныканье разбудило Джеймса, который, вместо того чтобы злиться, сорвался с кровати с энергией заводной игрушки. — Встаем! Первый день! — заорал он, швырнув подушку в сторону все еще неподвижного Сириуса. Подушка угодила тому прямо в лицо. Сириус не закричал. Он медленно, с ледяным спокойствием, снял подушку, сел и устремил на Джеймса взгляд, от которого мог бы замереть василиск. Но Джеймс только рассмеялся. — Живой! Отлично! Люпин, ты там еще дышишь? Римус, разбуженный этим хаосом, уже сидел на кровати, пытаясь привести в порядок спутанные мысли и спрятать подальше футляр с палочкой. Он кивнул, не в силах выдавить ни звука. В груди у него все еще пела ночная радость, но сейчас ее заглушала паника перед реальностью — уроками, людьми, необходимостью выйти из этой безопасной, шумной комнаты. — Где расписание? — требовательно спросил Сириус, уже натягивая мантию с такой же безупречной легкостью, как вчера. — Должно быть на дверях гостиной! — выпалил Питер, пытаясь зашить дыру на рубашке волшебным швом, который получался кривым и комковатым. Джеймс уже вылетел в общую гостиную, и через секунду они услышали его довольное: — Попали! Первый урок — Трансфигурация с Макгонагалл! Это же та ведьма, которая вела нас в Большой зал? Суровая тетка, сразу видно. Пойдемте, а то опоздаем и с самого начала очки потеряем! Мысль о потере очков для факультета заставила даже Сириуса ускориться. Они вчетвером, еще не успев как следует умыться (Джеймс лишь провел рукой по своим непокорным волосам, отчего они встали еще хуже), высыпали из спальни. В гостиной уже толпились другие первокурсники Гриффиндора, все с одинаково испуганно-возбужденными лицами. Дорога до класса Трансфигурации превратилась в испытание на прочность. Лестницы предательски двигались, меняя направление. Портрет толстого монаха, который вчера мирно дремал, сегодня затеял громкий спор с дамой в напудренном парике и загородил им проход. Джеймс немедленно ввязался в дискуссию, пытаясь их рассудить, пока Сириус с холодным презрением на лице не нашел обходной путь через нишу со статуей горгульи. Римус шел сзади, стараясь запомнить каждый поворот. Его теоретические знания о замке сталкивались с практикой: вот тот самый «шевелящийся гобелен», о котором он читал, а вот и коридор, который, согласно «Истории Хогвартса», вел к старой обсерватории. Он машинально бормотал себе под нос: — Если здесь повернуть налево, то должен быть короткий путь через кухни… — Что? — обернулся Джеймс, успевший отстать от Сириуса и примкнуть к Римусу. — Ничего, — смутился Римус. — Просто читал… — Нет, стой, — Джеймс схватил его за локоть, глаза его загорелись. — Ты знаешь короткий путь? Говори! — Я… я не уверен, что он работает, — замялся Римус, но Джеймс уже тащил его за собой, крича Сириусу, который уже скрывался за поворотом: — Эй, Блэк! Сюда! У Люпина есть идея! Через две минуты они вчетвером стояли перед неприметной дверью с изображением корзины с фруктами. Римус, краснея, пощекотал грушу, как было написано в книге. Груша захихикала, дверь отворилась, и на них пахнуло теплом, запахом свежеиспеченного хлеба и жареной колбасы. Они проскочили мимо изумленных домовых эльфов, несущих гигантские подносы, и вынырнули в знакомый коридор в двух шагах от нужного класса. Они пришли одними из первых. Сириус, поправив мантию, оценивающе посмотрел на Римуса. — Неплохо, — произнес он, и в этом одном слове было больше одобрения, чем в любой восторженной тираде. Джеймс хлопнул Римуса по плечу так, что тот чуть не споткнулся. — Видишь? Команда! Мозги и скорость! Я же говорил! Питер только тяжело дышал, пытаясь поспеть за ними. Но на его лице тоже светилась гордость — он был с теми, кто нашел короткий путь. Урок трансфигурации у профессора Макгонагалл был суровым и бескомпромиссным, как и она сама. Она превратила свою парту в свинью и обратно, не моргнув глазом, и потребовала от них попытаться превратить спичку в иголку. К концу урока лишь у горстки студентов иглы хоть немного напоминали металлические. У Римуса получилось лучше многих — он был собран, внимательно слушал теорию и его движения были точными. Макгонагалл бросила на него короткий, оценивающий взгляд и кивнула про себя. За завтраком, когда они вчетвером уселись за стол Гриффиндора, Джеймс не унимался. — Значит, так, — сказал он, намазывая маслом тост. — Наш приоритет — изучение местности. Люпин будет нашим архивариусом. Всё, что найдешь в книгах о потайных ходах, старых планах, заброшенных комнатах — всё нам. Сириус, ты отвечаешь за то, чтобы нас не засекли. Надо выяснить режим Филча и его кошки. Питер… — он посмотрел на Петтигрю, который жадно уплетал овсянку. — Питер будет нашим… ухом. Ты маленький и неприметный. Можешь подслушивать, что говорят старшеклассники, особенно о всяких запретных штуках. Думаю нам не помешает завести парочку полезных знакомств. — А ты? — спросил Сириус, разламывая круассан. — Я? — Джеймс ухмыльнулся. — Я буду все это проверять на практике. И придумывать, как обойти защиту. А теперь главное правило, — он понизил голос, и все инстинктивно наклонились к нему. — Всё, что связано с нашей… картографической деятельностью, остается между нами. Четверо. И точка. Никаких болтунов. Он посмотрел на каждого по очереди. Сириус кивнул с мрачной серьезностью. Питер, проглотив, испуганно закивал. Римус встретил его взгляд и тоже кивнул, чувствуя, как что-то сжимается у него внутри. Он хранил одну огромную тайну. Теперь у него появилась вторая, поменьше. И он готов был ее хранить. Ради этого странного, только что зародившегося чувства братства. Ради того, чтобы смотреть в эти лица — дерзкое Джеймса, оценивающее Сириуса, даже пугливое Питера — и знать, что он здесь не чужой. Первый день только начался, но Римус уже понимал: его жизнь в Хогвартсе не будет тихим отшельничеством, на которое он обрекал себя мысленно. Она будет хаотичной, шумной, полной риска и этих украдкой переброшенных взглядов, которые значили больше любых клятв. И он, к своему собственному ужасу и восторгу, был готов нырнуть в этот водоворот с головой. Остаток дня прошел в вихре впечатлений и нащупывания границ нового мира. После Трансфигурации был урок Заклинаний у профессора Флитвика, крошечного волшебника, который, стоя на стопке книг, с энтузиазмом объяснял им основы правильного взмаха и произношения. Здесь Сириус Блэк блеснул впервые: его движения были отточенными, почти изящными, и его спичка поднялась в воздух и зависла на несколько секунд раньше, чем у других. Флитвик завизжал от восторга и накидал Гриффиндору пять очков. Джеймс тут же начал подкалывать Сириуса, бормоча что-то про «золотого мальчика», но было видно, что он впечатлен. Затем — История Магии, которую вёл призрак профессора Бинс. Монотонный, занудный голос, повествующий о восстаниях гоблинов, оказался сильнейшим снотворным. Даже Сириус к концу пары сидел, подперев голову рукой, а его веки тяжелели. Питер благополучно проспал весь урок, посапывая носом в тетради. Римус, несмотря на усталость, пытался конспектировать, но его мысли уплывали. Он смотрел на своих новых… товарищей? Да, пожалуй, уже товарищей. Джеймс рисовал что-то на полях пергамента, явно планируя новую вылазку. Сириус ловил его взгляд и едва заметно качал головой, отвергая какую-то явно безумную идею. Между ними уже существовал целый безмолвный диалог. Обед в Большом зале был шумным и веселым. Они вчетвером заняли свой уголок стола Гриффиндора. Джеймс и Сириус наперебой делились впечатлениями о преподавателях, строили теории о том, как обойти Филча, и спорили о комбинациях квиддича. Питер с важным видом сообщил, что подслушал, как старшекурсники говорили о «бродячем в лесу тролле» в прошлом году. Римус в основном молчал, но слушал, и это молчание было уже другим — не напряженным, а спокойным, почти комфортным. Он был внутри круга. Его присутствия не требовали, но и не отвергали. Именно за обедом произошло первое столкновение. К их столу подошел худой, бледный мальчик с длинными, сальными черными волосами и большим, крючковатым носом. Он был в мантии Слизерина, и на его лице застыло выражение нездорового любопытства, смешанного с неприязнью. Его глаза, черные и пронзительные, были прикованы к Сириусу. — Блэк, — произнес он, и голос его был выше, чем можно было ожидать, и немного гнусавым. — Слышал новость. Твоя мать писала моей. Она в ярости. Говорит, опозорил род. Воздух вокруг их четверки мгновенно сгустился. Сириус не пошевелился. Он медленно поднял глаза от своей тарелки, и его взгляд стал таким же холодным и острым, как лезвие. — Это что, поздравления, Снейп? — спросил он с ледяной вежливостью. — Или просто попытка завести светскую беседу? Потому что, должен сказать, у тебя не очень получается. Джеймс тут же вскинул голову, его лицо озарилось нездоровым азартом. — О, Снейпи-Джнейпи! Уже пришел познакомиться? Или твои слизеринские друзья еще не нашли тебе компанию? Снейп проигнорировал Джеймса, его взгляд не отрывался от Сириуса. — Они говорят, ты выбросил на помойку тысячелетнюю традицию. Ради чего? Ради этой… — его глаза скользнули по Джеймсу, Питеру, Римусу, и в них мелькнуло откровенное презрение, — …компании? Римус почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он не был готов к такой открытой враждебности. Питер съежился, будто пытаясь стать меньше. Сириус медленно встал. Он был чуть выше Снейпа, и теперь смотрел на него сверху вниз. — Традиция, которая учит презирать людей за кровь, — сказал он тихо, но так четко, что слова прозвучали громче любого крика, — это не традиция. Это гниль. И я рад, что выбросил её вместе с мусором. А теперь проваливай. Ты мешаешь мне есть. Между ними на мгновение повисло напряженное молчание. Снейп побледнел еще сильнее, его тонкие губы искривились в злобной гримасе. Он что-то пробормотал себе под нос, развернулся и засеменил прочь, к слизеринскому столу, его мантия развевалась за ним, как крылья нелепой, злой птицы. Джеймс разразился коротким, торжествующим смехом. — Отрезал! Чисто! Ну что, теперь у нас есть общий враг номер один. Это даже хорошо, сплачивает. Сириус снова сел, но его лицо оставалось каменным. Он с силой вонзил вилку в картофелину. — Он не враг, — процедил он сквозь зубы. — Он — насекомое. Но от насекомых тоже бывают проблемы. Римус смотрел на Сириуса, и впервые видел не просто надменного аристократа или соучастника в ночных планах. Он видел мальчика, который сделал выбор, отринувший всё, в чем его растили. И этот выбор уже принес ему врагов. В этом была своя отвага, страшная и одинокая. И в эту минуту Римус почувствовал не просто товарищество, а что-то вроде уважения. Вечером, после ужина, они снова собрались в гостиной Гриффиндора. Общее напряжение от столкновения со Снейпом как-то испарилось, сменившись возбуждением от первых успехов. Джеймс раздобыл где-то большой лист пергамента и с важным видом разложил его на низком столике. — Итак, день первый, — объявил он, взяв в руки перо. — Начнем наносить на карту то, что знаем. Люпин, диктуй. Главный вход, Большой зал, класс Трансфигурации… Римус, чувствуя легкое головокружение от неожиданной ответственности, начал перечислять. Он говорил не только о том, что видел сегодня, но и добавлял детали из книг: «Согласно „Секретным коридорам Хогвартса“ Галливера Грюма, между статуей одноногой ведьмы и аркой с горгульей должен быть механизм, но его заклинили в 1872 году…». Джеймс старательно, хотя и коряво, всё зарисовывал. Сириус, сидя в кресле с ногами, вносил холодные, практические правки: «Здесь не проход, там тупик, я проверял». Питер сидел рядом, смотрел на их работу широкими глазами и время от времени предлагал принести еще пергамента или чернил. Это было начало. Не карты, конечно. Всего лишь черновика, детской затеи. Но для Римуса каждый штрих на этом пергаменте был не просто линией. Это была нить, вплетавшая его в новую ткань жизни. Пока он говорил о секретных ходах, он мог на время забыть о самом главном, самом страшном своем секрете. Он был просто Римусом. Студентом. Частью команды. Когда пробил час, и староста велела всем расходиться по спальням, Римус, усталый до костей, поднимался по винтовой лестнице с ощущением, что прошел через горнило. Он выжил в первый день. Более того, он не просто выжил — он нашел точку опоры. Четыре точки, если быть точным. И пока он засыпал под привычное уже посапывание Питера и тихий шепот Джеймса и Сириуса, планирующих что-то на завтра, его последней мыслью было то, что он обязательно завтра же напишет родителям. Чтобы они знали. Чтобы они не боялись. У их сына появились друзья. Сон в башне Гриффиндора был неглубоким, тревожным, как и полагается сну на новом месте, но всё же сном. Римус проваливался в него, убаюканный равномерным дыханием Питера и редкими, сдавленными вздохами, которые доносились со стороны кровати Сириуса. Рассвет только-только начал размывать черноту за окном, окрашивая ее в сизый, молочный цвет. И вдруг тишину разорвал звук. Это не было похоже на крик или стон. Это был пронзительный, металлический, нечеловеческий визг, полный такой чистой, неистовой ярости и презрения, что казалось, стекла в окнах задрожат. Звук вырвался из темного угла комнаты, где стояла кровать Сириуса, и заполнил собой всё пространство, впиваясь в уши, в мозг. Римус вскочил на постели, сердце колотясь где-то в горле от внезапного испуга. Питер взвизгнул и швырнул себе на голову подушку. Джеймс с грохотом свалился с кровати, ругаясь. — Что за чертовщина?! — рявкнул он, в темноте нащупывая очки. Сириус не кричал. Он сидел на своей кровати, скрючившись, и в тусклом свете зари Римус увидел, как он сжимает в руках какой-то небольшой предмет, из которого и лился этот адский вопль. Лицо Сириуса было искажено не страхом, а ледяной, сконцентрированной ненавистью. Его пальцы впились в предмет так, что костяшки побелели. Вопль не стихал. Он выл, обвиняя, проклиная, грозя. Голос миссис Блэк, искаженный магией и ненавистью, резал воздух, словно битое стекло: «…ОПОЗОРИЛ РОД! ОПОЗОРИЛ ВСЕХ НАС СВОИМ ПОСТУПКОМ! ДАЖЕ МЫСЛЬ О ТОМ, ЧТО БЛЭК ОКАЗАЛСЯ В ЭТОМ… В ЭТОМ СБРОДИЩЕ ГРИФФИНДОРА! СРЕДИ ПРЕДАТЕЛЕЙ, ГРЯЗИ И ОТБРОСОВ! ЭТОМУ НЕ БЫТЬ КОНЦОМ, СИРИУС! МЫ ЕЩЁ ПОГОВОРИМ, КОГДА ТЫ ВЕРНЁШСЯ ДОМОЙ! А ДО ТЕХ ПОР ЗНАЙ: Я СДЕЛАЮ ВСЁ, ЧТОБЫ ТЫ НЕ ПАЧКАЛСЯ ОБ ЭТУ… ГРЯЗЬ! ВСЁ, ЧТО В МОИХ СИЛАХ, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬ ТЕБЯ НА ИСТИННЫЙ ПУТЬ ИЛИ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ПОЗОРА! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?!» Это была не просто запись. Это было заклинание, вложенное в предмет — Кричалку. Оно несло в себе не только слова, но и эмоции: леденящее презрение, ядовитую злобу, желание сломать и подчинить. Воздух в комнате стал густым от этой ненависти. Слово «грязь», выкрикнутое с таким отвращением, повисло в воздухе, цепляясь за кожу. — Заткни это, Блэк! — закричал Джеймс, наконец найдя очки и вскакивая. Он бросился к кровати Сириуса, но остановился в двух шагах, будто наткнувшись на невидимую стену. Не из страха перед предметом, а от того, что происходило на лице Сириуса. Сириус не двигался. Он смотрел на кричащий в его руках комок злобы, и по его бледным, обычно таким надменным щекам, текли слезы. Не тихие, а яростные, беззвучные, стиснутые зубами. Он плакал от ярости, от унижения, от того, что его тайное, постыдное клеймо — быть изгоем в собственной семье — было вывернуто наизнанку и брошено к ногам этих троих, почти незнакомых мальчишек. И в этом безмолвном плаче было что-то ужасающе частное, на что было больно смотреть. Римус замер, парализованный. Слово «грязь» отозвалось в нем ледяным эхом. «Никогда не общайся с такими людьми». Теперь он понял, кого имела в виду миссис Блэк. Их всех. И его, Римуса, в первую очередь, такого бледного и бедного. В нем шевельнулось жуткое понимание — Сириус заплатил чудовищную цену просто за то, чтобы сидеть с ними за одним столом. Питер рыдал, уткнувшись лицом в матрас, но не столько от страха перед криком, сколько от непереносимого напряжения. Кричалка наконец иссякла. Последний, затухающий визг, полный немой угрозы, повис в воздухе и растаял. Наступила тишина, еще более оглушительная после того кошмара. В ней слышалось только тяжелое, прерывистое дыхание Сириуса. Джеймс первым нарушил молчание. Он не стал спрашивать, не стал лезть с утешениями. Он сделал шаг вперед, выхватил из оцепеневших пальцев Сириуса дымящуюся, безобразную металлическую штуковину — ту самую Кричалку — и, не глядя, швырнул ее в камин, где еще тлели угли от вчерашнего огня. Металл злобно зашипел, соприкоснувшись с золой. — Вот и поговорили, — отрывисто сказал Джеймс. Его голос был спокоен, но в глазах горел холодный, ясный огонь. — Тема закрыта. Сириус вздрогнул, будто очнувшись. Он быстро, почти яростно, вытер рукавом лицо, смахивая следы слабости. Его глаза, красные от слез, метнули на Джеймса быстрый, испепеляющий взгляд — но в нем не было злобы к нему. Скорее, стыд. Дикий, жгучий стыд за то, что его увидели сломленным, за то, что они слышали, как его называют «грязью». — Не лезь не в свое дело, Поттер, — прохрипел он, но в голосе не было ни силы, ни убежденности. Была лишь хриплая усталость. — Твое дело стало нашим, когда эта… вещь… разбудила всю башню, — парировал Джеймс. Он стоял, уперев руки в боки, и смотрел на Сириуса не с жалостью, а с вызовом. — И если она думает, что может слать сюда свои проклятые посылки и пугать моих товарищей по комнате, то она сильно ошибается. Слово «товарищи» повисло в воздухе, перекрывая отзвуки слова «грязь». Римус почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он посмотрел на Сириуса, который теперь смотрел в пол, его плечи были напряжены, как тетива. Он посмотрел на Джеймса, стоящего между ним и пеплом сгоревшей Кричалки, как живой щит. И он понял, что только что стал свидетелем не просто семейной ссоры. Он видел акт разрыва. И акт принятия. Тихо, чтобы не нарушить эту хрупкую тишину после бури, Римус сполз с кровати, подошел к кувшину с водой, стоявшему на тумбочке, налил в глиняную кружку и молча протянул ее Сириусу. Тот поднял на него глаза. В его взгляде не было ни благодарности, ни признательности. Было лишь усталое, опустошенное принятие. Он взял кружку, отпил глоток, поставил на пол. — Ладно, — Сириус выдохнул, и его голос набрал немного твердости. — Всё. Концерт окончен. Можно спать дальше. Но спать уже никто не мог. Они сидели в своих кроватях, и первый серый свет утра заливал комнату, освещая их лица — бледные, осунувшиеся, повзрослевшие за эти несколько минут. И в этой тишине, без слов, было ясно одно: то, что произошло, навсегда связало их не просто общим секретом о карте, а чем-то более глубоким. Они увидели самое уязвимое и самое страшное в одном из них. И не отвернулись. Для Римуса, всю жизнь боявшегося, что его тайна сделает его изгоем, это был самый важный урок первого года. Тишина после Кричалки была не мирной, а звенящей, как воздух после грозы. Спать дальше не было ни сил, ни желания. Они сидели в полумраке, и первый настоящий рассвет медленно вползал в комнату, выхватывая из темноты бледные лица и широко раскрытые глаза. Питер первым не выдержал. Он все еще всхлипывал, уткнувшись в подушку, но теперь это были скорее нервные всхлипывания, чем рыдания. — Она… она нас всех назвала грязью, — прошептал он, и в его голосе звучал неподдельный ужас. — Мама говорила, что Блэки… они очень влиятельные. Они могут нам навредить? Джеймс, который уже надел очки и сидел, поджав ноги, на своей кровати, фыркнул. — Могут попытаться. Но мы в Хогвартсе. Дамблдор тут главный. И пока мы здесь, её влияние — это только вот такие пакостные штучки, — он кивнул в сторону пепла в камине. — Пусть попробует сунуться сюда. Он говорил это с такой непоколебимой уверенностью, что даже Питер немного успокоился. Но Римус смотрел на Сириуса. Тот сидел, прижавшись спиной к изголовью кровати, колени подтянуты к подбородку. Он смотрел в окно на светлеющее небо, и его лицо было пустым, лишенным всякого выражения. Это было страшнее любых слез. — Сириус, — тихо сказал Римус. Он не знал, что говорить. «Мне жаль» звучало бы фальшиво и ненужно. Вместо этого он спросил: — Это… часто случается? Сириус медленно перевел на него взгляд. В его серых глазах была усталость вековой давности. — Не в такой форме, — хрипло ответил он. — Обычно это просто… ледяное молчание. Проповеди о чистоте крови. Угрозы лишить наследства. Но Кричалка… это уже для публики. Значит, она действительно в бешенстве. — Он усмехнулся, коротко и беззвучно. — Похоже, я превзошел сам себя. — Значит, она хотела, чтобы мы все это услышали, — сказал Джеймс, и его голос стал жестким. — Чтобы ты стыдился нас. Чтобы мы стыдились быть рядом с тобой. Сириус кивнул, не отрывая взгляда от окна. — Стандартная тактика. Изолировать. Унизить. Заставить вернуться на коленях. Вот такой наш великий род Блэк. Все до одного с ужасной подавляющей энергией. — Ну уж нет, — отрезал Джеймс. Он встал и подошел к кровати Сириуса, сел на край. — Слушай, Блэк. Твоя мама может считать нас грязью. Может вычеркивать кого угодно из своих дурацких генеалогических деревьев. Но здесь, в этой комнате, её слово — закон только для неё самой. Мы тут сами решаем, кто мы. Понял? Он смотрел прямо на Сириуса, и в его карих глазах не было ни жалости, ни снисхождения. Было предложение. Вызов. Выбирай. Их или нас. Сириус замер. Он смотрел на Джеймса, потом его взгляд скользнул на Римуса, который сидел, затаив дыхание, и на Питера, утирающего нос рукавом пижамы. Он видел не «грязь» и не «отбросов». Он видел Джеймса Поттера, который только что швырнул оскорбление его семьи в огонь. Видел Римуса Люпина, который протянул ему воду, не задавая лишних вопросов. Видел Питера Петтигрю, который боялся, но не отодвигался. Он медленно выдохнул, и из его плеч ушла часть невыносимой тяжести. — Понял, — сказал он тихо. Потом, уже громче, с привычной долей сарказма, добавил: — Хотя, должен сказать, её определение «грязь» явно требует пересмотра. Я, например, моюсь регулярно. Джеймс фыркнул, и напряжение в комнате лопнуло, как мыльный пузырь. Даже Питер слабо улыбнулся. — Ладно, раз уж все равно не спим, — поднялся Джеймс, — давайте действовать. Первое: никаких посылок из дома Блэков больше не принимаем. Сириус, ты предупредишь сову Эльф, чтобы та ничего от их сов не брала? Сириус кивнул. — Сделаю. — Второе: то, что было в этой комнате, остаётся в этой комнате. Никаких разговоров с другими. Питер, это особенно касается тебя. Никаких «Ой, а вы слышали, что мама Сириуса…». Питер испуганно замотал головой. — Нет-нет, ни за что! Я никому не скажу! — Хорошо. Третье и самое важное, — Джеймс обвел их всех взглядом, и в его глазах снова вспыхнул тот самый азарт, что был вчера вечером. — Если она думает, что может нас запугать, то она нас не знает. Наш проект с картой только что получил высший приоритет. Мы покажем всем, особенно таким как она, что гриффиндорская «грязь» может свернуть горы. Вернее, найти в них все потайные ходы. Идет? Римус почувствовал, как в его груди что-то откликается на эти слова. Это был не просто бунт. Это было утверждение. Они были здесь, вместе, несмотря ни на что. И они будут делать то, что хотят. — Идет, — сказал он, и его голос прозвучал увереннее, чем он ожидал. — Идет, — пробормотал Сириус, и в его голосе впервые с того кошмарного пробуждения появились нотки чего-то, кроме отчаяния — вызова или просто решимости не сдаваться. — И-идет, — пискнул Питер, всё еще напуганный, но не желавший оставаться в стороне. Рассвет окончательно разгорелся за окном, окрашивая комнату в теплые, золотистые тона. Кошмар Кричалки отступил, оставив после себя не страх, а странное, сплоченное братство по несчастью. Они пережили первую атаку из внешнего мира. Вместе. Джеймс, вечно практичный, посмотрел на часы. — До завтрака еще час. Кто-то может поспать? Или начинаем планировать первый рейд? Спать уже не хотелось никому. Сириус встал, потянулся, и его движения снова обрели привычную, почти кошачью грацию. — Рейд, — сказал он коротко. — Только давайте сначала позавтракаем. После такого пробуждения мне нужно как минимум три яичницы. И в этот раз его слова прозвучали почти как обычно. Почти. Но теперь за ними стояло нечто большее. Теперь они были не просто соседями по комнате, связанными общей шалостью. Они были союзниками, прошедшими боевое крещение под утренний вопль семейного проклятия. И для Римуса Люпина, мастера хранить тайны, это была самая крепкая и самая опасная связь из всех возможных.

***

Дни, последовавшие за инцидентом с Кричалкой, сцементировали их четверку в нечто большее, чем просто группа однокурсников. Они стали единым организмом, где каждый знал свою роль. Джеймс — неутомимый двигатель и стратег, Питер — пугливый, но преданный исполнитель, Сириус — холодный аналитик и мастер уклонения. А Римус… Римус был их мозгом. Его начитанность и привычка анализировать всё вокруг стали неоценимыми. Именно эта роль стала мостом между ним и Сириусом. Однажды после ужина, когда Джеймс утащил Питера «на разведку» кухонь (то есть выпрашивать у эльфов дополнительный десерт), Римус остался в гостиной Гриффиндора, углубленный в толстый фолиант «Архитектурные курьезы замков Британии». Он искал упоминания о системе старых водосточных труб в Хогвартсе, которые, по слухам, могли служить тайными ходами. — Ты действительно в это веришь? — раздался рядом с ним голос Сириуса. Римус вздрогнул. Блэк подошел так тихо, что он его не услышал. Теперь тот стоял, заложив руки в карманы, и смотрел на раскрытую книгу с выражением скептического интереса. — Верить? — переспросил Римус. — Не совсем. Но здесь, — он ткнул пальцем в абзац с описанием средневековых систем водоснабжения, — говорится о принципах. Если понимать принципы, по которым строился замок, можно предположить, где могут быть… несоответствия. Скрытые пространства. Сириус присел на ручку кресла рядом, не спрашивая разрешения. Его близость была физической данностью, как внезапно набежавшая туча. — Предполагать. Это всё, на что мы можем рассчитывать? Догадки книжного червя? — В его голосе не было злобы, только холодная, оценивающая резкость. Римус почувствовал знакомый укол. «Книжный червь». «Такие люди». Но сейчас это прозвучало иначе. Не как оскорбление, а как констатация факта, вызов. — Лучше, чем лазить наугад и попасться Филчу в первый же вечер, — парировал он, не отрывая глаз от книги, но чувствуя, как затылок горит под взглядом Сириуса. — Лазить наугад — это работа Джеймса, — отозвался Сириус. — Наша работа — сделать так, чтобы его не поймали. Для этого нужны не догадки, а данные. Конкретные. Ты можешь их дать? Римус наконец поднял на него глаза. Сириус смотрел прямо, его серые глаза были острыми и требовательными. В них не было насмешки, которую он видел у других. Было ожидание. Он ждал, что Римус будет полезен. Не просто как тихий парень с книжкой, а как часть механизма. — Могу, — сказал Римус, и его собственный голос прозвучал для него удивительно твердо. — Но для этого мне нужно время в библиотеке. И доступ к разделам, которые первокурсникам не показывают. Уголок рта Сириуса дрогнул. — Это уже лучше. Проблема. Значит, нужно её решить. Как ты предлагаешь получить доступ к запретным разделам? Римус задумался. Это была уже не теория, а практическая задача. Его ум, привыкший к решению сложных пазлов (как скрыть болезнь, как объяснить шрамы, как предсказать лунный цикл), мгновенно включился. — Есть два пути. Первый — заручиться помощью старшекурсника. Но это риск утечки информации. Второй — найти альтернативный источник. Есть книга, «Тайные записи управляющего Хогвартса», её цитируют, но я ни разу не видел в открытом доступе. Возможно, она в отдельной комнате, или… — Или её спрятали, — закончил Сириус, и в его глазах вспыхнул тот же азарт, что был у Джеймса, только холодный, сфокусированный. — Значит, это наша первая настоящая цель. Не просто ход. Ключ к информации. Ты понял, где её могут хранить? Римус чувствовал, как его сердце бьется быстрее. Это был не просто разговор. Это была их операция. Его и Сириуса. — В отделе редких книг. Доступ туда только у преподавателей и старост седьмого курса, по специальному пропуску. — Пропуск, — повторил Сириус, и его взгляд стал отстраненным, аналитическим. — Его можно подделать. Или… одолжить. Старосты не самые бдительные. Особенно после праздников. Он говорил об этом так спокойно, как будто обсуждал погоду. Римус понимал, что за этим спокойствием стоит целая жизнь в семье, где манипуляции и обход правил были, наверное, нормой. — Это… опасно, — осторожно заметил Римус. — Всё, что мы делаем, опасно, Люпин, — Сириус посмотрел на него, и в его взгляде промелькнула тень того же понимания, что было после Кричалки. — Вопрос в том, стоит ли игра свеч. По-твоему, эта книга того стоит? Римус вспомнил все свои попытки выудить крупицы знаний о замке из разрешённых источников. Это был тупик. Книга управляющего могла быть прорывом. — Стоит, — сказал он убежденно. — Тогда решено. Я займусь вопросом с пропуском. Твоя задача — выяснить точное расположение отдела редких книг, режим его работы и куда именно там могут положить такой фолиант. Максимально подробно. — Сириус встал. Его тон был не просящим, а указывающим. Четким, уверенным. Он не спрашивал «Можешь?». Он говорил «Сделаешь». И в этой уверенности была странная, заряжающая сила. — Джеймсу пока ничего. Он полезет туда сломя голову и всё испортит. Это наша с тобой задача. Понятно? Римус кивнул. Он чувствовал себя не подчиненным, а — избранным. Сириус доверял ему не грубую силу, а тонкую, интеллектуальную часть плана. И он требовал от него соответствия. — Понятно, — ответил Римус. — Хорошо. Докладывай мне о прогрессе. И, Люпин… — Сириус уже повернулся уходить, но на секунду задержался. — Не разочаровывай. Он ушел так же бесшумно, как и появился, оставив Римуса с бьющимся сердцем и раскрытой книгой, которая теперь казалась не просто источником скучных фактов, а картой к настоящему приключению. Их приключению. Его и Сириуса. С этого момента что-то изменилось. Сириус начал обращаться к нему напрямую, минуя Джеймса, когда речь шла о планировании, о поиске информации. Он ловил его взгляд в коридоре и задавал короткие, точные вопросы: «Ты проверил тот свиток?», «Что нашел про восточное крыло?». Его похвала была скупой — кивок, короткое «неплохо», — но для Римуса она значила больше, чем любое восторженное восклицание Джеймса. Римус, в свою очередь, обнаруживал, что стремится оправдать эти ожидания. Он проводил в библиотеке еще больше времени, его конспекты стали еще подробнее. Он не просто искал информацию — он анализировал ее, предлагая Сириусу на выбор несколько вариантов действий. И Сириус… слушал. Взвешивал. Иногда отвергал, но всегда аргументированно. В этих тихих, сосредоточенных обсуждениях, проходивших в углу гостиной или на задних партах в классе, между ними возникла своя динамика. Сириус задавал направление, брал на себя риск и принятие решений. Римус обеспечивал фундамент, точность, глубину. Он был мозгом, но Сириус был нервной системой, которая решала, куда этот мозг направить. Джеймс, поглощенный своими прожектами и общим весельем, вначале даже не замечал этой новой связи. Для него они все были одной командой. Но Питер, наблюдательный в своей робости, заметил. Он видел, как Сириус незаметно отводит Римуса в сторону, как они перешептываются над каким-то пергаментом, и в его глазах мелькала смесь страха и уважения. Сириус Блэк был для Питера фигурой пугающей и неоспоримой. А тот факт, что Римус мог с ним так разговаривать, почти на равных (или так это выглядело со стороны), поднимал Люпина в глазах Питера на новую ступень. Так, без громких слов, Сириус стал для Римуса не просто другом или союзником. Он стал лидером в их общем деле. Тем, кто видел в нем не слабое звено, а ценный ресурс, и требовал от него соответствовать этой ценности. И Римус, изголодавшийся по признанию и структуре, готов был следовать за этим холодным, острым умом куда угодно. Даже на самый край опасности. Потому что в этом следовании была доля власти и уважения, которых ему так не хватало всю жизнь. Проект «Книга управляющего» стал тайным двигателем их первых месяцев в Хогвартсе. Пока Джеймс с Питером отрабатывали тактику отвлечения внимания Филча (Джеймс блестяще изображал заблудившегося первокурсника, а Питер панически убегал в противоположную сторону, создавая хаос), Римус и Сириус вели свою, невидимую войну за информацию. Римус погрузился в работу с таким фанатизмом, что даже Джеймс начал подшучивать, не превратится ли он в библиотечного призрака. Он не просто искал — он исследовал. Он выяснил, что отдел редких книг находится на третьем этаже, за дверью с заклинанием «Colloportus», которое обновляла каждое утро мадам Пинс. Он узнал расписание её обходов и пришёл к выводу, что лучшее время для проникновения — час после ужина, когда она пьёт чай в своей каморке и слушает «Волшебное радио». Он даже, через наводящие вопросы младшим библиотекарям, выяснил вероятное место хранения «Записей» — шкаф с гриффиндорским львом на фронтоне в дальнем углу, куда, по слухам, складывали книги, «не рекомендованные для широкого круга читателей». Каждую крупицу информации он докладывал Сириусу. Их встречи стали ритуалом. Сириус выбирал место — укромный уголок у окна в гостиной, пустующую аудиторию после уроков, даже холодную нишу на одном из переходных мостиков. Он слушал, не перебивая, его лицо было каменной маской концентрации. Потом задавал вопросы. Всегда точные, всегда по делу. — Ты уверен в расписании Пинс? Что, если у неё сегодня мигрень и она ушла раньше? — У неё мигрень бывает по средам, после занятий с второкурсниками по Защите, — отвечал Римус, не задумываясь. Он выяснил и это. — А шкаф. Он на замке? Обычном или волшебном? — Обычный железный засов. Но на него могут быть наложены охранные чары. В «Истории…» упоминается, что библиотекарь Грэхем в XVIII веке любил использовать заклинание «Cave Inimicum» на ценные фолианты. Сириус кивал, его ум работал видимо, обрабатывая данные. — «Cave Inimicum» можно нейтрализовать, если знать ключевую фразу. Её могли передавать по наследству среди библиотекарей. Узнать невозможно. Рискнем предположить, что Пинс его не использует. Она слишком самоуверенна. Значит, засов. С ним справимся. Он говорил «справимся», но взгляд его говорил: «Ты справишься, Люпин. Потому что я рассчитываю на тебя». И Римус чувствовал, как под этим взглядом его собственная неуверенность тает, заменяясь холодной, ясной решимостью. Сириус, в свою очередь, выполнил свою часть. Как именно он раздобыл пропуск старосты седьмого курса, Римус не спрашивал. Однажды вечером Сириус просто протянул ему в ладони под столом в Большом зале потёртый кусок пергамента с печатью и подписью «Ф. Лонгботтом». Римус лишь поднял на него глаза. — Он… он не заметит? — прошептал Римус. — Фрэнк? — Сириус пожал плечами, откусывая яблоко. — Он сейчас поглощён подготовкой к экзаменам на мракоборца. Пропуск ему не нужен. А когда понадобится… мы его вернем. Или сделаем новый. В его тоне было столько спокойного превосходства над системой, что у Римуса перехватило дыхание. Это был не бунт Джеймса, шумный и весёлый. Это была тихая, эффективная диверсия. Наконец настал вечер «Х». Джеймс и Питер получили чёткие инструкции: в 19:30 устроить диверсию у кабинета Филча, отвлечь его и его кошку миссис Норрис как минимум на двадцать минут. Джеймс загорелся, Питер побледнел, но оба согласились. Римус и Сириус встретились у входа в библиотеку за пять минут до начала. Сириус был в своей обычной чёрной мантии, но сегодня она сидела на нём как доспехи. Его лицо было сосредоточенным и непроницаемым. — Готов? — спросил он, не глядя на Римуса, наблюдая за коридором. — Да, — ответил Римус. Его руки были холодными, но разум — кристально ясен. Он проиграл этот сценарий в голове десятки раз. — Тогда пошли. Они вошли в полупустую библиотеку. Мадам Пинс, как и предсказывал Римус, копошилась у своего столика с дымящейся кружкой. Они прошли мимо, не привлекая внимания, к знакомой двери отдела редких книг. Сириус вынул пропуск, провёл им по замку. Дверь тихо щёлкнула и отворилась. Внутри пахло старым пергаментом, пылью и сушёными травами. В тусклом свете волшебных шаров ряды высоких тёмных шкафов казались стенами древней гробницы. Римус, не теряя ни секунды, повёл Сириуса прямо в дальний угол. Его сердце колотилось, но шаги были уверенными. Вот он, шкаф с резным львом. Сириус вынул свою палочку — длинную, тёмного дерева. — Отойди, — тихо скомандовал он. Римус отступил на шаг, наблюдая. Сириус нацелил палочку на засов, его губы едва шевельнулись, произнося заклинание. Раздался тихий щелчок. Засов не двигался. Сириус нахмурился, попробовал ещё одно, более сложное заклинание. Снова ничего. — Чары, — прошептал он. — Ты был прав. Не «Cave Inimicum», что-то другое. — Он обернулся к Римусу. — Люпин. Твоя очередь. Что значат эти символы? Римус подошёл ближе, всматриваясь в почти стёртые гравировки по бокам от льва. Это были не просто украшения. — Это… руническая охрана, — выдохнул он. — Старая, смешанная с защитной магией гриффиндорских цветов. Красный и золотой… Огонь и предупреждение. Она не столько запирает, сколько… отмечает вторжение. Если открыть неправильно, она подаст сигнал. — Как её обойти? — спросил Сириус, его голос был ровным, но в глазах горела искра азарта. — Нужно… нужно не взламывать, а убедить. Показать, что у нас есть право. Лев… лев Гриффиндора. Он защищает тайны своего дома для достойных. Римус замер, его ум лихорадочно работал. Потом он вспомнил. Слова из песни Распределяющей Шляпы. «Отвага и честь для Гриффиндора…» Это было ключом. Не физическим, а идеологическим. Чары проверяли не пропуск, а намерение. — Дай мне палочку, — неожиданно для себя сказал Римус. Сириус, не колеблясь, протянул её. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Палочка Сириуса была прохладной и живой в его руке, с лёгкой, почти агрессивной вибрацией. Римус поднял её, нацелил не на замок, а на самого льва. Он закрыл глаза, представляя не кражу, а поиск. Поиск знаний для своего факультета, для своей команды. Он не собирался вредить книге. Он хотел её понять. Он прошептал, вкладывая в слова всё своё новообретённое чувство принадлежности к Гриффиндору: — «Для отважных и честных, для пытливых умов, откройся, хранитель знаний дома льва». Он не знал, сработает ли это. Это была чистая импровизация, основанная на интуиции и отчаянии. Раздался мягкий, мелодичный щелчок, похожий на поворот ключа в хорошо смазанном замке. Глаза резного льва на мгновение вспыхнули алым светом. Засов сам собой отъехал в сторону. Сириус выдохнул — резко, почти со свистом. Он взглянул на Римуса, и в его глазах промелькнуло нечто новое. Не просто уважение. Признание. Почти что одобрение. — Браво, Люпин, — произнёс он тихо. — Теперь быстро. Они открыли шкаф. Там, среди других старинных томов, лежала та самая книга в потрёпанном кожаном переплёте. Сириус схватил её, сунул под мантию. Римус вернул ему палочку, его руки слегка дрожали от адреналина. Они выскользнули из отдела, закрыли дверь, прошли через библиотеку, кивнув на прощание ничего не подозревающей мадам Пинс. На улице их уже ждали запыхавшиеся, но ликующие Джеймс и Питер. Операция «Ключевой фолиант» была завершена. Позже, когда они вчетвером разглядывали драгоценную книгу в безопасности своей спальни, Джеймс хлопал всех по спинам, восхищаясь «гениальным планом». Но Сириус, сидя в стороне, поймал взгляд Римуса и едва заметно кивнул. Это был их общий успех. Их победа. И в этой молчаливой коммуникации Римус понял главное: он прошёл проверку. Он доказал свою ценность не просто как эрудит, а как человек, способный действовать под давлением, способный понять магию на интуитивном уровне. И теперь, когда холодные серые глаза Сириуса смотрели на него, в них читалось не просто доверие, а право требования. Сириус знал, на что способен Римус. И будет ожидать от него того же уровня — или выше — в будущем. Римус, сжимая в кармане кулак, чтобы скрыть дрожь, отвечал взглядом. Он принял вызов. Потому что в этой новой иерархии, в этой опасной игре, быть правой рукой Сириуса Блэка было страшно, почетно и бесконечно лучше, чем быть никем. Успех с книгой управляющего стал поворотным моментом. Это была не просто добытая информация — это был акт совместного преодоления, тайна, принадлежавшая только им двоим. Джеймс, конечно, ликовал и сразу же потребовал изучать книгу всем составом, но Сириус мягко, но неоспоримо взял процесс под свой контроль. — Торопиться некуда, — сказал он, отодвигая любопытные руки Джеймса от драгоценного тома. — Во-первых, в ней может быть защита от посторонних глаз. Во-вторых, нужно систематизировать. Люпин разберётся. Он передал книгу Римусу как нечто само собой разумеющееся. И Римус взял её, ощущая под пальцами шершавую кожу переплёта и тяжесть ответственности. Теперь он был не просто исследователем, а хранителем. Их секретного оружия. Сириус установил новые правила. Книгу не выносили из их спальни. Изучать её можно было только вечером, когда Питер заводил с кем-нибудь из соседей долгий разговор о сладостях в гостиной, а Джеймс стоял на шухере у двери, притворяясь, что чинит свою взлетающую тарелку. Сам Сириус устраивался в кресле у камина, наблюдая, как Римус склонился над страницами, и задавая вопросы. — Что там про восточное крыло? Есть упоминания о потайных комнатах для хранения зелий? — Не комнат, — отвечал Римус, водя пальцем по строчкам, написанным выцветшими чернилами. — Но есть описание системы вентиляционных шахт, которые использовали алхимики XVIII века для отвода паров. Они могут вести… — …в подвалы, где сейчас хранятся ингредиенты, — заканчивал Сириус. — Проверь, совпадает ли описание с современным расположением аудитории зельеварения. И Римус проверял. Он сравнивал описания, делал выписки на отдельные листки (Сириус настоял, чтобы никаких пометок в самой книге не было), строил предположения. Сириус был беспощадным редактором. — Это домыслы, Люпин. Факты. Дай мне факты. — Но здесь логически следует… — Логика — это хорошо. Но нам нужны координаты. Шаг влево, шаг вправо — и мы в кабинете у Макгонагалл. Эта требовательность, эта холодная точность закаляла Римуса. Он научился отсеивать лишнее, искать прямое подтверждение, а не намёки. Его доклады становились короче, но весомее. И каждый раз, когда он излагал чётко сформулированную находку, Сириус кивал. Одного кивка было достаточно, чтобы Римус чувствовал прилив удовлетворения, острее любой похвалы. Однажды вечером, когда Джеймс и Питер уже спали, а Римус при тусклом свете свечи делал очередную выписку, Сириус неожиданно спросил: — Почему ты так боишься ошибиться? Вопрос застал Римуса врасплох. Он оторвался от книги. — Я… я не боюсь. — Боишься. Каждый раз, когда не уверен на сто процентов, ты делаешь эту… странную вещь с губами. Сжимаешь их. Как будто боишься, что неправильное слово вырвется. Римус неосознанно коснулся своих губ. Он не знал, что делает это. — Просто… хочется быть точным, — пробормотал он. — Точность — это хорошо. Перфекционизм — это слабость, — отрезал Сириус. Он смотрел на Римуса своим пронзительным взглядом. — В реальных делах идеальных данных не бывает. Нужно уметь действовать с тем, что есть. И принимать последствия. Ты на это способен? Римус вспомнил ту ночь, лицо Сириуса в свете Кричалки, его слёзы и ярость. Он вспомнил, как сам стоял у шкафа с львом, не зная, сработает ли его импровизация. Он действовал тогда. Он принял последствия. — Способен, — сказал он тихо, но твёрдо. Сириус изучающе посмотрел на него, потом медленно кивнул. — Ладно. Тогда вот тебе настоящее задание. Не из книг. Он встал, подошёл к окну, глядя на тёмный силуэт Запретного леса. — Джеймс болтает о разведке леса. Это идиотизм. Но есть территория ближе — оранжереи. Там, по слухам, есть проход в подземную теплицу, которую используют для опасных растений. Информация нужна. Но подойти близко нельзя — караулит профессор Стебль. Нужно наблюдение. Издалека. Заметить патруль, часы обхода, слабые места в ограждении. Ты это сделаешь. Это был приказ. Не просьба. И в нём был вызов. Выйти из укрытия библиотеки в реальный мир наблюдения. Рисковать быть замеченным в одиночку. — Одному? — уточнил Римус. — Одному. Джеймс слишком заметен. Питер… — Сириус брезгливо поморщился. — Питер не справится. Ты — идеален. Ты умеешь быть невидимкой. Это была не похвала. Это была констатация факта. Сириус заметил его привычку сливаться с толпой, двигаться по краям, избегать прямых взглядов. И решил использовать. Римус почувствовал знакомый холодок страха в животе. Но поверх него — странную гордость. «Ты идеален». Для этой задачи. Его странность, его умение быть незаметным, вдруг стало преимуществом, навыком, а не недостатком. — Хорошо, — согласился он. — Когда? — Начни завтра после уроков по травологии. Будешь выглядеть как прилежный студент, задержавшийся из-за проекта. Доклад — через три дня. Детально. На следующий день Римус, с трясущимися коленями и учебником по травологии в руках, провёл первый час наблюдений. Он пристроился на холодном камне у дальнего фонтана, откуда был виден вход в оранжереи. Он записывал в крошечный блокнот, спрятанный в рукаве: «19:15 — Стебль вышла, поливала мандрагор, вернулась через 20 минут… 19:50 — обход периметра, идёт медленно, проверяет защёлки…». Он замечал мелочи: как ворона садилась на определённый участок забора каждый вечер, как один из стёкол в дальней оранжерее было треснуто и не чинилось. Каждый вечер он докладывал Сириусу. Тот слушал, задавая уточняющие вопросы: «В какой именно момент она поворачивала спину?», «Насколько прочна изгородь у фонтана?». Постепенно из разрозненных фактов начал вырисовываться паттерн, картина уязвимостей. И однажды, когда Римус описывал, как профессор Стебль, отлучившись, забыла запереть боковую калитку на щеколду, а лишь прикрыла её, Сириус улыбнулся. Это была не добрая улыбка. Это была улыбка хищника, нашедшего слабину. — Отлично, Люпин. Превосходно. Теперь у нас есть точка входа. Он положил руку на плечо Римуса. Холодную, тяжёлую. — Завтра мы с Джеймсом проверим. Твоя работа окончена. Ты справился. В эти мгновения Римус ощущал не просто облегчение. Он чувствовал… принадлежность к чему-то большему. Он был не просто исполнителем. Он был важной частью механизма, который создавал Сириус. И его ценность измерялась не в дружеских похлопываниях по спине, а в кивках одобрения, в новых, всё более сложных заданиях, в том непоколебимом доверии, с которым Сириус делился с ним самыми рисковыми планами. Джеймс оставался солнцем их маленькой вселенной — ярким, тёплым, притягивающим. Но Сириус стал её гравитационным центром, невидимой силой, которая задавала орбиты. И Римус, к своему удивлению, обнаружил, что вращаться на заданной Сириусом орбите — страшно, сложно, но невероятно… правильно. Это был порядок. Это были правила игры, в которой он наконец-то понимал, как добиться успеха.