Amantes sunt amentes

Декабрь ворвался в Хогвартс метелями и ледяными ветрами, которые завывали в башнях так жутко, что даже Питер перестал жаловаться на сквозняки и просто кутался в пледы. Замок преобразился: огромные залы украсили живыми елями, которые пахли хвоей и зимой, перила лестниц обвили гирляндами с мерцающими огоньками, а в Большом зале вместо обычного потолка теперь кружились огромные снежинки, не тая при приземлении на головы учеников. Для четверых Мародёров декабрь стал временем новых открытий и старой, как мир, дилеммы: кто остаётся на каникулы, а кто едет домой. — Я остаюсь, — объявил Сириус в первый же день декабря, когда профессор Макгонагалл раздавала списки желающих провести рождественские каникулы в замке. Он сказал это так, будто речь шла о погоде, но Римус заметил, как на мгновение дрогнули его пальцы, сжимающие пергамент. — Я тоже, — быстро добавил Римус. Ехать домой ему совсем не хотелось — не потому, что он не любил родителей, а потому, что перспектива провести две недели в тишине, без друзей, после того как он привык к их постоянному присутствию, казалась невыносимой. К тому же полнолуние выпадало аккурат на рождественскую неделю, и в замке это было легче скрыть. — А я… я, наверное, поеду, — протянул Питер, с тоской глядя на список. — Мама написала, что если я не приеду на Рождество, она превратит мою комнату в теплицу для кактусов. Она шутит, но я не хочу проверять. Джеймс задумчиво почесал затылок, отчего его и без того безумные волосы встали дыбом ещё сильнее. — Мои тоже ждут. Папа обещал показать мне старые записи по квиддичу, а мама печёт такие пироги… — Он зажмурился от удовольствия, но потом открыл глаза и посмотрел на Сириуса и Римуса. — Вы точно не хотите? Могли бы приехать к нам. Мои были бы рады. Римус покачал головой. — Не могу. Родители… ну, сами понимаете. Он не врал. Мама действительно писала ему тёплые письма каждую неделю, но в них сквозила та же тревога, что и раньше. Она боялась за него, за его тайну, за то, что в школе что-то пойдёт не так. Римус отвечал короткими, бодрыми записками, в которых рассказывал о друзьях, об учёбе, о забавных случаях. Он ни разу не упомянул полнолуния — незачем было их тревожить. Они и так достаточно натревожились за свою жизнь. — Блэк? — Джеймс повернулся к Сириусу. — Точно не хочешь? Мои родители были бы счастливы. Честно. Сириус усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которая не касалась глаз. — Поттер, твои родители, может, и были бы счастливы. Но я не хочу портить вам Рождество своим мрачным видом. К тому же, — он перевёл взгляд на Римуса, — тут надо за картой следить. Мы столько всего накопали, нельзя бросать. — То есть вы двое остаётесь и будете тут развлекаться без нас? — драматично воскликнул Джеймс. — Это нечестно! — Жизнь вообще нечестная штука, Джеймс, — философски заметил Сириус. — Привыкай. За неделю до каникул замок начал пустеть. Ученики разъезжались, и в гостиной Гриффиндора становилось всё тише. К их облегчению, Снейп тоже уехал — кто-то из слизеринцев обмолвился, что он проводит каникулы с семьёй в какой-то мрачной чаще. Джеймс изобразил облегчение, но Римус заметил, как странно блеснули глаза Сириуса при этом известии. Блэк ничего не сказал, но в тот вечер дольше обычного смотрел в окно на заметённые снегом башни. Наконец наступил день отъезда. Вокзал Хогсмида гудел голосами, паровоз «Хогвартс-экспресс» дымил на путях, готовый умчать счастливчиков к тёплым домам, рождественским пирогам и любящим родителям. Джеймс, перед тем как сесть в поезд, долго тряс руки Сириусу и Римусу, наказывая «не скучать без нас» и «обязательно найти что-нибудь новое для карты». Питер, уже успевший замерзнуть, жался к ним, прощаясь с таким видом, будто они расставались на годы. — Вы пишите! — пищал он. — Каждый день! Или хотя бы через день! А лучше каждый день! — Будем, будем, — успокаивал его Римус, чувствуя, как что-то теплое и щемящее поднимается в груди. Эти двое, такие разные, стали частью его жизни. И расставание, пусть и на две недели, ощущалось почти физически. Поезд тронулся. Джеймс высунулся из окна и махал им, пока состав не скрылся за поворотом. Питер просто прилип к стеклу, и его бледное лицо с расплющенным носом было последним, что они видели. Когда поезд исчез, Сириус положил руку на плечо Римуса. — Ну что, Люпин, — сказал он, и в его голосе звучала странная смесь облегчения и вызова. — Остались только мы с тобой. Целых две недели. Думаешь, выдержишь мою компанию? — А ты мою? — парировал Римус, улыбнувшись. — Посмотрим, — усмехнулся Сириус и, развернувшись, зашагал обратно к замку. — Посмотрим. Они возвращались в опустевший Хогвартс, и Римус вдруг поймал себя на мысли, что совсем не боится этих двух недель. Наоборот — внутри росло предвкушение. Что-то подсказывало ему, что эти каникулы изменят всё. Впереди было Рождество, пустой замок, море времени и Сириус Блэк, который, как оказалось, умел быть не только холодным стратегом, но и просто другом. Римус ускорил шаг, догоняя его. Снег падал крупными хлопьями, укрывая их следы. Опустевший Хогвартс оказался совершенно другим местом. Исчезла вечная суета, стих гул голосов в коридорах, даже привидения, казалось, двигались медленнее, наслаждаясь тишиной. Римус и Сириус бродили по замку, как исследователи забытой цивилизации, и это было удивительно. В первый же вечер они устроили настоящий пир в Большом зале. За длинными столами, обычно заполненными студентами, теперь сидело от силы человек тридцать — те, кто остался на каникулы. Профессор Дамблдор, заметив их компанию (вернее, их двоих за целым углом стола), подмигнул им поверх очков-полумесяцев и отправил на их тарелку лишний кусок рождественского пудинга. — Директор к нам благоволит, — заметил Сириус, отправляя в рот ложку пудинга. — Интересно, почему? Римус пожал плечами, стараясь не встречаться с ним взглядом. Он догадывался, что Дамблдор знает больше, чем показывает, и его особое внимание к ним двоим могло быть связано с чем-то… личным. После ужина они поднялись в пустую гостиную Гриффиндора. Даже портрет Полной Дамы куда-то ушла, оставив вместо себя сонного рыцаря, который пробормотал пароль и даже не проверил, правильно ли они его сказали. — Что будем делать? — спросил Римус, падая в любимое кресло у камина. — Без Джеймса и Питера даже как-то… тихо. — Тишина — это хорошо, — ответил Сириус, усаживаясь напротив. Он смотрел на огонь, и в его глазах плясали отблески пламени. — Дома никогда не бывало тихо. Там всегда кто-то кричал, или осуждал, или читал нотации о чистоте крови. Римус молчал, давая ему пространство. Он знал, что Сириус редко говорит о доме, и когда говорит — это важно. — Знаешь, — продолжил Блэк, не отрывая взгляда от огня, — я впервые в жизни встречаю Рождество не в родовом поместье. Не под портретами предков, которые смотрят на тебя так, будто ты хуже грязи. Не за столом, где каждый кусок нужно прожевать с мыслью о том, как не уронить честь семьи. — Он усмехнулся. — Странно. Хорошо, но странно. — А как ты… ну… — Римус запнулся, подбирая слова. — Как ты решился? Уйти от них? В смысле, я знаю про распределение, но это же было только начало… Сириус повернул к нему голову. Его лицо было спокойным, но в глазах горело что-то древнее и горькое. — Это не один момент был, Люпин. Это годы. Годы слушать, как они называют моих друзей «грязью», даже не зная их. Годы смотреть, как моя мать пытается стереть из родового древа каждого, кто посмел жениться не на «чистокровной». А потом, когда я получил письмо из Хогвартса, она устроила скандал. Сказала, что отправит меня в Дурмстранг, если я не буду вести себя «достойно». — Он скривился, будто от боли. — Я тогда впервые подумал: а что, если я вообще не поеду в школу? Если сбегу? — Сбежал бы? — тихо спросил Римус. — Не знаю. Наверное, да. Но потом пришло письмо от дяди Альфарда. Ты не знаешь его — он тоже Блэк, но его давно вычеркнули. Он написал, что если мне нужна будет помощь, я могу обратиться. Сказал, что семья — это не те, кто тебя родил, а те, кто тебя принимает. — Сириус помолчал. — Я тогда не понял до конца. А теперь понимаю. Он посмотрел прямо на Римуса. — Вы с Джеймсом и Питером — вот моя семья сейчас. И плевать я хотел на всех Блэков с их родословной. Римус почувствовал, как у него защипало в носу. Он откашлялся, пытаясь скрыть нахлынувшие чувства. — Ты знаешь, — сказал он хрипловато, — мои родители… они хорошие. Правда. Но они всю жизнь боялись. За меня. И этот страх… он отгораживал меня от всех. Я рос один. Совсем один. — Он сглотнул. — А теперь вы есть. И я… я тоже считаю вас семьёй. Даже несмотря на то, что… Он осёкся. Едва не сказал лишнего. — Несмотря на что? — тихо спросил Сириус. Римус посмотрел на него. В камине трещали дрова. За окнами выла метель. И здесь, в этой тишине, с этим мальчиком, который предлагал ему убежище, Римус вдруг понял, что хочет рассказать. Хочет, чтобы хоть кто-то знал. Чтобы не носить это в одиночку. — Сириус, — начал он, и голос его дрогнул. — Я должен тебе кое-что сказать. То, о чём не знает никто. Даже Джеймс. Сириус медленно выпрямился в кресле. Его лицо стало внимательным, почти хищным — но не опасным, а сосредоточенным. — Я слушаю, — сказал он просто. Римус глубоко вздохнул. Слова застревали в горле, но он заставил себя говорить. — Ты помнишь, как спрашивал про мои исчезновения? Про то, что я раз в месяц… ухожу и возвращаюсь не в форме? Сириус кивнул, не сводя с него глаз. — Это не болезнь, — выдохнул Римус. — То есть… это болезнь, но не обычная. Я… — Он замолчал, собираясь с духом. Сказать это вслух было страшнее, чем любое полнолуние. — Я оборотень, Сириус. Тишина повисла между ними, густая и звенящая. Римус не мог поднять глаз. Он ждал. Ждал ужаса, отвращения, страха. Ждал, что Сириус встанет и уйдёт, или выхватит палочку, или… — Я знаю, — спокойно сказал Сириус. Римус поднял голову, думая, что ослышался. — Что? — Я знаю, — повторил Сириус. Он не выглядел ни испуганным, ни удивлённым. Он выглядел… спокойным. — Догадывался. С самого начала. Твои шрамы, твоя бледность, твои исчезновения в полнолуние. Я читал про ликантропию, Люпин. И видел, как ты смотришь на луну за окном. Как замираешь, когда она полная. Римус открыл рот, но не мог вымолвить ни слова. — И… и ты не боишься? Не против? — выдавил он наконец. — Против чего? — усмехнулся Сириус. — Против того, что мой друг раз в месяц превращается в волка? Люпин, ты видел мою семью. Они хуже любых волков. И потом, — он наклонился вперёд, и в его глазах заплясали озорные искры, — это же потрясающе! Ты оборотень! Это… это невероятно! — Невероятно? — переспросил Римус, чувствуя, как мир вокруг начинает кружиться. — Ты считаешь это невероятным? — А ты нет? — Сириус встал и подошёл к его креслу, присаживаясь на подлокотник. — Слушай, я серьёзно. Ты всю жизнь считал это проклятием. А я вижу в этом… не знаю. Силу. Ты прошёл через такое, что никто из нас даже представить не может, и остался собой. Ты не озлобился, не стал чудовищем. Ты просто Римус — умный, забавный, наш Римус. — Он положил руку ему на плечо. — И если ты волк раз в месяц — ну и что? Мы справимся. Мы что-нибудь придумаем. Римус смотрел на него, и по щекам текли слёзы, которых он не мог остановить. Он плакал впервые за много лет — не от боли, не от страха, а от облегчения. От того, что его приняли. Что он не один. — Спасибо, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, что это для меня значит. — Представляю, — тихо ответил Сириус. — Я тоже знаю, что значит быть изгоем. Только ты стал изгоем не по своей воле, а я по своей. Но мы оба нашли друг друга. И Джеймса, и Питера. И это, Люпин, дорогого стоит. Они сидели в тишине, глядя на огонь. Римус чувствовал, как с его плеч свалилась гора, которую он носил одиннадцать лет. Теперь хоть кто-то знал. Теперь он не был один. — Значит, — нарушил молчание Сириус, и в его голосе снова зазвучали привычные насмешливые нотки, — значит, в полнолуние ты превращаешься в волка. А что, интересно, ты ешь в это время? Надеюсь, не студентов? Римус фыркнул сквозь слёзы. — Нет. В Кричащей хижине я заперт, и мне оставляют сырое мясо. Чтобы не охотиться, видимо. — Сырое мясо? — скривился Сириус. — Гадость. Надо будет придумать что-то получше. Может, воровать пирожки из кухни? — Ты предлагаешь кормить оборотня пирожками? — Римус не верил своим ушам. — А почему нет? Волк тоже заслуживает вкусного. Тем более раз в месяц. — Сириус встал и потянулся. — Ладно. Завтра обсудим стратегию. А сейчас — спать. Завтра Рождество, между прочим. Надо подготовиться. Он направился к лестнице, но на полпути обернулся. — Люпин. — М? — Ты молодец, что рассказал. Правда. Я это ценю. Он исчез в темноте, а Римус ещё долго сидел у камина, глядя на огонь и чувствуя, как внутри разливается тепло. Впервые за долгие годы он засыпал не с мыслью о проклятии, а с мыслью о том, что завтра Рождество, и он встретит его с другом, который знает его тайну и не отвернулся. Это было лучше любого подарка. Рождественское утро в Хогвартсе оказалось волшебным в самом прямом смысле слова. Римус проснулся оттого, что в лицо ему ударил луч солнца, отразившийся от снега, и первое, что он увидел, была гора подарков у его кровати. Он моргнул, протирая глаза, пытаясь сообразить, не снится ли ему это. — С Рождеством, Люпин! — раздался бодрый голос Сириуса с соседней кровати. Блэк уже сидел, разрывая обёрточную бумагу на своих подарках с таким видом, будто делал это каждый день. — Просыпайся, проспишь всё веселье! Римус сел, всё ещё не веря своим глазам. Подарков было штук шесть, не меньше. Он осторожно взял верхний — небольшой свёрток, перевязанный золотой лентой. К нему прилагалась записка знакомым почерком матери: «Солнышко, с Рождеством! Мы так скучаем. Надеемся, у тебя всё хорошо. Эти носки связаны из самой тёплой шерсти, какую только нашла мадам Малкин. Целуем. Мама и папа». Римус улыбнулся, разворачивая подарок. Там действительно оказались носки — мягкие, тёмно-синие, с вывязанными серебряными нитками полумесяцами. Он сразу их надел, чувствуя, как тепло разливается по ногам. Следующий подарок был от Джеймса. Римус узнал корявый почерк на этикетке: «Римусу. Чтоб не забывал, кто тут лучший ловец. Джеймс». Внутри оказался миниатюрный снитч — не настоящий, конечно, а модель, но она работала: когда Римус открыл коробку, снитч затрепетал крыльями и попытался улететь, пришлось ловить его прямо в воздухе. — Класс! — восхитился Сириус, наблюдая за этим. — Поттер знает толк в подарках. От Питера пришла огромная коробка шоколадных лягушек и открытка с дрожащими каракулями: «С Рождеством! Ешьте и не болейте. Питер». — Хоть месяц не будем покупать сладости, — усмехнулся Сириус, заглядывая в коробку. А потом Римус взял последний подарок. Небольшой, плоский, завёрнутый в чёрную бумагу без всяких украшений. На этикетке было написано просто: «Римусу. От С.» Он поднял глаза на Сириуса. Тот сидел, уткнувшись в свой подарок от родителей (Римус заметил, что конверт был вскрыт, но содержимое, судя по лицу Блэка, не доставило ему радости), и делал вид, что ничего не происходит. Римус развернул бумагу. Внутри оказалась книга. Старая, в потёртом кожаном переплёте с золотым тиснением. На обложке значилось: «Тайная история Хогвартса. Том III: Неизвестные ходы и потайные комнаты». У Римуса перехватило дыхание. Он открыл титульный лист. Книга была издана больше ста лет назад и, судя по штампу, принадлежала когда-то библиотеке Блэков. — Сириус, — выдохнул он. — Это же… это бесценно. Откуда? Сириус пожал плечами, не поднимая глаз. — Стащил из домашней библиотеки, когда понял, что не вернусь. Там таких томов полно, они и не заметят. А тебе пригодится для карты. Римус не знал, что сказать. Эта книга была не просто подарком — это было признание. Признание того, что Сириус верит в их общее дело, что он ценит вклад Римуса, что он… что он друг. Настоящий. — Спасибо, — сказал он тихо, и в этом слове было больше, чем просто благодарность за подарок. Сириус наконец поднял глаза и усмехнулся. — Не за что. Теперь у нас будет ещё больше секретов для карты. Кстати, — он кивнул на свой конверт, — мои родители прислали мне «подарок». Хотят, чтобы я знал, что они меня ненавидят. Стандартный набор. — Что там? — осторожно спросил Римус. — Пергамент с официальным заявлением об исключении из рода. И фотография семейного древа, где моё имя выжжено. — Сириус говорил ровно, но Римус видел, как побелели его костяшки на пальцах. — Мило, правда? На Рождество. Ну вообще мне кажется фотография подделкой, так что... Римус молча встал, подошёл к кровати Сириуса и сел рядом. Он не знал, что говорить в таких случаях. Вместо слов он просто положил руку ему на плечо и сжал. Сириус дёрнулся, потом замер, а потом, к удивлению Римуса, чуть заметно откинулся назад, принимая это прикосновение. — Знаешь, — сказал он после долгой паузы, — я думал, что мне будет плевать. А оно… щиплет. Глупо, да? — Не глупо, — ответил Римус. — Они твои родители. Даже если они уроды, это всё равно больно. — Ты понимаешь, — кивнул Сириус. — Ты всегда понимаешь. Они посидели так ещё немного, а потом Сириус резко встал, встряхнулся, будто сбрасывая с себя тяжесть. — Ладно, хватит киснуть. Сегодня Рождество! Надо идти в Большой зал, там, говорят, такой пир будет — закачаешься. И потом — исследовать замок! У нас целых две недели, книга новых ходов и никого, кто бы нам мешал! Римус улыбнулся, чувствуя, как его собственная тоска по дому отступает перед этой энергией. — Идём. Только носки новые надену, — он показал на синие носки с полумесяцами. — Мама связала. — Мило, — хмыкнул Сириус. — Моя мать мне никогда ничего не вязала. Максимум — проклятия слала почтой. Они рассмеялись — горьковато, но всё же смехом, и направились в Большой зал. Рождественский пир превзошёл все ожидания. Столы ломились от невиданных яств: жареные индейки, горы картофельного пюре, сосиски в тесте, пудинги, политые бренди, которое весело горело синим пламенем, и пироги с разными начинками. Даже оставшиеся студенты, которых было немного, создавали шумную и весёлую атмосферу. Профессор Дамблдор в своей неизменной мантии, расшитой звёздами, поднял тост за отсутствующих и присутствующих, а потом запустил в воздух несколько десятков фейерверков, которые взорвались прямо под зачарованным потолком, изображающим звёздное небо. Римус и Сириус набили животы так, что еле дотащились до гостиной. Остаток дня они провели, лёжа на ковре перед камином и листая новую книгу. Римус делал пометки, а Сириус строил планы, какие ходы стоит проверить в первую очередь. — Смотри, — говорил Римус, водя пальцем по пожелтевшей странице. — Здесь написано про систему старых туннелей за четвёртым гобеленом. Их замуровали в 1703 году, но, возможно, не полностью. — Проверим сегодня же, — тут же загорелся Сириус. — Сегодня Рождество! — запротестовал Римус. — Филч может быть настороже. — Тем интереснее, — усмехнулся Блэк. — Люпин, не будь занудой. Где твой авантюрный дух? — В носках, наверное, — вздохнул Римус, но улыбнулся. — Ладно. Идём. Но если нас поймают, ты будешь отдуваться. — Договорились, — Сириус вскочил и протянул ему руку, помогая подняться. — Я скажу, что это я тебя заставил. Буду злодеем, а ты невинной жертвой. — Как благородно, — фыркнул Римус. Они крались по тёмным коридорам, и Римус поймал себя на мысли, что это, наверное, лучший день в его жизни. Серьёзно. Лучше, чем когда он получил письмо из Хогвартса. Лучше, чем когда его распределили в Гриффиндор. Потому что сейчас, в этой темноте, с этим безумным мальчишкой, который знал его тайну и не отвернулся, он чувствовал себя живым. По-настоящему живым. Они нашли тот самый гобелен — огромный, пыльный, изображающий битву с драконами. Сириус отдёрнул его, и за ним действительно оказалась стена. Но Римус, водя пальцем по камням, нашёл едва заметный шов. — Здесь, — прошептал он. — Надави сюда. Сириус нажал, и часть стены бесшумно повернулась, открывая тёмный проход, откуда пахнуло сыростью и древностью. — Ничего себе, — выдохнул он. — Люпин, ты гений. — Это книга, — поправил Римус, но внутри разлилось приятное тепло от похвалы. — Книга без читателя — мёртвый груз, — отрезал Сириус. — Так что не скромничай. Идём? Они шагнули в темноту. Римус зажёг палочку, и её свет выхватил грубые каменные стены, уходящие вглубь. Туннель вёл куда-то вниз, к самым основам замка. — Куда он ведёт, по-твоему? — спросил Сириус. — По описанию — к старым подземельям, которые использовали во время осад. Может быть, даже к озеру. — Круто, — оценил Блэк. — Если дойдёт до озера, у нас будет тайный выход из замка. Представляешь? Римус представлял. И от этой мысли у него захватывало дух. Они прошли около получаса, пока туннель не упёрся в развилку. Два пути — налево и направо. — Куда? — спросил Сириус. — В книге сказано, что левый ведёт к подземельям, а правый — к старой обсерватории, которая сейчас заброшена. — Тогда направо, — решил Сириус. — В обсерваторию. Они повернули и вскоре оказались перед крутой винтовой лестницей, уходящей вверх. Поднявшись по ней, они выбрались в круглую комнату с огромным телескопом посередине и стеклянным куполом над головой, сквозь который было видно звёздное небо. — Ого, — выдохнул Римус, задирая голову. — Это невероятно. Сириус молчал. Он стоял, запрокинув голову, и смотрел на звёзды. В их свете его лицо казалось высеченным из мрамора — красивым и печальным. — Знаешь, — тихо сказал он, — я иногда думаю, что звёзды — это единственное, что не лжёт. Они просто есть. Им всё равно, кто ты и откуда. Римус подошёл и встал рядом. — Теперь у тебя есть мы. Мы тоже не лжём. Ну, кроме меня, — поправился он. — Я врал. О себе. — Ты не врал, — возразил Сириус, поворачиваясь к нему. — Ты молчал. Это разные вещи. Враньё — это когда говоришь неправду. А молчание — это защита. Я понимаю. Они смотрели друг на друга в звёздном свете, и Римус чувствовал, что между ними сейчас происходит что-то очень важное. Что-то, что останется с ними навсегда. — Спасибо, — сказал он. — Ты уже говорил, — усмехнулся Сириус. — Мало. Я буду говорить это каждый день, если понадобится. Сириус фыркнул, но в его глазах плясали те самые тёплые искры, которые Римус научился ценить больше всего на свете. — Пошли обратно, — сказал Блэк. — А то замёрзнем тут, и Питер будет рыдать, что мы без него всё самое интересное нашли. Они спустились обратно, аккуратно закрыв за собой проход. В гостиной их ждал тёплый камин и оставленные эльфами пирожные. Они сидели допоздна, болтая обо всём и ни о чём, и Римус чувствовал, как внутри него растёт что-то новое и важное. Когда они наконец пошли спать, Сириус остановил его на пороге спальни. — Люпин. — М? — С Рождеством. Правда. Это лучшее Рождество в моей жизни. Римус улыбнулся. — В моей тоже. Они разошлись по кроватям, и Римус долго лежал, глядя в потолок и слушая, как завывает ветер за окнами. Впервые в жизни он не боялся будущего. Впервые в жизни у него было, ради чего просыпаться по утрам.