Amantes sunt amentes

Апрель ворвался в Хогвартс с неожиданной яростью. После недели унылых дождей небо вдруг очистилось, и солнце залило замок таким ослепительным светом, что даже суровые каменные стены, казалось, улыбнулись. Сосульки на башнях таяли с печальным звоном, и студенты то и дело отскакивали от стен, спасаясь от ледяных снарядов. В воздухе пахло влажной землёй, прелой листвой и чем-то ещё — тем особенным, щемящим предвкушением, которое бывает только в конце учебного года, когда впереди маячат экзамены, каникулы и целая вечность свободы. В гостиной Гриффиндора было шумно и душно. Несмотря на весну, камин всё ещё горел — вечерами было прохладно, а студенты, особенно первокурсники, любили посидеть у огня. Кто-то играл в взрывного дьявола за дальним столом, и оттуда то и дело доносились взрывы смеха и крики «Попал!». В углу у окна две девчонки из Когтеврана спорили о чём-то с таким жаром, что их было слышно даже сквозь общий гул. А у самого камина, в креслах, которые уже по праву считались их territorium, сидели четверо мальчишек. Джеймс развалился в самом большом кресле, закинув ноги на пуфик. Его волосы стояли дыбом ещё сильнее обычного — сегодня он проиграл спор Сириусу и должен был весь вечер ходить с растрёпанной причёской, но, кажется, просто забыл причесаться. На коленях у него лежал огромный лист пергамента, исчерченный корявыми линиями, стрелками и пометками, понятными только им четверым. — Вот здесь, — Римус склонился над картой, водя пальцем по нарисованному коридору. Его лицо было сосредоточенным, брови сошлись на переносице — та самая «профессорская мина», как называл это Джеймс. — В книге сказано, что за статуей одноглазой ведьмы есть тайник. Но я не понимаю, как его открыть. Там написано про «камень, что помнит первый шаг», но это может значить что угодно. — А ты пробовал постучать в определённом ритме? — Джеймс поправил очки, которые вечно сползали с его носа, и ткнул пальцем в карту. — Мой папа говорил, что в Хогвартсе полно таких секретов. Нужно знать пароль, или ритм, или специальное заклинание. Или всё сразу. — Или просто дёрнуть за нужный камень, — лениво отозвался Сириус. Он сидел в соседнем кресле, забравшись в него с ногами, и делал вид, что читает какой-то потрёпанный журнал по квиддичу. Но Римус, краем глаза наблюдавший за ним весь вечер, видел, что страницы уже минут двадцать не переворачиваются. Сириус смотрел в журнал, но не видел его. Взгляд его был устремлён куда-то внутрь, в те тёмные углы, куда он никого не пускал. Питер, сидевший на полу, развалившись на ворсистом ковре, перебирал горку шоколадных лягушек. Он раскладывал их по кучкам в зависимости от того, какие карточки внутри, и то и дело радостно вскрикивал, когда находил что-то новое для коллекции. — А может, там просто заколочено? — предположил он, не поднимая головы. — Моя бабушка говорила, что в старых домах часто замуровывают комнаты, если в них кто-то умер. Чтобы дух не тревожить. Джеймс фыркнул так громко, что на них обернулись с соседних кресел. — Петтигрю, у тебя всегда самые мрачные теории. То подземелья с скелетами, то замурованные призраки. Тебе бы детективы писать. — Это не мрачно, это исторично! — обиделся Питер, но тут же забыл об обиде, потому что наткнулся на очередную карточку. — О, смотрите! У меня теперь два Мерлина! Он поднял карточку, показывая всем. На ней был изображён старый волшебник с длинной бородой и пронзительным взглядом. Сириус скользнул по карточке равнодушным взглядом и снова уставился в журнал. — Красиво, — сказал он без особого энтузиазма. Джеймс и Римус переглянулись. Этот взгляд длился не больше секунды, но в нём было целое соглашение: «Видишь?» — «Вижу». «Что будем делать?» — «Пока ничего, но надо быть внимательнее». — Ладно, — Джеймс с шумом отодвинул карту и потянулся, хрустнув шеей. — Давайте завтра сходим проверим. Если получится открыть, нанесём на карту. А если нет — хоть разомнёмся. А то я уже скоро с ума сойду сидеть в четырёх стенах. — Ты никогда не сидишь в четырёх стенах, — резонно заметил Римус, пряча улыбку. — Ты постоянно носишься по замку, как заведённый. — Носятся по замку — это тоже сидение в четырёх стенах, только стены разные! — возразил Джеймс с таким пафосом, будто открывал великую истину. — Короче, решено. Завтра после ужина идём к статуе. Он хлопнул ладонью по колену, подводя черту под дискуссией, и откинулся на спинку дивана, довольно улыбаясь. Заходящее солнце пробивалось сквозь высокие окна, золотя его взлохмаченные волосы и придавая ему вид древнего героя — юного, бесстрашного, готового на любые безумства. — Я с вами, — сказал Римус, хотя внутри уже чувствовал привычную усталость — приближалось полнолуние, и организм начинал готовиться к трансформации за несколько дней. Но смотреть, как эти трое отправляются в ночное приключение без него, было выше его сил. — Куда ж ты денешься, — усмехнулся Сириус, и в его усмешке мелькнуло что-то тёплое, настоящее, пробившееся сквозь ту отчуждённость, что окружала его весь вечер. Они ещё посидели немного, обсуждая детали: когда лучше выдвигаться, как отвлечь Филча, что взять с собой на случай, если проход действительно откроется. Питер предложил захватить побольше шоколада — «на всякий случай, вдруг мы там застрянем». Джеймс закатил глаза, но идею одобрил. Когда часы пробили десять и гостиная начала пустеть, они начали расходиться по спальням. Джеймс первым поднялся, зевая во весь рот. — Всё, я спать. Завтра тяжёлый день — надо придумать, как отмазываться от Снейпа, если он опять увяжется за нами. — Просто игнорируй, — посоветовал Сириус, не поднимая глаз от журнала. — Он этого не выносит. — Легко тебе говорить, — буркнул Джеймс, но послушно направился к лестнице. — Пойдём, Питер, а то опять уснёшь на ковре. Питер, который уже начал клевать носом над своей коллекцией, встрепенулся и послушно поплёлся за ним, на ходу сгребая шоколадных лягушек обратно в коробку. Они остались вдвоём. Тишина в гостиной сгустилась, стала почти осязаемой. Камин тихо потрескивал, дрова рассыпались, и угли светились тёплым красным светом. За окнами ветер шевелил ветви деревьев, и их тени плясали на стенах. Портреты, ещё не заснувшие, перешёптывались в углах, но их голоса были тихими, не мешающими этой особенной, ночной тишине. Римус не уходил. Он сидел в кресле напротив Сириуса и смотрел на него. Блэк, казалось, забыл о его присутствии — он всё так же держал журнал, но взгляд его был устремлён в пустоту. Лицо его, обычно живое и выразительное, сейчас было странно неподвижным. Только пальцы, сжимавшие край страницы, чуть заметно подрагивали. Римус кашлянул, привлекая внимание. Сириус вздрогнул, будто его выдернули из глубокого сна, и медленно перевёл взгляд на Римуса. В его серых глазах мелькнуло что-то — удивление? досада? — но быстро исчезло, сменившись привычной маской спокойствия. — Ты ещё здесь? Я думал, ты с ними ушёл. — Нет, — Римус покачал головой. — Решил посидеть. Подумать. — О чём? — в голосе Сириуса звучала лёгкая насмешка, но какая-то вымученная, неживая. Римус помолчал, собираясь с мыслями. Потом посмотрел прямо в глаза Сириусу. — О тебе. Сириус замер. На его лице мелькнуло выражение, которое Римус не смог прочитать — смесь удивления, настороженности и чего-то ещё, похожего на страх. Но он быстро взял себя в руки и усмехнулся привычной кривоватой усмешкой. — Обо мне? Люпин, ты меня пугаешь. Уж не влюбился ли? — Не ёрничай, — спокойно ответил Римус. — Это не помогает. Усмешка сползла с лица Сириуса. Он смотрел на Римуса долгим, изучающим взглядом, будто видел его впервые. — Что ты хочешь услышать? — Правду, — просто сказал Римус. — Что с тобой происходит? В последние дни ты сам не свой. Ты здесь, с нами, но тебя здесь нет. Ты где-то далеко, и это… это меня беспокоит. Сириус отвернулся к камину. В красноватых отблесках огня его лицо казалось высеченным из камня — красивым, но безжизненным. — Тебе не о чем беспокоиться. Это мои проблемы, не ваши. — Сириус, — голос Римуса стал твёрже. — Ты сам говорил мне: мы команда. Мы прикрываем спины друг друга. Я не лезу, если ты не хочешь говорить, но не говори мне, что это не моё дело. Ты мой друг. Всё, что с тобой происходит — это моё дело. Тишина повисла между ними, густая и тягучая, как старая патока. В камине догорали угли, бросая на стены последние отблески. Где-то в коридоре прошаркал Филч со своей кошкой — звук шагов затих вдали, растворился в ночи. Портреты перестали шептаться, притворившись спящими. Гостиная опустела, и только они двое сидели в полумраке, отделённые от всего мира стенами старого замка. Сириус молчал так долго, что Римус уже решил: ответа не будет. Он уже собрался встать и уйти, давая другу право на молчание — ведь он сам знал, как важно, чтобы тебя оставили в покое, когда внутри война, — когда Сириус вдруг заговорил. Голос его был тихим и ровным, но в нём звучало что-то, от чего у Римуса сжалось сердце. Какая-то древняя, застарелая боль, которую Сириус носил в себе так долго, что уже привык не замечать. — Моя мать пишет мне. Каждую неделю. Римус замер, не решаясь даже дышать, чтобы не спугнуть эту хрупкую откровенность. Сириус смотрел на огонь, не поворачивая головы. Свет камина плясал на его лице, делая его то старше, то моложе, искажая черты, превращая в кого-то чужого. — Обычные письма. Не Кричалки. Просто… письма. Она пишет, что я опозорил род. Что моё имя вычеркнут из семейного древа. Что каждый Блэк, который увидит меня, обязан отвернуться. Он помолчал, и в этом молчании было столько горечи, что у Римуса перехватило дыхание. — И каждый раз она описывает, как это будет. Как придёт специальный мастер по генеалогии, как выжгут моё имя из пергамента. Как на моём месте останется пустота. Чтобы я знал, что меня больше не существует для них. — Сириус… — начал Римус, но Блэк перебил его, резко, почти грубо: — Это не всё. Две недели назад умер мой дядя. Альфард. Единственный из всей семьи, кто меня поддерживал. Он написал мне письмо перед смертью — я получил его уже после похорон. — Голос Сириуса дрогнул, но он взял себя в руки. — Он оставил мне наследство. Золото, какие-то фамильные вещи. Неважно. Он наконец повернулся к Римусу. В его глазах стояла такая мука, что у Римуса защипало в носу. — Моя мать узнала. И написала, что если я приму наследство от «предателя крови» — это её слова, не мои, — меня окончательно вычеркнут. Навсегда. Даже формально перестанут считать Блэком. — И что ты решил? — тихо спросил Римус. Сириус сжал кулаки, и костяшки его пальцев побелели. — Я не знаю, Люпин. Понимаешь? Не знаю. Мне плевать на них, правда. На их дурацкое древо, на их традиции, на их чистоту крови. Но дядя Альфард… он верил в меня. Когда все отвернулись, он написал мне письмо, сказал, что гордится мной, что я правильно сделал, что ушёл из этого болота. И теперь она хочет, чтобы я отказался от последнего, что он мне оставил. Он отвернулся обратно к камину, и Римус увидел, как напряглись его плечи. — Если я откажусь — я предам его память. Если приму — они выжгут моё имя. И хотя мне плевать на них, почему-то это… это больно, Люпин. Понимаешь? Больно знать, что где-то есть пергамент, на котором выжигают тебя, как какую-то гадость. Римус смотрел на него и видел не надменного аристократа, не дерзкого хулигана, не стратега Мародёров. Он видел мальчишку, которого предала собственная семья. И в этом мальчишке он узнавал себя — того себя, который одиннадцать лет смотрел на луну и мечтал, чтобы хоть кто-то принял его таким, какой он есть. — Знаешь, что я думаю? — тихо сказал Римус, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Сириус посмотрел на него. В его взгляде не было надежды — только усталость и горечь. Но он смотрел, ждал. Римус подался вперёд, обхватив колени руками. — Я думаю, что род — это не те, кто тебя родил. Род — это те, кто тебя принимает. Кто остаётся с тобой, даже когда узнаёт самое страшное. Ты сам мне это говорил. Помнишь? В Рождество. Сириус замер, не сводя с него глаз. — Твой дядя Альфард — вот кто твой настоящий род, — продолжал Римус. — Он тебя принял. Он тобой гордился. И если он оставил тебе наследство, значит, хотел, чтобы ты его взял. Чтобы знал: есть кто-то, кто на твоей стороне, даже если вся семья против. Сириус молчал. В красноватых отблесках камина его лицо казалось высеченным из камня — неподвижным, безжизненным. Но в глазах что-то дрогнуло. — А что касается семейного древа, — добавил Римус чуть тише, — то знаешь, что я тебе скажу? Я видел на платформе твою мать. Я слышал, как она назвала меня «таким человеком». И если для того, чтобы быть вписанным в это древо, нужно быть таким, как она — то пусть лучше выжигают. Пусть останется пустота. Пустота лучше, чем ложь. Тишина повисла в гостиной, густая и звенящая, как струна. В камине догорали угли, бросая на стены последние отблески. Сириус сидел неподвижно, и только его дыхание — неровное, прерывистое — выдавало, что он жив. Потом он выдохнул. Длинно, шумно, так, будто скинул с плеч непомерный груз. — Ты прав, — сказал он тихо. — Чёрт возьми, Люпин, ты прав. Он провёл рукой по лицу, и когда убрал её, Римус увидел, что в уголках его глаз блестят слёзы — не пролитые, но близкие к тому. — Я приму наследство. И пусть они выжигают моё имя. Мне всё равно. У меня теперь другое имя. Мародёр. — Вот это мой Блэк, — улыбнулся Римус. Сириус фыркнул, но в его глазах наконец появилось что-то живое — тепло, благодарность, облегчение. — Спасибо, — сказал он просто. И в этом простом слове было столько, сколько не вместили бы никакие другие слова. Они посидели ещё немного в тишине, глядя на догорающий огонь. Им не нужно было говорить — они понимали друг друга без слов. Когда угли погасли совсем, Сириус встал и протянул руку Римусу, помогая подняться. — Пойдём, — сказал он. — А то завтра Джеймс нам головы оторвёт, если мы проспим его великую экспедицию к статуе. — Он тебе голову оторвёт, — поправил Римус, улыбаясь. — Меня он любит больше. — Мечтай, — фыркнул Сириус, но в его голосе не было обиды — только та особенная, братская теплота, которая возникает между людьми, прошедшими через что-то настоящее. Они поднялись в спальню, стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить портреты. В комнате было темно и тихо. Джеймс раскинулся на кровати, как морская звезда, заняв больше половины пространства и свесив одну ногу. Питер свернулся калачиком, уткнувшись носом в подушку, и тихо посапывал. Римус забрался под одеяло и долго лежал, глядя в потолок и слушая ровное дыхание друзей. Где-то в замке часы пробили полночь. Ветер завывал за окнами, но здесь, в этой маленькой круглой комнате, было тепло и безопасно. Он думал о Сириусе, о его семье, о том, как больно терять тех, кто должен любить тебя по праву рождения. И о том, какую новую семью они создали здесь, в этой башне, в этих стенах. Семью, где не важна кровь, не важны фамилии, не важны древние древа. Важно только одно: ты есть. Ты нужен. Ты свой. Утром за завтраком Сириус был самим собой — громким, дерзким, язвительным. Он подкалывал Джеймса за то, что тот пролил сок на мантию («Поттер, ты бы ещё в тарелку носом уткнулся»), спорил с Питером о том, какое варенье вкуснее («Клубничное — для младенцев, настоящие мужики едят малиновое»), и даже огрызнулся на Снейпа, когда тот попытался отпустить какую-то колкость в их сторону. Но когда они уже выходили из Большого зала, и солнце заливало каменные плиты пола золотым светом, Сириус вдруг придержал Римуса за рукав. Джеймс и Питер ушли вперёд, увлечённые спором о новой метле, которую кто-то видел на тренировке. — Люпин, — тихо сказал Сириус, когда они остались вдвоём в пустом коридоре. Римус обернулся. Сириус смотрел на него серьёзно, без обычной усмешки. — То, что вчера… спасибо. Правда. Ты даже не представляешь, как это было важно. Римус кивнул, не находя слов. Да они и не были нужны. — Ты мой друг, — добавил Сириус, глядя ему прямо в глаза. — И я этого никогда не забуду. Что бы ни случилось. Он развернулся и пошёл догонять Джеймса, который уже орал что-то о квиддиче на весь коридор. А Римус остался стоять, чувствуя, как внутри разливается тепло — то самое, которое бывает только от настоящей, безусловной дружбы. У него была тайна, которая могла разрушить всё. Но вместо этого она скрепила их сильнее, чем любые клятвы. Он был оборотнем. А они были его стаей. И это значило больше, чем все семейные древа на свете, больше, чем любые проклятия, больше, чем луна, которая раз в месяц превращала его в монстра. Солнце светило в высокие окна, обещая новый день. И Римус, улыбнувшись своим мыслям, побежал догонять друзей. Глава 9. Тайна четвёртого Мародёра (продолжение) Апрельские дни летели с удивительной быстротой. После того разговора у камина Сириус словно расцвёл — нет, внешне он оставался всё тем же дерзким, язвительным Блэком, но исчезла та напряжённость, которая держала его в узде последние недели. Он снова хохотал в полный голос над шутками Джеймса, снова затевал опасные авантюры и снова сидел с ними допоздна, строя планы по захвату мира — или хотя бы по созданию идеальной карты Хогвартса. А планов было много. — Слушайте, — Джеймс оторвался от карты и посмотрел на остальных круглыми от возбуждения глазами. Это всегда означало, что в его голову пришла очередная гениальная идея, которая с вероятностью девяносто девять процентов закончится чем-то незабываемым. — А что если нам не просто карту сделать, а чтобы она показывала, где все находятся? Прямо в реальном времени? Римус поднял бровь. — Ты хочешь создать артефакт, который отслеживает перемещения людей по замку? Это же невероятно сложно. Нужно вплести в пергамент сложнейшие чары слежения, привязанные к именам… — Ну да, сложно, — согласился Джеймс с таким видом, будто речь шла о том, чтобы сходить на кухню за пирожками. — Но мы же гениальные. Придумаем что-нибудь. — Я читал про такое в «Тайнах древней магии», — задумчиво сказал Римус, и все трое уставились на него. — Там описывается принцип, но без практического применения. Если взять за основу стандартные чары слежения и наложить их на пергамент с помощью… — Он замолчал, погружаясь в размышления. — О, наш ходячий справочник снова в деле! — восхитился Джеймс. — Люпин, ты гений! — Я просто читаю книги, — смутился Римус. — Книги без читателя — мёртвый груз, — наставительно сказал Сириус, копируя интонацию профессора Флитвика. — Так что не скромничай. Питер, который всё это время молча жевал шоколадную лягушку, вдруг подал голос: — А можно, чтобы она ещё и говорила? Ну, показывала, где кто, и говорила голосом? — Петтигрю, ты хочешь говорящую карту? — Джеймс расхохотался. — Представляешь: идёшь по коридору, а она тебе в ухо шепчет: «Осторожно, Филч за углом!» — Это было бы полезно, — обиженно сказал Питер. — А знаете, — вмешался Сириус, и в его глазах загорелся знакомый азартный огонёк, — это идея. Не говорящая, но чтобы показывала. Мы могли бы назвать её… ну, не знаю. Картой Мародёров. — Карта Мародёров, — повторил Джеймс, смакуя слова. — Чёрт возьми, Блэк, это гениально. Мы станем легендами! — Сначала надо сделать, — приземлил их Римус, но в его голосе звучала улыбка. — А для этого нужно много чего: изучить теорию, достать правильный пергамент, наложить чары… Это не на один месяц. — У нас есть шесть лет, — философски заметил Сириус. — Успеем. С идеей карты Мародёров жизнь заиграла новыми красками. Теперь каждая вылазка, каждый исследованный коридор, каждый найденный потайной ход становились не просто развлечением, а вкладом в великое дело. Они бродили по замку допоздна, рискуя нарваться на Филча, зарисовывали всё, что находили, и каждую свободную минуту проводили в библиотеке, выискивая информацию о сложных чарах. — Если мы продолжим в том же духе, — заметил как-то Римус, когда они вчетвером сидели в библиотеке над стопкой книг, — нас выставят отсюда раньше, чем мы закончим карту. Мадам Пинс уже косо смотрит. — Пусть смотрит, — отмахнулся Джеймс. — Главное, чтобы не выгнала. — А Снейп опять за нами следит, — прошептал Питер, кивая в сторону дальнего стола, где, уткнувшись в книгу, сидел Северус и буравил их взглядом. — Что ему надо? — Хочет узнать наши секреты, — спокойно ответил Сириус, даже не поворачивая головы. — Чтобы потом продать кому-нибудь подороже. Типичный слизеринец. — Не все слизеринцы такие, — возразил Римус, но без особой уверенности. — Все, с кем я сталкивался, — отрезал Сириус, и в его голосе мелькнула знакомая горечь. Они замолчали, углубляясь в книги. Но Снейп не отставал — он сидел и смотрел, и это начинало раздражать даже обычно невозмутимого Римуса. — Знаете, — вдруг сказал Питер, отрываясь от книги, — а давайте ему тоже что-нибудь подложим? Ну, чтобы отвязался. — Что именно? — заинтересовался Джеймс. — Ну, не знаю… — Питер задумался. — В прошлый раз с волосами получилось хорошо. Может, на этот раз что-то другое? — Волосы были гениально, — признал Сириус. — Но повторяться скучно. Нужно что-то новое. Их взгляды встретились над книгами, и в воздухе запахло шалостью. — Я слышал, — начал Римус неуверенно, — что в подвалах есть старая лаборатория зелий. Там хранятся ингредиенты, которые уже не используют. В том числе… — он замялся, — есть одно зелье, которое вызывает неконтролируемое чихание. На сутки. — Люпин, ты наш клад! — восторженно прошептал Джеймс. — Где эта лаборатория? — Я не знаю точно. В книге было написано, что вход где-то возле кухонь, но его замуровали после того, как один студент случайно взорвал там котёл. — Замуровали — не значит закрыли навсегда, — загорелся Сириус. — Надо найти. И они нашли. Потребовалось три вечера, две стычки с Филчем и одно неожиданное столкновение с привидением Пивзом, который, узнав, что они ищут что-то запретное, пришёл в неописуемый восторг и даже согласился помочь (разумеется, за обещание подложить на следующий день жабу в постель профессора Флитвика). Лаборатория оказалась именно там, где и предполагал Римус — за старой каменной стеной, которую можно было открыть, если знать нужный ритм. Питер, у которого был абсолютный слух, уловил его с третьей попытки, и стена бесшумно ушла в сторону, открывая тёмный проход. Внутри пахло пылью, старыми зельями и чем-то кислым. На полках вдоль стен стояли запылившиеся склянки, многие с выцветшими этикетками. — Осторожно, — предупредил Римус. — Некоторые зелья со временем становятся непредсказуемыми. — Мы аккуратно, — пообещал Джеймс, но его горящие глаза говорили об обратном. Они нашли то самое зелье чихания на верхней полке, в мутной бутылке с надписью «Pulvis Sternutatio». Римус долго изучал этикетку, проверяя, не опасно ли оно, и наконец кивнул. — Должно сработать. Только надо добавить в еду или питьё. Само по себе оно не действует. — О, с едой проблем не будет, — довольно потёр руки Сириус. — Снейп всегда завтракает в одно и то же время. И всегда пьёт тыквенный сок. — Как мы подбросим? — спросил Питер. — Он же заметит. — Мы отвлечём, — придумал Джеймс. — Ты, Питер, уронишь что-нибудь рядом с ним. Я затею спор. А Сириус… — он посмотрел на Блэка, — Сириус нальёт зелье в его кувшин. — Почему я? — возмутился Сириус. — Потому что у тебя самые быстрые руки, — парировал Джеймс. — И ты меньше всех палишься. Сириус хотел возразить, но передумал и согласно кивнул. Утром, за завтраком, они привели план в действие. Всё прошло идеально. Питер, проходя мимо слизеринского стола, «случайно» споткнулся и выронил связку книг с таким грохотом, что все обернулись. Снейп, сидевший к нему ближе всех, дёрнулся и пролил свой сок на мантию. Пока он ругался и вытирался, Джеймс подскочил к Питеру и начал громко выяснять, зачем тот носит с собой столько книг. Весь зал смотрел на них. А Сириус тем временем быстрым, неуловимым движением вылил содержимое маленького пузырька в кувшин с тыквенным соком, стоявший перед Снейпом. Через полчаса Большой зал сотрясался от чиха. Снейп чихал так, что его чуть не сдувало со скамьи. Он чихал в суп, в тыквенный сок (который, впрочем, уже не пил), в мантию и в сторону профессорского стола, за что получил выговор от Слизнорта. К концу завтрака он был красным, распухшим и таким злым, что даже слизеринцы старались держаться от него подальше. За гриффиндорским столом четверо мальчишек с трудом сдерживали смех, уткнувшись в тарелки. Джеймс трясся так, что его очки съехали набок. Питер зажимал рот рукой, из-под которой вырывались приглушённые хрюкающие звуки. Сириус, сохраняя невозмутимое лицо, незаметно пинал их под столом, чтобы не ржали слишком громко. А Римус просто закрыл глаза и молился, чтобы не расхохотаться в голос. — Вы видели его лицо? — прошептал Джеймс, когда они наконец выбрались из зала. — Он же лопнет от злости! — Главное, чтобы не лопнул раньше, чем мы насладимся зрелищем, — усмехнулся Сириус. Весь день Снейп ходил по замку и чихал. На уроках, в коридорах, в библиотеке — везде. К вечеру его голос сел, глаза покраснели, и он напоминал скорее больного флоббер-червя, чем гордого слизеринца. — Знаете, — философски заметил Питер, когда они ужинали, — мне его почти жаль. — Почти, — согласился Римус. — Но не настолько, чтобы пожалеть по-настоящему. — Вот именно, — кивнул Сириус. — Пусть знает, что с нами связываться себе дороже. На этом они не остановились. После успеха с чихательным зельем аппетит Мародёров только разгорелся. Они подкладывали слабительное в тыквенный сок профессору Бинсу (тот, будучи призраком, не пострадал, но вид у него был озадаченный), красили волосы статуям в розовый цвет (почему-то особенно досталось статуе Роланды Трюк), и однажды даже умудрились подменить мел в классе Трансфигурации на тот, что писал невидимыми чернилами. Профессор Макгонагалл пол-урока писала на доске, не понимая, почему никто не записывает, пока Джеймс, не выдержав, не расхохотался в голос и не получил неделю отработок. — Оно того стоило, — заявил он, выскребая котлы на кухне под присмотром ворчливого домового эльфа. — Ты бы видел своё лицо, когда она тебя поймала, — ухмыльнулся Сириус, пришедший его поддержать (и заодно стянуть пару пирожков с кухонного стола). — Я думал, ты в штаны наложил. — Ничего я не наложил, — обиделся Джеймс, но тут же улыбнулся. — Зато это было весело. А Макгонагалл, между прочим, улыбнулась. Я видел. Краешком губ. — Она тебя убьёт когда-нибудь, — предрёк Сириус. — Но не сегодня. Держи пирожок. К концу апреля Мародёры стали настоящей легендой младших курсов. Первокурсники смотрели на них с благоговением, второкурсники — с завистью, а профессора — с подозрением. Даже Филч, казалось, чуял их присутствие за версту, но поймать не мог — они были слишком быстры и слишком хорошо знали замок. А знали они его теперь, благодаря Римусу и его книгам, лучше, чем кто-либо другой. Карта обрастала деталями с каждым днём. Они нанесли на неё уже больше десятка потайных ходов, несколько скрытых комнат и даже одну подземную пещеру, которая, судя по всему, вела прямо к озеру. — Если мы продолжим в том же духе, — заметил как-то Римус, разглядывая их творение, — к шестому курсу у нас будет самая подробная карта Хогвартса за всю историю. — А к седьмому мы сделаем её волшебной, — мечтательно добавил Джеймс. — Чтобы показывала всех. — Для этого нужно привязать чары к школьному реестру, — задумчиво сказал Римус. — Но доступ к реестру есть только у Макгонагалл и Дамблдора. — Значит, надо найти способ, — пожал плечами Сириус. — Мы же Мародёры. Для нас нет невозможного. Они сидели в гостиной, у камина, и смотрели на огонь. За окнами уже смеркалось, в замке зажигались огни, и где-то вдали слышался голос Филча, ругающегося на привидения. — Ребята, — вдруг сказал Питер, и в его голосе была такая серьёзность, что все обернулись. — Я вот что думаю. Мы тут всё время шалим, карту делаем, Снейпа доводим. А ведь это… это лучшее время в моей жизни. Правда. Он покраснел и уткнулся в кружку с соком. Джеймс переглянулся с Сириусом и Римусом, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Знаешь, Петтигрю, — сказал он тихо, — у меня тоже. — И у меня, — добавил Сириус, и в его голосе не было привычной насмешки. Римус молча кивнул. Он сидел и смотрел на них троих — таких разных, таких ярких, таких… его. И думал о том, что всего полгода назад он сидел в пустом купе и боялся, что никто никогда не примет его. А теперь у него была семья. Настоящая. Та, что не бросит, даже если узнает самое страшное. — За Мародёров, — поднял кружку Джеймс. — За Мародёров, — отозвались остальные. Их кружки встретились со звонким стуком, и в этом звуке было обещание на всю жизнь.