Amantes sunt amentes

Утро двадцать шестого декабря выдалось морозным и ясным. Солнце только начинало подниматься над Запретным лесом, окрашивая башни Хогвартса в розовый и золотой, когда в спальне Мародёров началось привычное оживление. Джеймс, как всегда, проснулся первым и тут же принялся будить остальных с энтузиазмом, достойным лучшего применения. — Вставайте! — заорал он, подпрыгивая на своей кровати. — Хагрид ждёт нас у озера! Снегу навалило по колено, мы будем лепить снеговиков! — Мы будем мёрзнуть, — сонно поправил Сириус, не открывая глаз. — И отогреваться у камина. Это разные вещи. — Не ной, Блэк! — Джеймс схватил подушку и запустил её в Сириуса. Та угодила ему прямо в лицо, и Сириус, наконец, открыл глаза — с выражением, не предвещавшим ничего хорошего. — Поттер, ты покойник, — сказал он, садясь на кровати и потягиваясь. — Сегодня ты будешь моей мишенью. — Обещаешь? — усмехнулся Джеймс. Питер, укутанный в одеяло с головой, выглядывал из своего кокона одним глазом. — А обязательно идти? Там же холодно. — Обязательно, — отрезал Джеймс. — Ты же Мародёр, Петтигрю. Мародёры не боятся холода. — Мародёры боятся холода, но не признаются, — заметил Римус, уже одеваясь. Он чувствовал себя хорошо — то редкое состояние, когда ни полнолуние, ни простуда не напоминали о себе. Просто утро. Просто друзья. Просто снег за окном. Они спустились в гостиную, где их уже ждал завтрак — домовые эльфы накрыли стол прямо у камина, чтобы не приходилось идти в Большой зал. Горячие булочки, масло, джем, тыквенный сок и огромный чайник с чаем — всё это источало такие аппетитные запахи, что даже Питер выбрался из своего кокона. — Сегодня у нас есть миссия, — сказал Джеймс, намазывая булочку маслом. — Хагрид обещал показать нам, где в лесу живут самые большие снежные совы. Говорит, они размером с маленького дракона. — Драконов не бывает, — напомнил Римус. — Бывают, — возразил Сириус. — Просто их никто не видел. — Тогда откуда ты знаешь, что они бывают? — Читал. В книгах. — В каких? — В тех, которые ты мне не даёшь, потому что они из запретной секции. Джеймс рассмеялся. — Блэк, ты неисправим. — Это ты неисправим, — парировал Сириус. — Я хотя бы не лезу в запретную секцию за книгами о драконах. — А за чем ты туда лезешь? — За книгами о тёмной магии, — спокойно ответил Сириус. — Чтобы знать, как защититься. Питер поперхнулся чаем. — Ты… ты читаешь о тёмной магии? — Читаю, — Сириус пожал плечами. — Не практикую. Это разные вещи. — Но профессора сказали… — Профессора много чего сказали, — перебил Сириус. — Но если ты не знаешь, как работает тёмная магия, как ты сможешь от неё защититься? Римус молчал, слушая этот разговор. В словах Сириуса был смысл. Дамблдор, наверное, одобрил бы — он всегда говорил, что знания не могут быть опасны, опасным может быть только их применение. Но Римус чувствовал, что за этими книгами стоит что-то ещё. Какая-то личная причина, о которой Сириус не говорил. Они вышли на улицу, и морозный воздух ударил в лицо, заставляя щипать нос и щёки. Снег хрустел под ногами, и на каждом шагу оставались глубокие следы. Замок за их спиной сверкал на солнце, как огромный ледяной дворец, а впереди, у озера, уже маячила фигура Хагрида — огромная, в меховой шубе, с растрёпанной бородой, которая превратилась в сосульки. — Наконец-то! — прогудел он, размахивая рукой. — А я уж думал, вы не придёте! — Мы всегда приходим, Хагрид! — крикнул Джеймс, ускоряя шаг. — Особенно когда обещают снежных сов! — Обещал — значит, покажу! — Хагрид подмигнул своим огромным глазом, и это выглядело так, будто кто-то моргнул фонарём. — Только сначала поможете мне снеговика слепить. Самого большого в Хогвартсе! — А зачем? — спросил Питер, с опаской поглядывая на сугробы, которые местами были выше его роста. — Для настроения! — Хагрид хлопнул в ладоши, и от этого хлопка с близлежащих деревьев посыпался снег. — Рождество же! Снеговика они лепили всем миром. Хагрид скатал три огромных снежных шара — один другого больше — и водрузил их друг на друга. Джеймс и Сириус сделали руки из веток, Римус нашёл камешки для глаз и пуговиц, а Питер притащил старую шляпу, которую Хагрид где-то раздобыл. — А нос? — спросил Джеймс, отступая на шаг, чтобы оценить творение. — Нос должен быть из морковки, — сказал Хагрид и полез в карман своей шубы. Оттуда появилась морковка — огромная, оранжевая, размером с небольшую тыкву. — Это же морковка для великанов, — заметил Сириус. — А снеговик у нас для великанов! — Хагрид воткнул морковку в средний шар, и снеговик обрёл лицо. — Получилось страшновато, — признался Питер. — Зато здорово! — возразил Джеймс. — Идём теперь к совам? Снежные совы жили в глубине леса, на поляне, куда даже Хагрид заходил не часто. Они были белыми, пушистыми и действительно огромными — с размахом крыльев, как у маленького дракона. — Ничего себе, — выдохнул Питер, когда одна из сов пролетела над ними, едва не задев крылом его шапку. — А они не нападают? — спросил Джеймс, сжимая палочку. — Не нападают, если не злить, — ответил Хагрид. — Они добрые. Как пёсики. Только летают. Сириус и Римус отошли чуть в сторону, чтобы лучше рассмотреть. Сова, которая сидела на нижней ветке старой ели, смотрела на них жёлтыми глазами и казалась воплощением зимы — белая, молчаливая, холодная. — Ты когда-нибудь видел что-то красивее? — спросил Сириус. — Видел, — ответил Римус, но не пояснил, что именно. Сириус посмотрел на него, но ничего не сказал. Только надел варежки — те самые, что подарил Римусу, только свои, с вышитыми собаками — и хлопнул друга по плечу. — Пошли. А то Поттер уже, наверное, пытается оседлать одну из них. Они вернулись к замку, когда солнце уже клонилось к закату. Усталые, замёрзшие, но счастливые. В гостиной их ждал горячий чай и пирожки, которые припрятал для них Питер. — Сегодня был хороший день, — сказал Джеймс, падая в кресло. — Хороший, — согласился Сириус. — Особенно когда ты упал в сугроб и не мог выбраться. — Это была тактическая хитрость! — Хитрость называлась «я поскользнулся на ровном месте». Они спорили ещё долго, но Римус уже не слушал. Он смотрел на огонь и думал о том, как всё изменилось за два с половиной года. Он пришёл сюда один, боясь каждого шороха, каждого взгляда, каждого полнолуния. А теперь у него была семья. Не та, что по крови, но та, что по духу. Вечером, когда Джеймс и Питер ушли на кухню за добавкой, Сириус и Римус остались вдвоём. — Слушай, — начал Сириус. — Я хотел сказать… спасибо. За эти дни. За Рождество. За… — он замялся, — за то, что ты есть. — Ты уже говорил, — напомнил Римус. — Знаю. Но это правда. Римус улыбнулся. — И ты есть. И это тоже правда. Они сидели в тишине, глядя на огонь, и это было то, что Римус запомнит навсегда. Не снежных сов, не снеговика, не снежки, которые летали в него весь день. А этот момент. Когда Сириус сидел рядом, и ничего больше не имело значения. — Завтра опять будет холодно, — сказал Сириус. — Завтра мы опять пойдём гулять, — ответил Римус. — А послезавтра? — Послезавтра будут приключения. — Ты уверен? — Всегда. С нами иначе не бывает. Сириус усмехнулся и откинулся на спинку кресла. — Наверное, ты прав. За окнами всё ещё падал снег, укрывая замок белым одеялом. И где-то в глубине леса спали огромные белые совы, чтобы завтра снова удивить кого-то своей красотой. А здесь, у камина, сидели четверо мальчишек, которые не знали, что их ждёт впереди. Но знали одно: они будут вместе. А это было важнее всего. Следующие несколько дней пролетели в вихре снежков, горячего шоколада и бесконечных разговоров у камина. Хогвартс в дни каникул казался другим миром — пустым, тихим, почти забытым. Без вечной студенческой толкотни коридоры стали шире, лестницы — медлительнее, а эхо шагов разносилось по замку так гулко, будто ты шёл не по школе, а по древней пещере. Даже Филч, казалось, немного расслабился, перестав носиться с миссис Норрис по каждому подозрительному шороху. Говорили, что его даже видели спящим в кресле — с кошкой на коленях и банкой «Сверкающего бальзама для мебели» в руке. Двадцать восьмого декабря, когда за окнами снова пошёл снег — крупный, пушистый, настоящий рождественский снег, — Мародёры устроили крепость из подушек и пледов прямо посреди гостиной. Джеймс, всё ещё пребывавший в эйфории после победы в снежной битве (где он, по его собственному признанию, «сделал головокружительную карьеру»), решил, что нужно отметить триумф чем-то новым и не менее грандиозным. — Представьте, — говорил он, размахивая руками с такой страстью, что кружка с чаем на столике едва не отправилась в полёт. — Мы берём все подушки из спальни — абсолютно все, включая те, на которых спит Питер, хотя он всё равно спит на них, как ёжик на иголках, — строим из них стену, а потом делимся на команды и швыряем друг в друга оставшимися подушками. — Это называется «подушечный бой», — заметил Римус, поправляя очки, которые давно сползли на кончик носа. — И в него обычно играют дети лет пяти. — А мы что, не дети? — искренне удивился Джеймс. — Нам всего по тринадцать. — Четырнадцать, — поправил Сириус, не открывая глаз. Он развалился в кресле с видом римского патриция, утомлённого победами. — Мне уже четырнадцать. Третьего ноября было. — Тебе повезло, — снисходительно ответил Джеймс. — Остальным ещё нет. — Тоже мне разница, — махнул рукой Джеймс, взъерошив свои и без того безнадёжные волосы. — Итак, голосуем: кто за подушечный бой? Сириус лениво поднял руку, даже не открывая глаз. Питер, который с опаской поглядывал на гору подушек, словно те могли в любой момент напасть, тоже поднял — но медленно, будто сомневаясь, не ошибся ли он веком и не вернулся ли в детский сад. Римус тяжело вздохнул и тоже поднял руку, потому что спорить с Джеймсом, когда он что-то вбил себе в голову, было занятием не более продуктивным, чем учить гоблинский язык по самоучителю. — Единогласно! — торжественно объявил Джеймс и с воплем, способным разбудить даже портреты в соседней башне, бросился в спальню за подушками. Через десять минут гостиная Гриффиндора напоминала поле битвы после артиллерийского обстрела. Подушки летали в воздухе с такой скоростью, что их траектории было невозможно отследить невооружённым глазом. Перья от старых подушек — тех, которые кто-то нечаянно порвал в пылу сражения, — кружились в воздухе, как снежинки в метель. Алые и золотые, они оседали на головах, плечах и носу Питера, который сидел с самым несчастным видом, напоминая ощипанного цыплёнка. — Ты мне в глаз попал! — заорал Джеймс, когда подушка, пущенная рукой Сириуса с точностью снайпера, угодила ему прямо в очки, отправив их в полёт. — Я целился в лоб, — невозмутимо ответил Сириус, пряча руки за спину с видом святой невинности. — Разницы нет! — На лбу кость, под глазом — мягкие ткани. Я рассчитывал на минимальный урон. — Минимальный?! Питер и Римус, объединившись в тактический союз, держались вместе, отбиваясь от атак с двух сторон. Питер, вопреки стереотипам, уворачивался с ловкостью горного козла: его пухлая фигура носилась по гостиной туда-сюда, уклоняясь от летящих подушек и одновременно пытаясь запустить свои. Получалось у него не всегда, но энтузиазм был на высоте. — Ты увернулся от моей подушки! — с уважением крикнул Джеймс, когда снаряд, пущенный им с чудовищной силой, пролетел мимо носа Питера и врезался в портрет сэра Кэдогана. — Сэр, я требую сатисфакции! — возмутился портрет, отряхиваясь от перьев. — Извините, сэр! — крикнул Питер, продолжая маневрировать. Римус же предпочитал оборону. Он с лёгкостью отбивал подушки, работая как вратарь в квиддиче, но старался не запускать их в ответ — чтобы ненароком не разбить какую-нибудь фамильную вазу, которой, по слухам, Макгонагалл дорожила больше, чем своими учениками. — Люпин, ты не в ту сторону отбиваешь! — крикнул Сириус, когда подушка, блестяще отражённая Римусом, сделала замысловатый пируэт и прилетела прямо ему в спину. — Я хотел, чтобы она зашла с фланга! — Это был не фланг, это была засада! — Предупреждать надо! — Я предупредил криком! — Это не предупреждение, это паника! Игра закончилась так же внезапно, как и началась. Джеймс, разогнавшись для решающей атаки, споткнулся о ковёр — тот самый, который они вчера небрежно бросили у камина, — и рухнул прямо в кучу подушек, подняв облако перьев. Сириус и Питер, не сговариваясь, навалились на него сверху, и Римус, не удержавшись, тоже прыгнул, добавив свой вес к общей горе тел, которая издавала звуки, напоминающие одновременно смех, крики о помощи и икоту. — Вы меня раздавите! — донеслось из-под горы тел и подушек. — Терпи, Поттер! — проорал Сириус, прижимая его локтем. — Мародёры не жалуются! — Я не жалуюсь, я констатирую факт! — Это одно и то же! — Нет, это разные вещи! Питер икал от смеха, тыкаясь носом в чьё-то плечо. Сириус утробно хохотал, запрокинув голову. А Римус просто лежал сверху и чувствовал, как тепло разливается откуда-то изнутри — не от камина, а от этого безумного, шумного, совершенно дурацкого счастья. Где-то под ним кто-то дышал, смеялся, пытался выбраться. Он уже не разбирал, чья рука лежит на его спине, чьи волосы щекочут ему щёку и чей локоть упирается в ребро. В этой куче-мале всё смешалось — имена, тела, голоса, — и это было странно успокаивающе. Как будто они стали одним существом с четырьмя головами, восемью руками и одним большим сердцем. Когда смех наконец стих, и они кое-как расцепились, Джеймс, раскрасневшийся и счастливый, объявил перерыв. — Я есть хочу, — заявил он, поднимаясь с пола и отряхивая пижаму. — Ты всегда хочешь есть, — заметил Питер, выуживая перо из своего уха. — Потому что я расту! Они навели в гостиной относительный порядок: распихали подушки по местам — не без помощи магии, Сириус был особенно щедр на заклинания сегодня, — и собрали перья. Сириус взмахнул палочкой, и перья сами сложились в аккуратную стопку на каминной полке, прямо рядом с драконьей статуэткой, которую Хагрид подарил им на Рождество. Получилось почти эстетично. — Ты сегодня волшебник, — уважительно заметил Питер, глядя, как Сириус одним движением возвращает гостиной приличный вид. — Я всегда волшебник, — пожал плечами Сириус, убирая палочку. — Просто не всегда пользуюсь. — Это заметно, — усмехнулся Римус, кивая на кучу перьев, которую Сириус ещё секунду назад явно намеревался оставить как есть. Вечером, когда за окнами окончательно стемнело и в окнах замка зажглись первые звёзды — не настоящие, а те, что зажигают профессора, чтобы студенты не спотыкались в темноте, — они снова сидели у камина. Пили чай с пирожками, которые Питер лично стащил с кухни, и смотрели на огонь. Питер дремал, положив голову на подлокотник кресла, обхватив кружку пухлыми пальцами, и тихонько посапывал. Джеймс листал старый номер «Ежедневного пророка», но вряд ли что-то читал — глаза у него слипались. А Сириус и Римус просто смотрели, как угли мерцают красным, оранжевым и тем редким синим, который появляется только когда дрова прогорают до самого конца. — Жалко, что каникулы заканчиваются, — выдохнул Сириус, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, похожее на сожаление. — Всего пара дней осталась. А потом снова уроки, Снейп, эта мрачная сырость в подземельях… — Зато увидим Питера, — ответил Римус, кивая на спящего друга. — Он, наверное, уже заскучал по своей коллекции. — Он заскучал по пирожкам с кухни, — усмехнулся Сириус. — А коллекция — так, предлог. Прикрытие для гастрономических экскурсий. — Ты слишком хорошо его знаешь. — Я всех вас хорошо знаю. — Сириус повернул голову и посмотрел на Римуса — долгим, изучающим взглядом, от которого у того внутри что-то ёкнуло. — Может, даже лучше, чем вы сами. — Это заявление, — тихо сказал Римус. — Но не хвастовство, — так же тихо ответил Сириус. И снова замолчали. Тишина была прежней — тёплой, уютной, как тот плед, которым они укрылись. Но в ней чувствовалось что-то ещё. Какое-то напряжение, почти незаметное, как трещинка в льду. Сириус, казалось, хотел что-то сказать, но не решался. Римус чувствовал это всем телом. — Римус, — позвал Сириус. — М? — спросил тот, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты никогда не рассказывал, как тебя укусили. Не хочешь? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как мокрая мантия. Римус почувствовал, как всё внутри сжалось в тугой узел. Не от злости — от страха. Холодного, липкого, того самого, что годами жил в нём, прячась за рёбрами. — Не хочу, — ответил он, и голос его был тише, чем он хотел. — Прости. — Не извиняйся, — быстро сказал Сириус. — Я просто подумал… может, легче будет, если расскажешь. Поделиться — не ослабнуть. — Не легче, — отрезал Римус, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала сталь — холодная, режущая, та, которую он прятал под мягкостью. — Некоторым вещам не становится легче, если о них говорить. Они просто… есть. Просто живут в тебе. И ты живёшь с ними. В гостиной стало очень тихо. Замер даже камин, перестав трещать. Питер во сне вздохнул, и этот звук показался неестественно громким. — Прости, — сказал Сириус, и его голос звучал непривычно — без насмешки, без вызова, почти смущённо. — Не надо было спрашивать. — Ничего, — ответил Римус, и сталь в его голосе растаяла так же быстро, как появилась. — Ты не знал. Ты не мог знать. — Теперь знаю, — сказал Сириус. — И не буду больше. Обещаю. Римус посмотрел на него. Сириус не отводил взгляда — его серые глаза смотрели прямо, честно, без той хитринки, что обычно в них пряталась. И Римус почти поверил. Почти. — Спасибо, — сказал он. Он не был уверен, что это обещание сбудется. Сириус был любопытным — это одна из его главных черт, такая же важная, как чувство юмора и умение находить неприятности на свою голову. Как он мог пообещать не спрашивать? Но Римус знал: если Сириус спросит снова — а он, скорее всего, спросит, — то сделает это мягко, без напора, оставляя возможность отказаться. И эта осторожная, почти невесомая настойчивость — не давление, а готовность ждать — была, наверное, лучшим доказательством дружбы. Перед самым Новым годом в Хогвартсе случилось нечто, что заставило Мародёров забыть об отдыхе и снова насторожиться. Снейп вернулся. Не то чтобы он уезжал — он был в школе всё это время, но держался тихо, будто затаился, как паук в углу. Его почти не было видно: ни в Большом зале, ни в библиотеке, ни даже в подземельях, где его обычно можно было встретить в любое время суток. Но тридцатого декабря, когда Мародёры, счастливые и разрумянившиеся после очередной снежной баталии, спустились к завтраку, они наткнулись на него прямо у входа в Большой зал. Снейп стоял, прислонившись к холодной каменной стене, заложив руки за спину. Он не выглядел расслабленным — его поза была напряжённой, как у змеи перед броском. На лице — обычное кислое выражение, но в глазах… в глазах горело что-то новое. Какая-то пугающая уверенность, которой раньше не было. — Поттер, — сказал он, когда они поравнялись с ним. Голос его был тихим, почти ласковым — и от этого становилось ещё более жутко. — Твои родители знают, чем ты тут занимаешься? — Оставь нас, Снейп, — устало ответил Джеймс, даже не поворачивая головы. — Не порти утро. Мы только что выиграли снежную битву, и я в хорошем настроении. — Я не порчу, — сказал Снейп, и уголки его губ дёрнулись в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Я предупреждаю. Рано или поздно вы попадётесь. И тогда никто не придёт на помощь. Ни Поттеры-старшие со своими деньгами, ни семейка Блэков с их связями. Никто. — Ты нам поможешь? — усмехнулся Сириус, и в его усмешке было столько яда, что Римус невольно поёжился. — Сжалишься, Снейп? Поплачешь над нашими несчастными судьбами? — Не дождётесь, — прошипел тот и, развернувшись, зашагал прочь. Мантия его развевалась за спиной, как крылья летучей мыши. — Что это было? — спросил Питер, проводив его взглядом. — Понятия не имею, — ответил Джеймс, и в его голосе впервые за утро появились тревожные нотки. — Но мне это не нравится. — Мне тоже, — тихо добавил Римус. — Он что-то знает. Или думает, что знает. И это знание даёт ему уверенность. Они стояли в коридоре, глядя вслед удаляющейся чёрной фигуре, и никто не решался пойти завтракать. Внутри каждого — даже Джеймса, который обычно отмахивался от угроз Снейпа как от назойливых мух — закралось сомнение. Не страх, нет. Но ощущение, что что-то вот-вот случится. Что-то, что они не смогут контролировать. — Ладно, — сказал Сириус, первым нарушая тяжёлую тишину. — Нам нужно быть осторожнее. Особенно с мантией. Особенно с картой. Особенно с анимагией. — Особенно со всем, — добавил Римус. — Особенно, — согласился Питер, бледный как мел. — Пошли есть, — сказал Джеймс. — На голодный желудок даже страхи страшнее. И они пошли — все четверо, плечом к плечу, в Большой зал, где пахло жареным беконом и свежими булочками. Где было тепло, светло и почти безопасно. Почти. В ночь перед Новым годом Римус не мог заснуть. На часах было за полночь, но сон не шёл — мысли путались, сердце билось чаще обычного. Снейп сказал что-то. Что-то, что не давало покоя. Римус лежал на кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как в груди разрастается тревога. — Римус? — раздался шёпот Сириуса, такой тихий, что его можно было принять за шум ветра за окном. — Я не сплю, — ответил он. — И я. Думаешь о Снейпе? — О нём. И о Клиппере. О том, что они могут быть как-то связаны. Сириус помолчал. Было слышно, как он ворочается в кровати, пытаясь устроиться поудобнее. — Может быть, — сказал он наконец. — Но мы справимся. Мы всегда справлялись. — Ты в этом уверен? — Уверен, — ответил Сириус, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, что Римусу захотелось верить. — Потому что я здесь. И Джеймс. И Питер. Мы — стая, Римус. А стая не бросает своих. — Даже когда охота идёт не на зверя, а на… на нас самих? — Даже тогда, — твёрдо сказал Сириус. — Особенно тогда. Римус закрыл глаза. Щипало веки — то ли от усталости, то ли от слёз, которые он не позволял себе плакать. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Сириус. — Спи. Римус уснул. Ему снились снежные совы. Они летели над Запретным лесом, огромные, белые, бесшумные. А на их спинах сидели четверо — волк, олень, собака и маленькая юркая крыса. Они летели туда, где не было страха. Туда, где всегда было утро. За окнами кружил снег. Где-то в замке, в своём кабинете, профессор Клиппер перебирал старые фотографии. Его пальцы, жёлтые от табака, дрожали, когда он смотрел на снимки — лица, имена, даты. Много лет назад он дал клятву. И клятва эта требовала исполнения. Скоро. Очень скоро. А Мародёры спали. Им снились подушки, снежки и огромные белые совы. И когда они проснутся — а они обязательно проснутся, — их встретит новый день. Новый год. Новые приключения. Они были вместе. А значит, всё будет хорошо. Или, по крайней мере, они справятся. Как справлялись всегда.