Amantes sunt amentes

Январь вступил в свои права с трескучими морозами и ледяными ветрами, которые гуляли по коридорам замка, заставляя студентов кутаться в шарфы даже в классах. Каменные стены, казалось, промерзали насквозь, и даже многочисленные камины не могли прогнать этот противный, липкий холод, от которого пальцы немели и отказывались держать перья. Озёрная гладь замерзла окончательно, превратившись в большое мутное зеркало, и теперь по льду можно было ходить. Профессора, разумеется, запрещали, но это, как обычно, не останавливало самых отчаянных. Правда, желающих испытать судьбу находилось немного — слишком хорошо все помнили историю о второкурснике из Когтеврана, который провалился под лёд два года назад и до сих пор чихал при каждом упоминании о зимних прогулках. Мародёры вернулись с каникул с новой решимостью, которая чувствовалась в каждом их движении, в каждом взгляде. Листья мандрагоры снова были за щеками. В этот раз Джеймс, Сириус и Питер носили их с дисциплиной, достойной монахов из средневековых хроник. Джеймс научился есть, не открывая рта широко, и теперь его трапезы напоминали тайную операцию: ложка бесшумно скользила в рот, челюсти двигались осторожно, а на лице застывало выражствие напряжённого сосредоточения. Сириус освоил технику разговора, при которой лист оставался неподвижен за щекой, и говорил теперь чуть медленнее обычного, но так же чётко и язвительно. Питер же просто молчал большую часть времени, что для него было настоящим подвигом, и только изредка издавал нечленораздельные звуки, которые его друзья научились понимать без слов. Римус смотрел на их мучения со смесью вины и благодарности. Вина щипала где-то в груди, потому что это из-за него они терпели этот ежедневный дискомфорт, эту вечную осторожность, этот противный вкус во рту, от которого, как уверял Питер, не спасал даже самый сладкий тыквенный сок. А благодарность была глубже, теплее, она разливалась по всему телу, когда Римус видел, как Сириус перед сном проверяет, на месте ли лист, или как Джеймс, забывшись, пытается широко улыбнуться какой-то шутке и тут же хмурится, возвращаясь к контролю. Эти маленькие, почти незаметные жесты говорили больше, чем любые слова. Библиотека стала их убежищем в эти холодные недели. Мадам Пинс, которая обычно не жаловала шумных компаний, почему-то закрывала глаза на их присутствие, может быть, потому что Римус всегда здоровался с ней особенно вежливо, а может, потому что Сириус однажды помог ей донести стопку тяжёлых фолиантов до верхней полки. Теперь у них был свой уголок — в самом конце зала, у окна, выходящего на заснеженный Запретный лес. Там было холодновато, но зато никто не мешал. В один из таких дней, когда за окнами кружил мелкий колючий снег, а в библиотеке было так тихо, что слышалось, как потрескивают страницы под чьими-то пальцами, Джеймс оторвался от своего учебника по Зельям и, понизив голос до едва слышного шёпота, сказал: — Ещё один месяц. Ещё один месяц, и мы сможем собирать росу. Он произнёс это с такой надеждой, будто речь шла не о начале долгого и опасного пути, а о скором освобождении из тюрьмы. Римус посмотрел на него и заметил, как щека Джеймса чуть заметно двигается — лист перекатился с одной стороны на другую, привычное, автоматическое движение. Сириус, сидевший напротив и делавший вид, что читает «Историю магии», поднял голову. В его серых глазах мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку. — Если доживём до следующего полнолуния, — мрачно заметил он. — Снейп последнее время ходит за нами как привязанный. В его голосе не было обычной лёгкости. Сириус старался не показывать беспокойства, но Римус знал его достаточно хорошо, чтобы заметить напряжение в плечах, в том, как он сжимал перо чуть сильнее, чем нужно. — Не доживёте. Голос раздался от соседнего стеллажа, глухо и зловеще, как предсказание. Все четверо обернулись одновременно. Из-за книг вышел Снейп, и вид у него был такой, будто он не спал несколько ночей подряд. Бледное лицо обострилось ещё больше, под глазами залегли тёмные круги, а чёрные волосы, обычно жирные и сальные, сегодня казались какими-то особенно зловещими, слипшимися в сосульки. Он смотрел на них с тем выражением, которое Римус уже успел изучить за два с половиной года — смесь ненависти, презрения и жадного интереса. Этот взгляд всегда означал, что Снейп что-то задумал. — Ты бы не подслушивал, Снейп, — холодно сказал Сириус, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Это невежливо. — А вы бы не говорили о противозаконных вещах в общественном месте, — парировал Снейп, и в его тоне слышалось такое самодовольство, что Джеймс на миг замер, сжимая кулаки под столом. Водянистые глаза Снейпа бегали по их лицам, цепляясь за каждое движение, за каждую тень напряжения. Мадам Пинс подняла голову от своего стола и строго посмотрела в их сторону. Снейп не обратил на неё никакого внимания. — Или вы думаете, что мадам Пинс глухая? — продолжил он, понижая голос до едва слышного шипения. — Или что все вокруг слепые? — Мы говорили о домашнем задании, — спокойно вмешался Римус. Он старался, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало от напряжения. Лицо его оставалось невозмутимым, только пальцы, лежащие на коленях, чуть заметно дрожали. — О росе для зелья. Это законно. — Конечно, законно, — усмехнулся Снейп. Он сделал шаг вперёд, и в этом движении было что-то угрожающее, хотя он не поднимал рук и не доставал палочку. Просто его близость, его холодное дыхание, его маслянистый взгляд — всё это давило, как тяжесть. — Как и всё, чем вы занимаетесь. Поттер, ты такой законопослушный, что я прямо удивляюсь, как ты до сих пор не стал старостой. Сарказм в его голосе был таким густым, что его можно было резать ножом. — Пошёл вон, Снейп, — устало сказал Джеймс. В его голосе не было злости, только усталость, накопившаяся за месяцы постоянных стычек. — Иду, — ответил Снейп, и сделал паузу, будто раздумывая, не добавить ли что-то ещё. Его взгляд скользнул по лицу Джеймса, потом Сириуса, потом Питера и остановился на Римусе. Этот взгляд был долгим, изучающим, каким-то особенно пронзительным. Римус почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имевший ничего общего с температурой в библиотеке. — Ты скоро поплатишься, Люпин, — тихо, почти ласково произнёс Снейп. — За всё. Он развернулся и зашагал к выходу. Мантия его развевалась за спиной, делая его похожим на большую чёрную птицу — хищную и зловещую. Когда дверь библиотеки закрылась за ним, в их уголке повисла тяжёлая, давящая тишина. Даже мадам Пинс, которая обычно не обращала внимания на их разговоры, посмотрела в сторону двери с выражением, похожим на беспокойство. — Что это было? — спросил Питер, и голос его дрожал. Он сидел, вжав голову в плечи, и его пухлые пальцы нервно теребили край мантии. — Не знаю, — ответил Римус, и его собственный голос прозвучал глухо, будто он говорил из пустоты. — Но мне это не нравится. — Мне тоже, — сказал Сириус. Он смотрел на дверь, и в его глазах горел холодный огонь, тот самый, который Римус видел только в минуты настоящей опасности. Обычно Сириус был спокоен, даже когда всё вокруг рушилось, но сейчас в его взгляде читалась непривычная тревога. — Снейп что-то задумал. Что-то, связанное с тобой. — Со мной? — переспросил Римус, хотя внутри уже знал ответ. — Потому что он упомянул тебя по имени, — ответил Сириус, и в его голосе прозвучала та особенная твёрдость, которая появлялась только тогда, когда он был уверен в своей правоте. — Он никогда не называет нас по имени. Для нас он использует прозвища, обидные и унизительные, но никогда не произносит наши настоящие имена. Мы для него — Поттер и его шавки. Или гриффиндорские выскочки. Или просто эти. А тут он сказал — Люпин. Тишина снова опустилась над их столиком, и в этой тишине каждый думал своё. Римус смотрел на свои руки, на бледную кожу, на тонкие шрамы, которые были почти незаметны, если не знать, где искать. Он думал о том, как сильно хотел быть нормальным. Как сильно хотел, чтобы его тайна оставалась тайной. И как теперь эта мечта рассыпалась на мелкие осколки, которые больно впивались в сердце. — Как будто он знает обо мне что-то, чего не должен знать, — закончил Римус мысль, которую не хотел произносить вслух, но которая уже поселилась в его голове несколько недель назад и отказывалась уходить. — Нам нужно быть осторожнее, — сказал Джеймс, возвращаясь к своим обычным, деловым интонациям. — Всем. Он говорил это так, будто речь шла о простом плане очередной вылазки. Но в его глазах Римус видел то же беспокойство, что и в глазах Сириуса. — Всем, — согласился Питер, судорожно кивая. — Всем, — эхом отозвались Сириус и Римус. Четыре голоса слились в один, но радости от этого единства не было. Было только тяжёлое предчувствие, от которого не спасали ни стены библиотеки, ни строгий взгляд мадам Пинс, ни даже мысль о том, что Дамблдор на их стороне. К концу января напряжение достигло предела. Оно висело в воздухе, как грозовая туча перед бурей, и все четверо чувствовали его одинаково остро. Снейп следил за ними повсюду. Теперь это было не просто подозрение, а твёрдая уверенность. Его тень мелькала в конце коридоров каждый раз, когда они оглядывались. Если они шли на обед, он оказывался позади них, держась на расстоянии, но никогда не теряя их из виду. Если они возвращались в гостиную после занятий, он стоял в каком-нибудь закутке, и его чёрные глаза провожали их до самых дверей. Даже на уроках, где Снейп обычно сидел с другими слизеринцами, его взгляд теперь то и дело скользил в их сторону, будто он боялся пропустить что-то важное. Старшекурсники, которые обычно не обращали внимания на междоусобные войны младших курсов, тоже начали замечать его странное поведение. Римус слышал, как однажды за обедом семикурсница из Когтеврана сказала своей подруге: «Этот слизеринский мальчишка совсем с ума сошёл, он пялится на эту четвёрку из Гриффиндора так, будто они ему миллион галлеонов должны». — Он как паук, — сказал как-то Джеймс, когда они возвращались с ужина. В тот вечер Снейп особенно активно следил за ними, и Джеймс несколько раз порывался подойти к нему и выяснить отношения, но Римус каждый раз удерживал его за рукав. — Сидит в своей паутине и ждёт. Ждёт, когда мы сделаем неверный шаг. Они шли по коридору, и в этом коридоре было особенно холодно. Сырой, пробирающий до костей холод поднимался из подземелий Слизерина, и казалось, что сама тьма сгущается вокруг них, пытаясь нащупать слабые места. — Пауки не опасны сами по себе, — заметил Римус, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Он думал о книгах, которые читал когда-то давно, в те времена, когда единственным спасением от одиночества были страницы. — Опасна паутина. В ней можно запутаться. Он сказал это и тут же почувствовал, как Сириус ускорил шаг, поравнялся с ним и чуть подвинулся вперёд, будто прикрывая его спиной. Этот жест был почти незаметным, случайный наблюдатель не придал бы ему значения, но Римус заметил. Он всегда замечал такие вещи. — Красиво сказано, — усмехнулся Сириус, но в его усмешке не было обычной весёлости. — Но мы не мухи. — Снейп считает иначе, — тихо ответил Римус. Они шли дальше, и Римус смотрел на спину Сириуса — прямую, напряжённую, готовую в любой момент принять удар. И думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад он боялся, что друзья узнают его тайну и отвернутся. А теперь он боялся, что они пострадают из-за этой тайны. И это было в сто раз страшнее. В середине февраля, когда морозы пошли на спад и в воздухе запахло весной — той сырой, неуверенной весной, которая тянется между зимой и настоящим теплом, — случилось то, чего они так боялись. Римуса вызвали к директору. Посыльной была профессор Макгонагалл. Она пришла в гостиную Гриффиндора после ужина, когда все студенты уже разбрелись по своим углам, кто-то готовился к завтрашним урокам, кто-то играл в карты у камина, а кто-то просто сидел с книгой, делая вид, что читает. Гостиная гудела тихими разговорами и смехом, но когда Макгонагалл пересекла порог и оглядела комнату своим пронзительным взглядом, шум стих, будто кто-то нажал невидимую кнопку. Она не обращала внимания на удивлённые взгляды других студентов. Её зелёная мантия, безупречная, как всегда, шуршала при каждом шаге, а лицо ничего не выражало, кроме привычной строгости. Она подошла прямо к их углу, туда, где Мародёры сидели в своих любимых креслах, и остановилась перед Римусом. — Мистер Люпин, — сказала она сухо, и в её голосе не было ни тени сочувствия или беспокойства. Только деловитая ровность, от которой, как знал Римус, иногда становилось страшнее, чем от любого крика. — Директор просил вас зайти к нему в кабинет. Сейчас же. Джеймс, сидевший в соседнем кресле с книгой на коленях, вскинул голову. Его очки съехали набок, и он поправил их нервным движением. — Опять? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. Макгонагалл не удостоила его даже взглядом. Её глаза были прикованы к Римусу, и в их глубине, очень глубоко, мелькнуло что-то, похожее на участие. Или, может быть, на предупреждение. Римус не смог разобрать. Он медленно поднялся с кресла, чувствуя, как ноги становятся ватными. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он знал, что это может случиться, но всё равно не был готов. Сириус встал тоже. Его лицо было спокойным, почти расслабленным, только пальцы, сжатые в кулаки, выдавали напряжение. — Я пойду с тобой, — сказал он. — Только не вы, мистер Блэк, — отрезала Макгонагалл, и в её голосе появились стальные нотки. — Профессор Дамблдор хочет видеть только мистера Люпина. Сириус стиснул зубы. Римус видел, как на его скулах заходили желваки, как побелели костяшки сжатых кулаков. Он хотел что-то сказать, возразить, но Римус покачал головой — совсем чуть-чуть, так, чтобы заметил только он. Не надо. Я справлюсь. Сириус промолчал, но его взгляд, адресованный Римусу, был красноречивее любых слов. Римус кивнул ему — коротко, одними глазами — и последовал за профессором. Они шли по коридорам замка, и этот путь показался бесконечным. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Макгонагалл молчала, и это молчание было тяжёлым, почти физически ощутимым. Римус смотрел на её спину, на прямой позвоночник, на безупречно уложенные седые волосы, и пытался угадать, что его ждёт в кабинете директора. Гадать он умел, но сегодня даже его догадки отказывались складываться во что-то внятное. Кабинет Дамблдора встретил его тишиной. Стрекотали серебряные приборы на полках, шуршали портреты на стенах, притворяясь спящими, пахло лимонными дольками, старым деревом и ещё чем-то неуловимым, напоминавшим о магии, которая старше самого замка. Директор сидел за своим огромным столом, и его голубые глаза смотрели на Римуса поверх очков-полумесяцев с той странной смесью мягкости и проницательности, которая заставляла чувствовать себя одновременно защищённым и абсолютно уязвимым. — Садись, мистер Люпин, — сказал он, указывая на кресло напротив. Римус сел. Спина была прямой, но внутри всё дрожало. Он старался не сжимать подлокотники, чтобы не выдать своего волнения, но пальцы слушались плохо. — Я получил письмо, — сказал Дамблдор, и в его голосе прозвучала редкость — усталость. Не та, что бывает после долгого дня, а глубокая, старая, накопленная годами ответственности за каждого ученика, каждого преподавателя, каждую тайну этих древних стен. — От родителей одного из студентов. Они требуют вашего исключения. У Римуса замерло сердце. Он почувствовал, как кровь отливает от лица, как кончики пальцев становятся ледяными. — Исключения? — переспросил он, и голос его прозвучал чужим, будто принадлежал кому-то другому. — За что? Дамблдор помолчал. Он снял очки, протёр их мягкой тканью и снова надел. Этот жест, такой обыденный, такой человеческий, подействовал на Римуса странно — он вдруг осознал, что директор тоже человек, что он тоже может уставать, сомневаться, не знать ответов на все вопросы. — Они узнали о вашей особенности, — наконец сказал Дамблдор, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь тяжёлыми кругами. — Не знаю, как именно. И каким образом эта информация попала к ним. Но они угрожают обратиться в Попечительский совет, если я не приму меры. Римус почувствовал, как мир вокруг него начинает рушиться. Картинка распадалась на куски, звуки приглушались, как будто он оказался под водой. Комната поплыла перед глазами, и он ухватился за подлокотники, чтобы не упасть. Он знал, кто это сделал. Знал, ещё до того, как Дамблдор закончил фразу. — Это Снейп, — вырвалось у него, и голос прозвучал глухо, будто не из его горла. — Он узнал. Он давно подозревал, а теперь… теперь он нашёл способ доказать. Дамблдор не подтвердил и не опроверг его догадку. Он просто смотрел на Римуса тем самым долгим, внимательным взглядом, который, казалось, видел всё — не только то, что происходит сейчас, но и то, что ещё только может произойти. — Неважно, кто, — сказал он наконец. — Важно, что мне придётся что-то делать. — Что? — прошептал Римус, и в этом шёпоте было всё — и страх, и отчаяние, и надежда, которую он пытался сохранить, хотя она таяла с каждым словом. — Вы меня выгоните? Дамблдор покачал головой. Его лицо было серьёзным, но не жестоким. В нём читалась та особенная, тихая доброта, которая помогла Римусу не сломаться в тот первый день, когда он узнал, что его примут в Хогвартс. — Нет, — ответил он. — Но вы должны быть осторожнее. Очень осторожнее. Если поползут слухи… если родители других студентов начнут требовать вашего исключения, я не смогу вас защитить. Попечительский совет имеет свои правила, свои законы, и даже я не всегда могу их обойти. — Я не смогу остаться, — закончил Римус, и это было не вопрос, а утверждение. Горькое, тяжёлое, окончательное. Дамблдор вздохнул, и этот вздох был полон сожалений, которые не могли изменить реальность. — Возможно, — сказал он. — Но я сделаю всё, что в моих силах. Я не хочу терять таких студентов, как вы. Хогвартс был бы беднее без вас, мистер Люпин. Но и вы должны помочь мне. Не давайте им повода. Не давайте им доказательств. Римус кивнул, хотя внутри всё кричало, что это бесполезно. Что доказательство уже есть — он сам. Его существование. Его тайна. — И ещё, — Дамблдор подался вперёд, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Расскажите своим друзьям. Пусть они знают, что теперь за ними могут следить. Что их тоже могут использовать против вас. — Они знают, — ответил Римус, и в его груди впервые за этот разговор шевельнулось что-то тёплое. — Они всё знают. Они были со мной с самого начала. Дамблдор кивнул, и на его губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка, первая за весь их разговор. — Тогда пусть будут особенно осторожны, — сказал он. — Я не хочу терять никого из вас. Римус вышел из кабинета потерянным. Ноги не слушались, голова кружилась, и он ухватился за перила винтовой лестницы, чтобы не упасть. Каменные ступени мелькали перед глазами, и он считал их, как когда-то в детстве считал дни до полнолуния, чтобы отогнать страх. Пять, десять, пятнадцать. Запах старой пыли и магии заполнял лёгкие, и казалось, что каждый вдох даётся с трудом, как будто воздух стал гуще обычного. Он прошёл мимо горгульи, механически назвав пароль («Лимонные дольки» — голосом, который звучал так, будто принадлежал кому-то другому), и замер в коридоре, прислонившись к холодной каменной стене. Лоб коснулся шершавого камня, и этот холод показался почти приятным — он возвращал к реальности, не давал упасть в ту чёрную пустоту, которая разверзлась где-то внутри. Всё рушилось. Снейп узнал, и теперь его исключат. Он вернётся домой — в тишину, в одиночество, в страх. Туда, откуда два года назад сбежал с таким облегчением, что казалось — впереди только радость и свобода. Домой, где родители будут смотреть на него с жалостью и виной. Где не будет друзей. Где не будет Хогвартса. — Римус! — раздался голос, резкий и встревоженный, и этот звук разбил тишину, как камень разбивает стекло. Он поднял голову. Сириус стоял в конце коридора, запыхавшийся, с растрёпанными волосами, которые, казалось, торчали во все стороны сильнее обычного. Должно быть, он бежал всю дорогу, как только понял, что что-то не так. Не дожидаясь, пока Макгонагалл вернётся, не думая о том, что его могут заметить — просто рванул вперёд, спасая того, кто был ему дорог. — Что случилось? — спросил Сириус, подходя ближе быстрыми, почти бегущими шагами. Его серые глаза осмотрели Римуса с головы до ног, будто искали раны. — Ты бледный как полотно. Даже бледнее обычного. — Он узнал, — сказал Римус, и голос его дрогнул. Слова выходили с трудом, как будто их выталкивали из него силой. — Снейп. Он узнал про меня. И рассказал родителям какого-то студента. Каким-то образом они теперь требуют… требуют моего исключения. Сириус замер. Его лицо, обычно такое подвижное, полное насмешливых улыбок и хитрого прищура, стало неподвижным, как маска. Но в глазах разгорался холодный огонь — тот самый, который Римус научился распознавать и который всегда означал, что Сириус готов на всё. Даже на то, что невозможно. — Не исключат, — сказал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Я не позволю. — Ты не можешь это решать, — возразил Римус, и в его голосе была та усталость, которая накопилась за долгие годы одиночества и страха. Ему хотелось закрыть глаза и провалиться в сон, где нет ни Снейпа, ни угроз, ни этого ледяного холода в груди. — Могу, — ответил Сириус, и он шагнул ещё ближе, сократив расстояние между ними до нескольких дюймов. — Мы найдём способ. Докажем, что это ложь. Или придумаем что-то ещё. У нас есть карта, мантия, анимагия — у нас есть всё, чтобы защитить тебя. — Сириус, — начал Римус, но Сириус не дал ему закончить. — Римус, — произнёс он, и его голос вдруг стал тихим, почти шёпотом. В этом шёпоте не было слабости, наоборот — в нём слышалась такая сила, что, казалось, он мог сдвинуть стены. — Я не дам тебя выгнать. Слышишь? Не дам. Мы — стая. А стая не бросает своих. Он шагнул ближе, положил руку на плечо Римуса. Пальцы его дрожали — то ли от холода, царящего в коридорах, то ли от напряжения, которое было видно в каждом его жесте. И это прикосновение, тёплое и живое, заставило Римуса выдохнуть, в первый раз за весь день. Выдохнуть и почувствовать, что он не один. — Я не знаю, выйдет ли у нас, — сказал Римус. — Но спасибо. За то, что ты рядом. — Я всегда рядом, — ответил Сириус. Он убрал руку и чуть отступил, но расстояние между ними осталось маленьким, почти незаметным. — Пойдём. Расскажем остальным. Вместе мы сильнее. Они пошли в гостиную, и Римус чувствовал, как спина Сириуса — прямая, твёрдая, надёжная — прикрывает его от всего мира. От Снейпа, от злых языков, от угрозы исключения. И это было единственное, что придавало сил в этом бесконечном, холодном февральском вечере, когда всё, казалось, шло не так, как надо. В гостиной их ждали Джеймс и Питер. Джеймс метался по комнате, как зверь в клетке, его волосы торчали ещё сильнее обычного, а очки съехали набок. Питер сидел в кресле, вжав голову в плечи и не отрывая взгляда от двери. Увидев входящих, они оба вскочили. — Ну? — почти выкрикнул Джеймс. — Что сказал Дамблдор? Римус рассказал всё. Про письмо родителей, про угрозу исключения, про то, что Снейп узнал его тайну и, скорее всего, именно он донёс информацию. Голос его был ровным, почти безжизненным, только иногда срывался на хрип. Он смотрел на свои руки, сжатые на коленях, и не поднимал глаз. Джеймс рвал и метал. Он ругался, обещая Снейпу такую месть, что тот пожалеет, что родился на свет. Питер плакал — тихо, стыдливо, вытирая слёзы рукавом мантии. Сириус молчал. Он стоял у камина, засунув руки в карманы, и смотрел на огонь. Его лицо ничего не выражало, но Римус знал, что это молчание обманчиво. Внутри Сириуса сейчас кипела буря, и он старался взять её под контроль, чтобы не наломать дров. — Мы что-нибудь придумаем, — наконец сказал он, и Римус услышал в его голосе ту самую сталь, которая всегда появлялась, когда Сириус принимал решение. — У нас есть время. — Сколько? — спросил Питер, и голос его дрожал. — Неделя, — ответил Римус. — Дамблдор сказал, что пришлёт ответ через неделю. — Тогда у нас есть неделя, — твёрдо сказал Сириус. — Чтобы доказать, что Снейп лжёт. — А если он не лжёт? — тихо спросил Питер, и этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неотвратимый, как палач. Все замолчали. Потому что ответ знали все. Если Снейп не лжёт, если правда выплывет наружу — а это была правда, и они не могли этого отрицать, — Римуса исключат. И они ничего не смогут сделать. Ни карта, ни мантия, ни даже Дамблдор не помогут. — Он лжёт, — сказал Сириус, и в его голосе зазвучала такая уверенность, что Римус почти поверил. — И мы докажем. Он говорил громко, чётко, с вызовом, глядя каждому в глаза. Но Римус видел его руки — руки, которые сжимались в кулаки за спиной, руки, которые, несмотря на всю браваду, дрожали. Неделя сжалась в один день. Она ползла медленно, как улитка, и мчалась вскачь, как метла на турнире по квиддичу. Каждое утро Римус просыпался с мыслью, что это может быть его последнее утро в Хогвартсе. Каждый завтрак в Большом зале казался прощальным — он смотрел на зачарованный потолок, на парящие свечи, на привычную суету и пытался запомнить каждую деталь, боясь, что больше никогда этого не увидит. Каждый урок — последним, каждое заклинание — прощальным. — Держись, — шептал Сириус, когда они сидели на Зельях, и Снейп смотрел на них с торжеством победителя. В его чёрных глазах плясали злые огоньки, и Римусу казалось, что он почти ощущает вкус победы на своём языке. — Мы что-нибудь придумаем. Но ничего не придумывалось. Джеймс предлагал подкупить Снейпа, отвлечь его, украсть его записи, но всё это были лишь слова, за которыми не стояло реального плана. Питер молился всем известным ему богам, а их было немного, потому что семья Петтигрю верила только в удачу и шоколадные лягушки. Сириус сидел над картой в библиотеке, ища проходы, которые могли бы им помочь, но карта ничего не показывала. Она была всего лишь картой, а не волшебной палочкой. В пятницу вечером, когда все уже потеряли надежду, в гостиную Гриффиндора вошла профессор Макгонагалл. Её зелёная мантия шуршала при каждом шаге, а лицо, как всегда, не выражало никаких эмоций. В руках она держала конверт с красной печатью — толстый, внушительный, который, казалось, весил больше, чем казалось на первый взгляд. — Мистер Люпин, — сказала она, и её голос прозвучал в тишине гостиной, как приговор. — Директор просил передать вам это. Римус взял конверт. Руки дрожали так сильно, что он не мог его открыть. Бумага шуршала, не поддаваясь, и Джеймс, не выдержав, подскочил к нему. — Читай! — почти выкрикнул он. — Не тяни! Римус разорвал конверт. Внутри лежал лист пергамента, исписанный знакомым до боли почерком. Он пробежал глазами по строкам — один раз, второй, третий — не веря тому, что видит. — Что там? — не выдержал Питер, и в его голосе слышался страх. — Что сказал Дамблдор? — Я остаюсь, — прошептал Римус, и его собственный голос прозвучал чужим, будто принадлежал не ему. — Дамблдор убедил Попечительский совет, что обвинения ложны. Что я не представляю угрозы. Что все эти разговоры — лишь слухи, распускаемые из зависти и злобы. Тишина взорвалась. В гостиной стало шумно — кто-то обнимал Римуса, кто-то хлопал его по спине, кто-то кричал «ура!» так громко, что портреты на стенах начали возмущаться и требовать тишины. — Ура! — заорал Джеймс, и все обернулись. Даже профессор Макгонагалл, которая всё ещё стояла у двери, позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Сириус, который всё это время стоял как каменный, вдруг выдохнул — так, будто скинул с плеч непомерный груз. Он подошёл к Римусу и обнял его. Крепко, по-настоящему, как обнимают самых близких людей в самые важные моменты жизни. — Я же говорил, — тихо сказал он, уткнувшись Римусу в плечо. — Стая не бросает своих. — Но это сделал не ты, — возразил Римус, хотя сам сжимал его так же крепко, боясь отпустить. — Это Дамблдор. — И мы с ним разберёмся, — улыбнулся Сириус, отстраняясь. В его глазах плясали знакомые озорные искры, и Римусу показалось, что он снова стал самим собой — не тем напряжённым, сосредоточенным стратегом, каким был всю эту неделю, а прежним Сириусом, который умел находить свет даже в самой тёмной тьме. — Отблагодарим, когда придумаем что-нибудь очень гениальное. Они стояли посреди гостиной, обнявшись, и Римус чувствовал, как сердце снова бьётся ровно. Опасность миновала. По крайней мере, сегодня. А завтра будет новый день. Новые уроки, новые приключения, новые угрозы. Снейп не сдастся — он это знал. Клиппер продолжит сверлить его взглядом, полным скрытой ненависти. Родители того студента, может быть, напишут ещё одно письмо. Но это будет завтра. А сегодня — сегодня они были вместе. Они выиграли этот бой. Римус стоял посреди гостиной Гриффиндора, и руки его всё ещё дрожали. Письмо Дамблдора, смятое в пальцах, грело ладонь — просто бумага, но какая тяжёлая. Он смотрел на друзей, на их лица — Джеймс сиял, как начищенный котёл, Питер вытирал слёзы рукавом, а Сириус всё ещё стоял рядом, не отпуская его плеча. В гостиной было шумно. Кто-то из старшекурсников крикнул: «Поздравляю, Люпин!», хотя никто не знал, с чем именно поздравляют. Студенты оборачивались, улыбались, кивали — им было всё равно, в чём дело, главное, что можно порадоваться за своих. Гриффиндорцы умели поддерживать друг друга, даже не зная причины. — Идём, — сказал Сириус, кивая в сторону лестницы, ведущей в спальню. — Надо побыть одним. Они поднялись наверх, и дверь за ними закрылась, отсекая шум гостиной. В спальне было тихо и темно — только луна светила в окно, разливая по полу серебристый свет. Римус подошёл к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. Замок внизу спал, укрытый снегом, и только редкие огни в окнах напоминали, что жизнь продолжается. — Я думал, это конец, — тихо сказал он, не поворачиваясь. — Всю неделю я просыпался и думал: «Может, сегодня последний день?» Считал завтраки, уроки, вечера. Как заключённый, который знает дату казни. Сириус подошёл и встал рядом. Римус чувствовал его тепло, слышал его дыхание. В темноте их отражения в окне сливались в одно — два бледных пятна, два силуэта, разделённых всего несколькими дюймами. — Но не конец, — сказал Сириус. — Не сегодня. — Не сегодня, — согласился Римус. Он повернул голову и посмотрел на друга. В лунном свете лицо Сириуса казалось высеченным из мрамора — красивым, холодным, но не безжизненным. В уголках его губ пряталась та самая усмешка, которая всегда означала, что он готов к бою. — Но завтра? Послезавтра? Снейп не остановится. Клиппер тоже. Они будут искать новые способы. — Пусть ищут, — пожал плечами Сириус. — Мы будем искать быстрее. У нас есть карта, мантия, книга по анимагии. У нас есть Дамблдор. У нас есть мы. Он отступил на шаг и сел на свою кровать, закинув ногу на ногу. — Ты слишком много думаешь о том, что может случиться, Люпин. Это твоя проблема. Ты видишь все варианты развития событий, включая самые плохие. — А ты? — спросил Римус. — А я вижу только один, — ответил Сириус. — Тот, в котором мы побеждаем. Римус улыбнулся — устало, но искренне. В этой улыбке было всё: и благодарность, и усталость, и та особая нежность, которая рождается только между теми, кто прошёл через огонь вместе. — Ты неисправим, — сказал он. — Знаю, — усмехнулся Сириус. — И ты меня за это любишь. Римус не ответил. Он просто подошёл и сел рядом, на край кровати, так близко, что их плечи почти касались. В спальне было тихо — слышалось только дыхание Джеймса и Питера, которые уже спали, утомлённые переживаниями дня. — Сириус, — сказал Римус, глядя в пол. — М? — Спасибо. За эту неделю. За то, что не спал ночами, за то, что искал выход, за то, что верил, когда я уже перестал. — Не за что, — ответил Сириус, и его голос был мягче, чем обычно. — Это моя работа. Друга. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и важное, как клятва. Римус кивнул, и они замолчали. Молчали долго, глядя на лунный свет, который медленно полз по полу, добираясь до их ног. — Римус, — снова позвал Сириус. — М? — Ты боишься полнолуния? Вопрос застал врасплох. Римус замер, потом медленно выдохнул. — Боюсь, — признался он. — Каждый раз боюсь. Что будет больно. Что я не выдержу. Что на этот раз что-то пойдёт не так, и я… — Не договаривай, — перебил Сириус. — Ничего не пойдёт не так. Мы будем там. За дверью. Ждать. И когда-нибудь — войдём. Ты больше никогда не будешь один в эту ночь. — Ты не можешь этого обещать, — возразил Римус. — Могу, — твёрдо сказал Сириус. — И обещаю. В его голосе была такая сила, что Римус почувствовал, как внутри тает лёд, сковавший сердце. Он не знал, сдержит ли Сириус это обещание — анимагия была делом долгим и опасным, и никто не мог предсказать, чем она закончится. Но сейчас, в эту минуту, ему хотелось верить. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Сириус. — Ложись спать. Завтра новый день. — А послезавтра? — Послезавтра будет ещё один. И ещё. И так до бесконечности. Римус усмехнулся. — Ты оптимист. — Нет, — Сириус покачал головой. — Просто упрямый. Они разошлись по кроватям, и Римус долго лежал без сна, глядя в потолок. За окнами шумел ветер, где-то в замке ухала сова, и в этом шуме ему чудились голоса — Снейпа, Клиппера, родителей того студента, которые требовали его исключения. Но он не боялся. Не сейчас. Потому что знал — завтра будет новый день. И он встретит его не один. В субботу утром Римус проснулся от того, что в него прилетела подушка. — Подъём, соня! — заорал Джеймс, стоя посреди спальни в пижаме и с растрёпанными волосами. — Сегодня первый день новой жизни! Вставай, завтрак стынет, а я голоден как волк! — Ты всегда голоден как волк, — проворчал Сириус, натягивая одеяло на голову. — И это прекрасно! Римус сел на кровати, потёр глаза и посмотрел на друзей. Джеймс уже одевался, напевая какую-то дурацкую песню. Питер, как всегда, искал свои носки. Сириус всё ещё лежал, но Римус видел, что он не спит — его плечи чуть заметно подрагивали от сдерживаемого смеха. Обычное утро. Обычная суета. Обычная жизнь. В Большом зале пахло беконом и свежими булочками. Солнце заглядывало в окна, заливая зал золотым светом, и даже зачарованный потолок, изображавший ясное голубое небо, казался ярче обычного. Мародёры сидели за своим столом, и Римус чувствовал, как тепло разливается по телу — не только от горячего чая, но и от того, что они снова вместе. — Смотрите, — шепнул Питер, кивая в сторону слизеринского стола. Снейп сидел на своём обычном месте, но вид у него был не такой, как всегда. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени, и он не ел — просто смотрел в одну точку перед собой, сжимая в руках пустую кружку. Его плечи были напряжены, а лицо казалось высеченным из камня. Он проиграл. Он знал это, и это знание жгло его изнутри, превращая ненависть в ещё более ядовитое пламя. — Не смотри на него, — сказал Джеймс, перехватив взгляд Питера. — Не стоит портить аппетит. — Я не порчу, — ответил Питер. — Просто… жалко его, что ли. — Жалеть Снейпа? — Джеймс поперхнулся тыквенным соком. — Петтигрю, ты сегодня не в себе. — Может быть, — согласился Питер и замолчал. Римус смотрел на Снейпа и тоже, странное дело, чувствовал что-то вроде сочувствия. Ненависть — тяжёлое чувство. Носить её в себе годами, позволять ей управлять твоими поступками, твоими мыслями, твоей жизнью — это, наверное, очень больно. Но он не мог простить Снейпа. Не сегодня. Может быть, никогда. После завтрака они вышли на улицу. Снег таял, и с крыш свисали длинные сосульки, сверкающие на солнце, как драгоценности. В воздухе пахло весной — той особенной, сырой весной, которая обещает скорое тепло и новые надежды. — Знаете, — сказал Джеймс, вдыхая полной грудью, — а я рад, что всё осталось как прежде. Не представляю, каково было бы учиться без вас троих. — Ты бы нашёл новых друзей, — пожал плечами Сириус. — Не нашёл бы, — твёрдо ответил Джеймс. — Вы — лучшие. А остальные просто хорошие. Питер покраснел от удовольствия. Римус улыбнулся. Сириус закатил глаза, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Они шли по дорожке к озеру, оставляя в снегу цепочки следов. Солнце поднималось всё выше, и тени становились короче. Где-то вдалеке Хагрид кормил своих животных, и его густой бас разносился над полями. — Римус, — позвал Сириус, когда они отошли чуть вперёд, оставив Джеймса и Питера спорить о том, чья очередь завтра лепить снеговика. — М? — Римус повернулся к нему. — Ты теперь будешь осторожнее? Понимаешь, что нельзя рисковать по-пустому? Что мы все в опасности, если ты сделаешь что-то не так? — Буду, — ответил Римус. — Я всегда был осторожным. Это вы рискуете. — Мы рискуем ради тебя, — поправил Сириус. — И это не изменится. Но теперь нам нужно быть умнее. Хитрее. Снейп не дремлет. — Я знаю. — И мы не дремлем, — добавил Сириус. — И не сдадимся. Они остановились у самой кромки озера. Лёд уже не был таким прочным, как в январе, и в прозрачной воде виднелись пузырьки воздуха, замёрзшие в толще. — Как ты думаешь, — спросил Римус, глядя на ледяную гладь, — мы справимся? С анимагией, с картой, со Снейпом, с Клиппером? Со всем? Сириус помолчал. Он смотрел на озеро, на лес, на замок вдалеке — на всё, что было им дорого. — Справимся, — наконец сказал он. — Потому что мы — Мародёры. А Мародёры не сдаются. Римус кивнул. Ему хотелось верить. И он верил. В гостиной Гриффиндора в тот вечер было особенно уютно. Камин горел, отбрасывая пляшущие тени, и домовые эльфы оставили на столике поднос с пирожными — «для поднятия настроения», как гласила записка, приложенная к подносу. Римус сидел в кресле, укутанный в плед, и читал книгу — ту самую, по анимагии, которую они изучали уже несколько месяцев. — Ты опять за своё, — вздохнул Джеймс, падая на диван. — Отдохни хоть денёк. — Я отдыхаю, — ответил Римус, не отрываясь от страниц. — Чтение — это отдых. — Для тебя — да. Для нормальных людей — нет. — А ты нормальный? — усмехнулся Сириус, развалившись в соседнем кресле. — Конечно. Самый нормальный из всех. — Это многое объясняет. Они спорили, шутили, смеялись. Питер уснул на диване, укрывшись мантией. В гостиной было тепло и тихо, и даже портреты на стенах, казалось, улыбались, глядя на эту компанию. Римус смотрел на друзей и думал о том, как много они для него значат. Не только потому, что защищали его от Снейпа или помогали с анимагией. А потому, что они были рядом. Всегда. В самые трудные моменты и в самые обычные дни. — Римус, — позвал Сириус, когда Джеймс и Питер уже спали. — М? — Ты знаешь, что я тебя не брошу? Даже если всё будет плохо. Даже если Снейп узнает ещё что-то. Даже если… — Знаю, — перебил Римус. — И я тебя не брошу. Сириус кивнул и закрыл глаза. За окнами таял снег. Где-то в замке профессор Клиппер сидел в своём кабинете и перебирал старые фотографии. А Снейп, наверное, лежал без сна, глядя в потолок, и строил планы мести. Но здесь, в башне Гриффиндора, было спокойно. Четверо мальчишек спали, их дыхание смешивалось с треском камина и шумом ветра за окнами. Они были вместе. Они выиграли этот бой. И были готовы к следующему. Весна наступала. И с ней приходила новая надежда.