После шторма [post-storm]

для лучшего погружения в атмосферу главы: «Greetings from California» — The Neighbourhood; «Go slowly» — Radiohead.       Продолговатое зеркало, наспех размещённое поверх фанерных ящиков, отражало косые лучи солнца, неторопливо ползущие по полу. Билли в заигрывающей манере подмигнул своему отражению: оценивающий взгляд скользнул по выглаженной бордовой рубашке, ловкие пальцы потянулись к воротнику, расправляя его. Блондинистые  кудри небрежно обрамляли лицо и линию шеи, улыбка — сверкающая, почти белоснежная — отдавала чем-то хищным. Вертеться в самолюбовании — излюбленная часть дня, когда Харгроув позволял каждому движению быть медленным, а мыслям — тихими.        Матрас глухо скрипнул, когда Билли присел на кровать, закуривая. В этот раз его утренний ритуал был другим: мозг не замолкал до конца, оставляя на подкорке сознания что-то навязчивое и неотступное. С Макс он уже поговорил: эта рыжая засранка — настоящий партизан! — неохотно рассказала о проделках обидчиков. Выдавать имена отказалась: мало ли он их поколотит. «Малолеток я не пизжу, — буркнул тогда Харгроув. — Но им об этом знать необязательно». “Профилактический” разговор непременно будет организован. А вот что делать с Бриджит…        Билли провёл ладонью по плотной ткани джинс, смахнув с неё несуществующую пыль. Взгляд зацепился за помятый журнал «Playboy», лежащий на тумбочке. По отношению к девушкам у Харгроува были две беспроигрышные стратегии: с хорошенькими он флиртовал, дурнушек игнорировал. Бриджит не подходила под описание доступной простушки, а назвать её страшной не поворачивался язык. Интересно, с каких пор он вообще начал о ней размышлять?        Лязг столовых приборов смешивался с тихими смешками и побрякиванием стеклянных стаканов — в школьной столовой всегда было шумно и многолюдно. Харгроув, чуть сгорбившись, расположился за столом, равнодушно потягивая колу. Какая-то девица, сидевшая неподалёку в компании подруг, без стеснения пялилась на него, как бы ненароком облизывая пухлые, розовато-мерцающие от блеска губы. Билли цокнул языком, изобразил нахальную ухмылку, позволив куколке думать, что та “помечена” его вниманием.        — Здорово, чувак — стук подноса прорезал несмолкаемый гул, прервав кокетливые переглядки.  — Чё, как?        Скотт плюхнулся напротив Харгроува, всем весом тела развалившись на шатающемся стуле. Билли проигнорировал приветствие: скучающе обвёл глазами его выцветшую косуху, взгляд медленно пополз вверх, вздернулся к заострённому подбородку: на лице застыло выражение немого отвращения.        — Дерьмо, Итан. Абсолютное, не меняющееся дерьмо, — наконец ответил Харгроув, манерно потягивая слова.       Скотт понимающе пожал плечами, принявшись уплетать сэндвич.        — Понимаю, чувак. Тухло всё как-то. Пацаны вот предложили, это… ну, собраться вечером в гараже у Клайда, — вновь заговорил Скотт, делая недолгие паузы, чтобы прожевать. — Приезжай, а?        Пальцы Билли барабанили по столешнице, отбивая тихий, нетерпеливый ритм. Клайд ему не нравился: он был — что казалось невозможным — ещё тупее и мягкотелее Скотта, зато с почти всегда пустовавшим домом. И холодным пивом в холодильнике, конечно.        — Посмотрим, — коротко заключил Харгроув.        Его “посмотрим” всегда означало «да».        — А на руке у тебя чё? — Итан указал на лиловый синяк, выглядывающий из-под рукава рубашки. — Сцепился с кем-то что ль?        На невозмутимом лице Билли не дрогнул ни один мускул. Одна лишь багровая отметина запылала ноющей болью, возвращая Харгроува к событиям минувшей ночи: грубая хватка Нила въедалась под кожу, оставляя нечто более осязаемое, чем просто память об ударах.        — С кем я пизжусь — не твоего ума дело, Скотт.        — Чувак, да я и не…        — Вот и не надо.        Итан сконфужено замолчал, уткнувшись в свой сэндвич. Харгроуву становилось душно: суматоха вокруг казалась чужой, давящей, а само его присутствие здесь — насмешливо выбивающимся. Ножки стула противно скрипнули о потёртый пол, когда Билли поднялся на ноги, зашагав к выходу.        — Передай Клайду, чтобы принёс побольше пива. Нормального, а не кислую хуйню, которой вы давитесь, — бросил он через плечо, не попрощавшись.        Последний урок Харгроув планировал пропустить. Хотелось зависнуть у телека, насладившись недолгой тишиной: в их доме она считалась роскошью. Нил уехал на ночную смену, Сьюзан — за покупками, а Макс, ускользнувшая ещё после третьего урока, наверняка весь день будет шататься по городу в компании Синклера.        Посреди центрального холла, недалеко от главного входа, красовался стенд с размещёнными по краям афишами внеучебных мероприятий. Бóльшую часть по традиции занимал выпуск «Hawkins’s daily news» — школьной газеты, издаваемая местным писательским сообществом. Харгроув никогда её не читал, — это занятие в целом вызывало в нём непреодолимую скуку — но краем глаза часто замечал свои фотографии, крупным планом напечатанные на первой полосе: старшая школа гордилась своими спортсменами. В этот раз, правда, там висело что-то другое. Интерес взял верх, и Харгроув подошёл ближе, бегло изучая текст.        Статья была объёмная — что-то про волонтёрство и активную социальную жизнь. Внимание Билли, однако, было приковано к изображению ниже: на нём — до боли знакомый калифорнийский пляж (Харгроув готов поклясться: Сан-Диего), на переднем плане стояла Бриджит. Прищурившись из-за прямых лучей солнца, она, широко улыбаясь, сжимала в руках полиэтиленовый пакет. Её блондинистые волосы слегка кудрявились, на бледных по обыкновению щеках осел розоватый румянец. «Человеческая жизнь слишком коротка, чтобы помочь всей планете сразу: но её достаточно, чтобы начать, — прочитал он подпись». 1983 год, июль, проведённый уже в Хоукинсе. В новостях проскальзывали сообщения о загрязнении калифорнийских пляжей, но Харгроуву было не до того: он щёлкал каналы дальше, пытаясь забыться. Слышать о родном городе было невыносимо.        А тут она, собирающая пустые бутылки и зазубренные осколки. В её Калифорнии берег был усыпан ракушками и цветным янтарём — не битым стеклом: и это не абстракция, а то, за что Бриджит Бэлл упорно взялась. Своими хрупкими, нежными руками.        — Увлёкся чтением?        Нэнси недоверчиво наблюдала за Билли, пытаясь понять, какой мотив кроется в его спокойной заинтересованности. Рефлексы, отточенные годами, впервые подвели: он и не заметил маячившую сзади Уиллер.        — Не выдумывай, принцесса, — с напускным равнодушием пожал плечами Харгроув. — Я не страдалец-Харрингтон, вздыхающий над твоей фамилией внизу очередной литературной писанины.        — Это не моя колонка.        Билли медленно кивнул, чуть наклонив голову в сторону стэнда. В авторах действительно была указана не она. «Бриджит Бэлл, — чуть слышно произнёс Харгроув, в неторопливой манере растягивая буквы».         Нэнси подтянула к себе тонкую стопку учебнику, опасливо косясь на Билли. Тот глухо усмехнулся, сам не понимая чему.        — Чудно, — по его лицу поползла скользкая, нервная улыбка.        Внутри что-то щёлкнуло. Харгроув не мог развидеть её безмятежный силуэт, сверкающие голубые глаза и развевающиеся волосы. Она выглядела чисто, наивно, не тронуто гнилью их проклятого мира — но Билли знал о кровоточащих ранах, скрывающихся за фасадом. Внутри вскипал гнев за то, что она — единственный отголосок его жизни «до» промозглого Хоукинса. За то, что эта девчонка — ходячее напоминание о том, каким мудаком он был. И за то, что она, вопреки всему, не сломалось: и в этом была всяко сильнее него самого.                          

***

      Алкоголь приятно одурманивал, расслабляя извечно сжатые мышцы. Голова гудела, но не из-за мыслей: они ненадолго затихли, потерялись в сигаретном дыме и запахе спирта. Билли вёл «Камаро» вдоль пустых трасс, едва освещённых редкими фонарями. Апрельские ночи в Хоукинсе холодные, зато всегда ясные: далёкий небосвод озаряла россыпь мерцающих звёзд.        Нечётким, слегка расфокусированным зрением Харгроув выцепил в темноте знакомый силуэт, неторопливо плывущий по узкой тротуарной дорожке. Он дал по тормозам, — осторожно, чтобы не напугать — снизил скорость, подъехав ближе.       — Кого я вижу, — боковое стекло поползло вниз. — Одинокая калифорнийская душа, бродящая в сумраке ночи, — насмешливо отозвался Билли.        Под “калифорнийской душой” он имел в виду Бриджит. Больше в этом городе так назвать некого. Она продолжала идти, первое время пытаясь игнорировать само существование Харгроува.        — Что, у тебя запоздалый променад?        В его тоне не было привычной издёвки: только неуклюжая развязность языка, свойственная каждому выпившему. Он старался говорить ровно и, насколько это возможно, складно.        — Похищать девушек — не совсем моё амплуа, принцесса. Можешь не беспокоиться, — добавил Билли.        Бриджит саркастично кивнула головой, оглядев парня сверху-вниз, всё таки удостоив его вниманием:        — А я смотрю, у тебя каждая вторая здесь «принцесса», — двусмысленно продолжила она, подавляя желание развить ядовитый намёк. — Тяжело различать наверное, особенно на пьяную голову.        Харгроув и бровью не повёл на её язвительные реплики — в них и вызова не было: только тихая, расчётливая самооборона, за который по обыкновению кроется страх.        — Ладно, уяснил, — он поднял руки в капитулирующем жесте, на мгновение забыв, что ведёт машину. — Хочешь, будешь… «звездой»? — Билли покосился на сияющий небосвод. — Или «морской звёздочкой»: что душе угодно.       Бэлл нахмурилась, как будто почувствовала в его нетрезвых шутках замалчиваемую угрозу.        — Ты пьян.        — Да ну.        Харгроув остановил «Камаро» и, откинувшись на спинку сидения, звонко рассмеялся; не так, как это делают в порыве счастья, — а почти отчаянно: пытаясь заглушить что-то горькое, саднящее внутри. Когда последний хриплый вздох сорвался с его губ, глаза мученически приоткрылись. В них больше не отражалась хмельная искра: только бездна, пугающая своей глухостью и несоразмерностью. Казалось, из всей его позы выветрилась пьяная небрежность, и вернулась та самая напряжённость, которую он отчаянно топил алкоголем. Бриджит застыла, подметив перемену в его облике.        — Давай подвезу, — голос Харгроува звучал совсем устало.        — Ты пьян.        — Опять за своё…        Билли потянулся к ручке и распахнул дверцу «Камаро» с внутренней стороны. Сгрёб с переднего сидения кожанку,  швырнув ту на задний ряд.        — Послушай. Эта тачка полностью мне подчиняется, я не настолько… — он запнулся, подбирая слова. — Я не в говно нажрался, если намекаешь на это. Здесь темно, чёрт возьми, — голос Билли опустился до осторожного шёпота. — И холодно.        Бриджит только сейчас поняла, что замерзает. Скрещённые на груди руки выдавали редкую дрожь, проходящую по телу. Она явно не намеревалась возвращаться так поздно: джинсовая юбка и тонкая блузка — слишком неподходящая одежда для их холодного климата.        Бэлл переминалась с ноги на ногу, игнорируя взгляд Билли. Он видел, что она сомневается: неудивительно, впрочем. Он бы и сам себе не доверял, особенно в контексте их общего прошлого. Харгроув неторопливо ждал, пока Бриджит решится, про себя рассуждая, каким образом она вообще оказалась на улице в такое время. Неподалёку, помнится, стоял дом Уиллеров: неужели отсюда? Тогда почему не проводили? Сама-то она вряд ли расскажет.        Харгроув отвлёкся от размышлений, когда Бриджит соскользнула с бордюра, потянувшись к дверце: не той, которую он приоткрыл возле себя — к задней. Бэлл устроилась внутри: неловко, как будто пытаясь слиться с пространством. Тонкие пальцы нервно теребили подол юбки, длинные волосы волнами ложились на сосредоточенное лицо. Билли заметил всё, но промочал — лишь пожал плечами, мол: «Делай, как хочешь». Мотор взревел, и Харгроув вдавил педаль газа, чувствуя, как ночной воздух врывается в салон через щель приоткрытого стекла.        — Я закрою, а то дует. Холодно, — буркнул он.        Билли Харгроув никогда не жаловался на сквозняк. Да и сейчас ему вовсе не было холодно. Но прикрыть форточку всё-таки пришлось: … она могла замёрзнуть.