После шторма [post-storm]

для лучшего погружения в атмосферу главы: «All I Need» — Clams Casino; «CHIHIRO» — Billie Eilish.       Пульс бежал, ревел под кожей, заглушая тиканье настенных часов. Звон в ушах нарастал под стать рваному биению сердца, стеснённому в груди. Билли пытался зацепиться за что-то; уставиться на любую мелочь, проглядывающую через спёртый мрак комнаты.        Дверь.        Потолок.       Часы.       Минутная стрелка.        Потрескавшийся циферблат расплывался под пристальным взором мутнеющих глаз, превращаясь в пятнистую кашицу. Сознание мутное, почти враждебное, с одной-единственной связной мыслью:       «Дыши же, блять!»        Прошла ещё минута.        Харгроув сидел на полу, привалившись спиной к леденящей стене. Каждый вздох давался с трудом, походя на жалкий, вымученный хрип. Он замер, обхватив колени руками и вжавшись в угол; позвоночник неестественно выгнулся, а шея затекла от безуспешных попыток втянуть макушку в дрожащие плечи. Разбитый нос напоминал о себе нещадным жжением: кровь капала на шероховатый линолеум, стекала по обветренным губам, оставляя после себя знакомый металлический привкус.        Нил всегда бил точечно, с прагматичной стратегией «натуральности»: один удар, резкий и чёткий, как результат юношеской драки. Билли и так махал кулаками направо-налево; выходит, он —жалкий агрессор, получивший по заслугам. А Нил — образцовый отец, живущий с неконтролируемым монстром. Идеально, чтобы никто не задавал вопросов.        «Сука!»       Болезненное шипение вылетело, как ядовитый плевок, когда правая ладонь Харгроува отчаянно вцепилась в волосы: белеющие костяшки накрыли спутанные кудри, пытаясь заземлить его через это острое, ломаное чувство. Воображение вновь рисовало сцену: Билли, заходящий в дом, сверлящий взгляд отца, потом — заносящийся вперёд кулак и следующая за ним реплика о «непристойном распитии», будто бы сам Нил Харгроув не коротал вечера в компании чешского нефильтрованного.        К горлу подступил ком, губы предательски задрожали; Билли зажмурил глаза, прогоняя непрошеную влагу. Он не переносил уязвимость: ненавидел, когда его тело — мощное, с идеальной выправкой — пропускает панический тремор при виде отца. В детстве он хотя бы пытался сопротивляться, всякий раз заслоняя собой маму. Потом она исчезла. Защищать стало некого, а ради себя он не старался.        «Паршивый из тебя защитничек, Билли Харгроув. Раз даже собственная мать сбежала»        Холодный отблеск фар разлился по сумрачным стенам комнаты, скользя по потолку: снаружи пронеслась машина. Харгроув резво тряхнул головой, пытаясь отогнать противные мысли. Спать не хотелось, но оставаться с собой было невыносимо: Билли обвёл глазами комод, незастеленную кровать и приоткрытый ящик; остановил взгляд на книге, валяющейся у пепельницы. «Успел-таки бросить здесь эту дрянь, — горько усмехнулся Хагроув, про себя порадовавшись, что диковинка Бриджит не оказалась забытой где-нибудь в гостиной». Сталкиваться с Нилом сейчас — самоубийство.        Нетвёрдой, почки шаткой походкой он пересёк комнату, рухнув на скрипучий матрас. Рука нащупала переключатель, и уже через мгновение медный торшер загорелся тусклым, тёплым светом. Харгроув поморщился, моргнул пару раз, привыкая; пальцы обхватили твёрдую обложку, когда он притянул к себе книгу.       — Бред, — шептал он, бегло пролистывая страницы.                                                                            Билли и сам не заметил, как начал вчитываться; и чем больше строк видел, тем отчётливей вспоминал: вечер. Их небольшой дом в Калифорнии. Кудрявый юнец, завёрнутый в одеяло по самую макушку: торчала лишь голова и маленькие ручонки, раскрывающие книгу на развороте с иллюстрациями. Мама, сидящая у изголовья детской кроватки. На её запястье уже багровела свежая отметина, но маленький Билли был слишком увлечён цветными картинками, чтобы обратить на это внимание. Нил в тот день кричал громче обычного, а мама… мама была тише; иногда подолгу молчала, делая несуразные паузы — как будто решила для себя что-то, о чём стыдно сказать вслух.       Они читали Экзюпери. Харгроув сразу вспомнил: мама тогда говорила что-то о прекрасной розе и силе слов. Поступков.        «Ты живёшь в своих поступках, а не в теле. Ты — это твои действия…»        А на следующий день она уехала. И появилась в его жизни лишь единожды — нелепо, скомкано, через телефонную трубку.        Неужто, сделав это, она продолжила «жить в своём поступке»? Харгроув нахмурился, захлопнув книгу. Челюсть дрожала, а боль от разбитого носа превратилась в блеклый фон: кое-что саднило сильнее. «В своих поступках» должен был жить отец — вот, на что она намекала; только Нила это никогда не беспокоило. Мама предпочла находиться «вне». А что до Билли… Он, казалось, и был единственным, кто застрял в этом паршивом, замкнутом «внутри».        Харгроува вымученно прошипел что-то под нос, сдавленно выругался, ударив кулаком по скомканной простыне. Кровь больше не текла — запеклась в свежую ранку чуть выше губы. Билли подцепил край одеяла, валяющегося у ног, и подтянул его до подбородка: пустые, утомлённые глаза бесцельно уставились в потолок.        Получается, и ему предстоит нести бремя этих поступков? Мысли невольно возвращались к Бриджит: к той зашуганной девчушке в очках, расцветшей в прекрасный, диковинный цветок. Она держала дистанцию — Харгроув чувствовал это и уважал: Бэлл предпочла расстояние, а не вражду. Даже не злость. А он так не умел. Билли было стыдно: за себя нынешнего, не умеющего сказать «прости», за себя тогдашнего, самоуверенного и насмешливого. Он и сейчас был таким, но с Бриджит… С ней почему-то хотелось по-другому. Хотелось даже извиниться. Вина? Да, но не только она: точнее, что-то совершенно другое. Рядом с Бэлл ему вдруг захотелось вести себя иначе; и «жить» в совершенно других поступках.       Усталость, накопившаяся за день, свалилась, как свинцовое облако. Билли погасил свет, перевернувшись на бок, и грубо отодвинул пепельницу, освобождая край тумбочки. Ещё пару секунд он сжимал в руках «Маленького принца», а затем с непривычной бережностью положил книгу чуть выше, подле себя. В этом хаосе, среди окурков, дешёвого одеколона и смятых журналов, образовалось что-то невинно-чужое, лежащее на пыльной поверхности тумбы. Что-то её. Не мамы. Сейчас эта книга была не о предательстве, а о спасении, пришедшем к нему этой ночью. Харгроув чувствовал, что понял нечто важное: важнее разбитого носа, недавней пьянки и маминого ухода. Но об этом он подумает позже, когда голова перестанет неистово трещать, а глаза упрямо закрываться. 

***

      — Да ну где же ты, господи!        Бриджит лихорадочно оглядывала спальню, которая сейчас напоминала эпицентр стихийного бедствия.  Бэлл сорвалась с места; подлетела к кровати и с силой откинула подушки. Покрывало взметнулось в воздух, белым облаком опустившись на пол.        Пусто.        Она метнулась к шкафу, резко дёрнув дверцу. С вешалки слетела выглаженная рубашка; Бриджит раздражённо цокнула языком и, повернувшись, рванула к письменному столу. Ящик вылетел с грохотом, обнажив содержимое: старый фотоальбом, пачка скрепок и наточенные цветные карандаши. Она перебирала мелочовку, про себя отмечая, что на книжных полках заветный «Маленький принц» отсутствовал: значит, надо искать  где-то ещё.        — Ну почему именно сейчас, ну как же… — она не договорила, резко вскочила и закружила на месте, не зная, куда ещё заглянуть.        В коридоре послышались шаги.        — Бриджит, дорогая, всё в порядке?        Её мама стояла у порога, выглядывая из-за приоткрытой двери. Бэлл вздрогнула, услышав голос; тут же повернулась к матери, как-то виновато озираясь на воцарившейся беспорядок вокруг.        — Да книга эта… Экзюпери. Обещала принести младшей сестре Нэнси, а она… испарилась как будто, — с досадой ответила Бриджит, разведя руками.        — И это повод устраивать балаган?        Слова матери заставили Бэлл помрачнеть. Женщина попыталась изобразить снисходительную улыбку, но вышло плохо: она поджала губы, недовольно покачав головой.        — Твоё беспокойство ни к чему, дорогая, — спокойно, но с явной укоризной говорила мать, вскинув бровь. — Вернёшься со школы и найдёшь. Завтрак на столе. Покушай, хорошо? — бросила она напоследок, прежде чем уйти.        Бриджит стояла неподвижно ещё пару секунд; затем шумно выдохнула, с усталой периодичностью перебирая волнистые пряди, собранные в хвост. Подошла к зеркальцу, висящему над кроватью: джинсовая юбка, гольфы, белый кардиган с кружевным топом — Бэлл выглядела хорошо, в своём привычном амплуа сдержанного женственного очарования. Эпитет «сдержанный», правда, нещадно выпадал из этой складной картинки: главная несостыковка её “идеального” образа.        Родители Бриджит были невозмутимы. Не безразличны, нет: скорее, уместно-прагматичны. Чего только стоила её мать, на все жизненные перипетии отвечавшая стальным, непоколебимым «нестрашно». После произошедшего в калифорнийской школе они старались научить Бэлл главному — не выдавать слабостей:  а она продолжала громить комнату, если пропадала злосчастная книжка.        Бэлл ненавидела сдерживать эмоции. Ненавидела, что все видели обман: её лучезарную улыбку, подсвечивающую пустую имитацию чувств. Она была добра. Сострадательна, неравнодушна и искренна: но в глубине души — озлобленно-уязвима. Двулична. Недовольна собой за то, что показывает только хорошее; вот в ней и видят односторонний, слепящий свет. Ей было стыдно. Бриджит не была той, кого так старательно изображала.        Бэлл потянулась к сумке, с прошлой ночи валяющейся в кресле. Запустила руку внутрь и внезапно вспомнила: ключи, «Камаро», Билли Харгроув. Салон его машины, мягкая обивка сидений и «Маленький принц», вероятно завалявшийся внутри. «Спрошу у него, значит, — подытожила она, набросив кожаную лямку на плечо».        Детская обида не исчезла; осталась глухим напоминанием, а вместе с ней появилось и болезненное, привитое им предубеждение, будто каждая частичка прошлого — враг: либо действующий, либо минувший. Билли был чем-то между: человеком, который отравлял её жизнь, а затем внезапно появился в ней вновь, но уже не как главный антагонист. По крайней мере, пока. Она замечала неуклюжие попытки Харгроува завязать разговор: как будто они выступали невысказанным извинением, не вписывающимся в его брутальный образ, хрупким мостом, проходящим через их смиренно-вражеские отношения. И ей почему-то хотелось понять; поговорить, копнуть глубже, увидеть «я» того, кто перед ней уже не казался таким односторонним. Это походило на иррациональный мазохизм, искажённое желание “всмотреться” в того, кто оставил самые глубокие шрамы. Но это интерес не к личности, отнюдь не к Билли Харгроуву: скорее, к тому, что составляло его противоречия — убеждала себя Бриджит. Её интересовало всё неоднозначное. Потому что собственная однозначность в глазах других вызывала тошноту.        Но внутренний голос продолжал молить о дистанции.        «Если Харгроув меня не ненавидит, теперь это ещё хуже. Он будет видеть то же, — нахмуренно рассуждала Бриджит, скользя по лестничным ступеням вниз, на кухню. — Будто я — только пустое, невинное “хорошее”, особенно после этой статьи с благотворительность и его сестрой. С ним нельзя быть уязвимой,             … держись подальше от того, кто уже ужалил, Бриджит».       «Если Бэлл меня не ненавидит, может, это и есть блядский шанс, — думалось Харгроуву под утренний рёв мотора. — Верну ей эту книжонку, может, скажу что-то. Не такое дерьмовое, как обычно,         … попробуй сделать хоть что-то, чтобы не «жить» в этом паршивом прошлом, Билли».        И пока они оба думали о противоположном, Антуан де Сент-Экзюпери писал: «Глаза слепы. Искать надо сердцем».