После шторма [post-storm]

для лучшего погружения в атмосферу главы: «Love It If We Made It» — The 1975.       — Отвернись.        — Да я вообще выйти собирался.        Харгроув захлопнул дверь ванны, привалившись к ней спиной. Музыка вокруг играла уже не так громко: ну или они нашли более укромный уголок дома, до куда долетали лишь приглушённые басы. Напротив Билли, на мраморно-белой стене, висело панорамное зеркало в позолоченной окантовке; оценочно присвистнув, он всмотрелся в своё отражение. Чуть разлохмаченные кудри, полурастёгнутая чёрная рубашка и сверкающий медальон — он никогда не признался бы вслух, что действительно вырядился. Не ради пьянющих старшеклассниц: ради призрачной возможности увидеть её. Хотя до некоторого времени Харгроув был твёрдо уверен — на таких “мероприятиях” Бэлл не появляется.        — Твоя кожанка воняет, — послышалось за стенкой.        Билли саркастично вскинул бровь.        — Мужской одеколон, — просто констатировал он. — Или такой аромат вашему высочеству не по душе?        — Сигареты!        Бриджит потянула дверную ручку, заставляя Харгроува отшатнуться. Светлая джинсовая мини-юбка, белый топ с розоватой олимпийкой — её привычный стиль, ничем не выдающий недавнюю “шалость” — только волосы чуть влажные. В руках Бэлл скромно держала его кожанку: как будто колебалась, не желая возвращать. Хотя она пропахла жжёным «Мальборо». Хотя она его.        — Девчонки считают это брутальным, — наконец ответил Билли, как-то по-мальчишески усмехнувшись.        Бриджит показушно закатила глаза.        — А я — вонючим.        Куртку, правда, отдавать не торопилась. Они стояли так с минуту — в тишине, под отдалённо-тусклые огни светодиодной ленты. Бэлл смотрела куда-то сквозь, рассеянно, но поза была расслаблена: плечи опущены, подбородок не вздёрнут. Присутствие Харгроува не напрягало; да и сам он сейчас казался непривычно другим. Безопасным, что ли. Бэлл не могла объяснить наверняка, но в этом противоречии чувствовала странную правильность. Возможно, не всё в нём располагает к настороженной дистанции. Возможно, она впервые смогла всмотреться.        — Это глупо, — внезапно пробормотала она, отступив назад. — Всё здесь глупо.        Билли ничего не ответил — предпочёл молчать наблюдать, как Бриджит шагнула обратно в уборную, присев на холодную плитку. Затем, понимающе выдохнув, неторопливо двинулся к ней, следя за реакцией: одними только глазами спрашивая: «Можно?». Но Бэлл не отпрянула; не вскочила на ноги, вылетев из комнатушки. Позволила ему опуститься напротив, прислонившись к стене.       — И что же ты здесь забыла? — прямо спросил Харгроув. — Если тебе «глупо».        — Не знаю.        Признание прозвучало по-детски честным. Бриджит поняла, что сжимает его куртку дольше положенного: прошептала запоздалое «держи», всучив Харгроуву кожанку.        — Ты слишком хороша для таких мест.        — Не начинай, а.        Билли заметил, как лицо Бриджит изменилось, пропуская едва сдерживаемое раздражение; скрестив руки на груди, Бэлл выпустила глумливый смешок, преувеличенно вздохнув. В этой манере держаться не было ничего общего с тогдашней Бриджит: той, которая искренне беспокоилась за Макс. Той, чьей правой страстью была литература — а не дурацкие прыжки в воду. Харгроув не понимал, что из этого маска. И есть ли она вообще. Обычно девчонкам нравится, когда их считают порядочными: называют «правильными» и оценивают по этому критерию. А она почему-то бесилась. Хотя и была чертовски правильной.        — На кой хер ты это сделала? — вновь спросил Билли, но без агрессии: с желанием понять.         — Смотря, что ты подразумеваешь, — беспечно протянула она.        Харгроув начинал чувствовать себя дураком.        — Он дал тебе проходку. Миллер, блять, — устало процедил Билли, уставившись на Бэлл. — Ещё бóльшее мудачьё, чем я, — Харгроув всплеснул руками. — И не говори, что не знала.        — Хватит разговаривать со мной, как с полоумной, — перебила его Бриджит. — Всё я понимала. И мотив, и цель, когда меня звали. Он дал эту чёртову проходку, ожидая, что я стану забавной побрякушкой. Думаешь, я совсем тепличная дура, которая не понимает элементарных вещей?        — Я этого не говорил.        — Ты это подразумевал!        Даже в сумраке комнаты Билли видел, как блестят её глаза — не слезами, не вспыхивающей искрой от прочтения книг: невысказанной болью. Решимостью признать что-то, для всех оставшееся без внимания. Бриджит откинула назад голову, лениво уткнувшись в потолок. Билли вспомнил, как недавно сидел так же: избитый, напуганный — сломанный. Но сердце болело не за себя: за её трещину, расползающуюся где-то глубоко внутри.        — Мне надоело, понимаешь? — тихий голос Бэлл прорезал хрупкое молчание. — Запоминаться всем… вот так. Во мне ведь есть что-то ещё.       Она отлепилась от стены, сев прямо. Стиснула вмести колени, обхватив их рукой.        — Когда Миллер всучил мне приглашение, у него была такая мерзотная улыбка, — при упоминании Джорджа лицо Бэлл недовольно скривилось. — «Посмотрим, насколько хватит очкастую тихоню», — ядовито пародировала она. — Говнюк. Я, может, и тихоня, но не посмешище.        Билли терпеливо слушал, с отвращением узнав излюбленную тактику Миллера. Он любил испытывать новичков на прочность — а тут появилась Бриджит, переигравшая его опережением. Харгроув помнил, с каким лицом этот придурок держал её руку. С какой ухмылкой шептал что-то на ухо, как будто признал в ней право на существование — а значит, на то, чтобы появляться здесь.  Билли непреодолимо захотелось врезать Миллеру: за одно только право тронуть ту, на чью чистоту он посягнул своими лапищами.        — Они смотрят на меня, будто я диковина. Полированный трофей. А я хочу чего-то ещё.        Харгроув понимал, к чему она клонит. По крайней мере, ему так казалось. Бриджит придвинулась к нему неожиданно — их лица отделял сантиметр. Её рука — нежная, демонстративно уверенная — накрыла его шершавые пальцы, а другая зависла где-то в районе кудрей. Билли напрягся: взгляд растерянно забегал, дыхание замерло.        — Глупо, — вновь повторила Бэлл, и Харгроув практически чувствовал тепло её губ. — Я хочу сделать что-то глупое.        — Ты не хочешь.        Харгроув отпрянул, как от огня: поднялся на ноги, оставив Бриджит на полу. Она смотрела на него в упор — долго, стеклянно, как будто вот-вот заплачет. Билли между тем понимал: дело не в виски; не в её неумении пить, не в дурном сознании — в её навязчивом желании доказать что-то самой себе. Он узнавал подобные вещи.        — Целоваться надумала? Со мной? — спросил он, опустившись перед ней на колени. — Ты избегала меня. От обиды, от испуга, от подозрений — от всей той херни, на которую имела право. Ты бы не простила себе это.        Последнее слово он почти прошипел. Билли смотрел на Бриджит в упор: замечал, как дрожит её нижняя губа, как опущен кончик носа. Бэлл была красива, — чёрт, невероятно красива — утончённа, желаема для нежного, осторожного поцелуя. Билли хотел ощутить, каково это с ней: но больше всего он хотел, чтобы Бриджит не жалела. Впервые за всю жизнь Харгроув постиг совершенно новое чувство к девушке, не имеющее ничего общего с собственнической страстью.        — Прости.       Плечи Бриджит предательски тряслись. Взгляд помутился — не от алкоголя: от непрошеной влаги, норовящей выскользнуть наружу. Слёзы текли сами собой: тихо, без драмы — почти стыдливо, скатываясь по бледным щекам. Бэлл бормотала нечленораздельные извинения. В тот момент в ней что-то сломалось — от раздирающих противоречий, от непозволительной уязвимости, от того, что собралась сотворить. Она не доверяла Харгроуву — а теперь не доверяла даже себе.        — Хватит.        Сильная ладонь Харгроува легла Бриджит на плечо. Она смотрела на него некоторое время, хлюпая носом; а затем безвольно понурила голову, едва касаясь макушкой его груди. Билли боялся навредить: впервые за всё время с девушками он боялся сделать лишнее движение. Но то, что Харгроув собирался сделать, сейчас казалось необходимым.        — Тише, — бормотал он, — ну что ты тут устроила…        Его руки осторожно сомкнулись вокруг Бриджит, заключая её в объятия. Уверенно, но нежно: так, как он никогда не умел. А сейчас вдруг научился.        — Не знаю, что ты там выдумала себе. И какие тараканы у тебя в голове. Мой мозг, знаешь ли, тоже дерьмом набит, — печально хмыкнул Харгроув. — Да, ты что-то типа «правильной». Но я же вижу, тебе это нравится: литература там, книги, волонтёрство, блин. Это не однобокая доброта, это... часть тебя. Такая же, как и это желание прыгать в бассейн на чужой вписке. Я всегда видел в тебе стержень, а сегодня — подавно. Ты всем это показала. Никто не говорит, что ты тепличная пай-девочка. А кто скажет, так я тому рожу набью, — твёрдо сказал Билли, сам не замечая, как запустил ладонь в её шёлковые волосы.        Она вздрогнула вновь: не от слёз, а от хриплого смеха. Уголки губ Бэлл вытянулись в искренней, болезненной улыбке, когда она продолжала утыкаться лицом в ткань его рубашки.        — Это было круто, — бормотал Билли, вдыхая аромат её духов. — Я пересрался, конечно, но ты их всех уделала. И Миллера этого, и Бэкку. Гордись собой, — твёрдо сказал он. — И никогда так больше не делай.        — Договорились.        Бриджит чувствовала, как бьётся его сердце; как рука Харгроува медленно гладит её макушку. Мысль о таком уровне близости ещё недавно заставила бы Бэлл сбежать: спрятаться где-нибудь, где ни сам Билли Харгроув, ни весь мир до неё не достучался. Но сейчас ей хотелось продлить это мгновение. Запечатлеть тепло его тела в этой дальней, сумрачной комнате.        — Милые кеды, — вдруг бросил Билли.        На шнурованных «Конверсах» он заметил разные вплетённые бусины: округлые, мелкие, в виде звёздочек. На боковине подошвы красовались ровно выведенные надписи, а на самой ткани обуви — вышито белое сердце. Бриджит согласно кивнула, чуть шевельнув левой ногой.        — Угу. Сама украсила, — шепнула она.        Билли довольно вскинул бровь.        — А мне так сделаешь? Ну, только без сердечек, — сразу поправил он. — А то мои чёрные, типа, совсем скучные.        Бэлл не помнила, как оказалась спящей на заднем сидении его «Камаро». Не помнила, что в полудрёме обещала ему самые стильные «Конверсы» Индианы.        Но утром, проснувшись в своей кровати, она обязательно вспомнит его осторожное, нежное объятие. И слова, решившие конфликт «правильности» — тронувшие что-то в сердце.