Папье-маше

Первая практика в Австралии была шумной ровно настолько, насколько и должна была быть первая практика сезона: ажиотаж ощущался, но он ещё не превращался в тот плотный, почти физический гул, который поднимался в день квалификации и особенно в день гонки. Здесь всё шло в рабочем режиме, просто этот рабочий режим начинался заново после зимней паузы, и поэтому люди двигались быстрее, говорили чуть громче, проверяли всё по два раза, будто сезон мог сорваться, если кто-то забудет перчатки или перепутает папку с распечатками. Паддок жил на контрастах. С одной стороны это была привычная инфраструктура, чистые дорожки, ограждения, пропуска, охрана, одинаковые, правильные улыбки людей, которые вежливо расходились в узких местах. С другой — постоянное микродвижение: кто-то с гарнитурой бежал почти рысью, кто-то катил тележку с ящиками, кто-то выносил из бокса стойку, кто-то спорил на ходу, не останавливаясь. В воздухе смешивались запах кофе, свежего асфальта и чего-то технического, узнаваемого даже тем, кто не жил трассой: резина, топливо, нагретый металл. Иногда мимо проезжал скутер, и тогда на секунду становилось ясно, насколько здесь всё построено вокруг скорости, даже когда машины ещё не на трассе. Макс не первый раз оказывался в паддоке. Дэн таскал его сюда не один год: иногда «просто посмотри, где я живу по выходным», иногда «что-то я заскучал, прилетай, поболтаем», иногда, когда Максу и правда хотелось выдернуть себя из клиники и побыть рядом с другом в его мире, хоть на несколько часов. Тогда это всегда ощущалось отстранённо: он был гостем, который смотрел на Дэна, на его работу, на то, как тот умел встраиваться в этот спектакль так, словно он в нём родился, а всё остальное проходило мимо, как фон. Сейчас, по сути, изменилось не многое. Он не ловил кайф от того, как механики сновали туда-сюда, не различал по походке инженеров, не провожал взглядом гонщиков, имена которых кто-то произносил с придыханием. Он слышал про многих от Дэна, но этого было недостаточно, чтобы люди перестали быть «чужими лицами в форме». Лично он был знаком только с Чеко и то потому, что тот много лет был напарником Дэна, а напарников неизбежно знакомили с теми, кто рядом. И всё же сегодня Макс оказался здесь не как «друг пилота». Он оказался здесь как врач мистера Сайнса и именно эта деталь меняла воздух вокруг него, хотя сама по себе была максимально скучной: стоять рядом, быть доступным, следить за состоянием, не допускать лишних рисков. Они держались ближе к McLaren, потому что так сложилось само собой. Мистер Сайнс хотел быть рядом с сыном, а рядом с сыном означало рядом с его гаражами, с его командой, с его экранами. Макс отмечал это без оценки, как часть маршрута: где они находились, куда можно быстро уйти, где были кресла, вода, возможность присесть так, чтобы мистеру Сайнсу не приходилось подниматься и перестраиваться лишний раз. Из чистого любопытства, почти ленивого, без настоящего интереса, Макс ещё до начала практики посмотрел состав пилотов Red Bull на этот сезон. Рядом с именем Серхио Переса стояло имя Оскара Пиастри. Макс помнил, как Дэн говорил о нём: молодой, но талантливый, из тех, кому пророчили большое будущее. Макс машинально отметил, что уж где-где, а в Red Bull у такого будущего действительно было больше шансов стать реальностью, и тут же вернул внимание туда, где оно должно было быть: к мистеру Сайнсу. По правде сказать, он не до конца понимал, зачем ему нужно было присутствовать именно здесь, буквально в гаражах или паддоке, вместе с мистером Сайнсом. Контракт был прост в логике: Макс должен был быть под рукой в случае чего. Но «под рукой» не обязательно означало необходимость быть рядом в двух метрах, особенно когда человек просто сидел и смотрел на экраны. Это ничем не отличалось от того, как мистер Сайнс сидел бы в отеле, и там Макс точно не обязан был находиться рядом каждую минуту, как курица-наседка. И всё же раз уж он взялся, то собирался делать это честно, без попыток вывернуться из обязанностей по личному ощущению «ну тут же ничего не происходит». Он занял себя тем, чем мог заняться без усилий: сосредоточенным наблюдением. Не навязчивым, не демонстративным просто своим профессиональным фоном. Как мистер Сайнс держался в кресле и как реагировал на шум, не напрягались ли плечи, не появлялась ли осторожная зажатость, за которой люди обычно скрывали ухудшение самочувствия. Мистер Сайнс сидел прямо и спокойно, смотрел в экраны, и ничего необычного не происходило. Альтернативой было смотреть, как машины катались по кругу и это, особенно на практике, казалось Максу бестолковым занятием, но другого «легального» способа занять глаза, не превращая себя в лишний предмет интерьера, он пока не придумал. — Карлос поставил лучшее время, — в голосе мистера Сайнса зазвенела гордость, и Макс машинально глянул на экран. На первом месте по времени круга действительно был Карлос. — Ваш сын хороший гонщик, — Макс автоматически кивнул, не зная, что ещё на это говорить, потому что ему было слишком всё равно, только это не отменяло базовой вежливости. Взгляд сам скользнул на вторую строчку. Оскар Пиастри. Всего в 0,009 секундах. Макс отметил это как неплохой результат, особенно для менее опытного пилота в новой для него команде и, следовательно, в новом болиде, но ничего не сказал вслух. Мистер Сайнс радовался показателям сына, и у Макса не было никакого желания смещать этот фокус на кого-то ещё. — Маки в этом году проделали отличную работу с машиной, — рядом вдруг раздался голос, и Макс рефлекторно повернулся. Шарль стоял чуть ближе, чем раньше, и увлечённо смотрел на экран. В отличие от него, он по-настоящему следил за тем, что там происходило, а не просто присутствовал. — А твои как? — улыбнулся мистер Сайнс, кивнув на инфографику. — Жюль вроде тоже не отстаёт. Макс тоже невольно посмотрел, куда указали. На третьем месте был Жюль Бьянки на Ferrari. Мысли цеплялись одна за другую, безмолвно, но оперативно: твои, Жюль в топ-3, Ferrari. Пазл наконец собрался в понятную картинку — вот откуда фамилия Леклера болталась в голове знакомым набором букв. — Да, он молодец, — гордо улыбнулся Шарль. — Льюис тоже неплох, но ему ещё нужно время адаптироваться. Макс снова упёрся взглядом в экран, пробегаясь по строчкам. Норрис, Рассел и дальше, на шестом, Хэмилтон. Про него Макс был наслышан от Дэна. Да и семикратного чемпиона сложно было не знать даже тем, кто не следил за Формулой-1. — Думаешь, справится в этом году помочь вам взять кубок конструкторов? — мистер Сайнс заинтересованно посмотрел на Шарля, и тот улыбнулся, складывая руки на груди. — Справится, — голос прозвучал достаточно уверенно, и будто в подтверждение слов строчка HAM прыгнула на третье место после очередного круга. Макс сам не понял почему, но уголки губ невольно дрогнули. Он поймал себя не на интересе к цифрам, на узнаваемости самого механизма: уверенная фраза, и сразу, подтверждение на экране. Эффект «сказал и получилось» выглядел почти театрально, хотя это, разумеется, было чистым совпадением. И всё же внутри щёлкнуло ещё раз: фамилия Шарля звучала знакомо не из-за Карлоса и не из-за того, что он был спонсором клиники. Скорее, она всплыла из общего шума, возможно, из обрывков разговоров с Дэном, из новостей, из того, что однажды уже попадалось на глаза и оставило след. Макс не держал в голове точные должности и не собирал карту паддока ради интереса, но сейчас совпадение стало слишком очевидным, чтобы не сложиться. Леклер был руководителем Ferrari. Не сам Шарль, ведь иначе он сейчас не стоял бы с ними, а был в гаражах команды, как и положено, а значит, руководителем, скорее всего, был его отец. Имя Макс не вспомнил, да и не пытался вытащить его из воздуха, но связь стала ясной: Шарль имел отношение к Формуле-1 не только через Карлоса и не как случайный спутник в чужой компании. Он был частью другой стороны этой истории, а именно команды, которая соперничала с McLaren, и соперничество это происходило не где-то в целом, а прямо на трассе и в таблицах времени. От этого вся конструкция вдруг начинала звучать почти слишком складно. Карлос — гонщик McLaren. Шарль — человек из семьи Ferrari, точную должность которого Макс не знал. Но даже если один из них не сидел в кокпите, про это всё равно можно было сказать, что находились они по разные стороны в их гоночном мире, где все смотрели на табло и считали заработанные очки. И в то же время они сидели рядом, шептались так, как шепчутся только между своими, и выглядели настолько естественно, будто никаких разных сторон не существовало. Макс не делал из этого выводов и не лез оценивать просто отметил: про такие романтические истории обычно снимали красивые фильмы или сериалы. Соперничество на треке, которое каким-то образом оказалось не самым важным за пределами трассы. Классика, только без необходимости придумывать её специально. — И как вы только умудрились забрать его у Тото? — хмыкнул мистер Сайнс, на что Шарль лишь пожал плечами. — У моего отца дар убеждения, — на лице Шарля расползлась почти довольная ухмылка. Он продолжил говорить: про переговоры, про то, как всё выстраивалось, как Льюис привыкал к новой машине, как команда под него перестраивала детали, и Макс слушал это скорее краем сознания. Его это напрямую не касалось, да и беспокоило мало. Он лениво поглядывал на экран, просто чтобы куда-то уткнуть взгляд, и параллельно ловил другое. Голос Шарля звучал собранно и чётко, будто он с детства привык говорить так, чтобы его слушали, и чтобы в каждом слове не было лишнего. Это звучало настолько естественно, что в нём не было и толики наигранности, скорее что-то просто привычное и вросшее в тело. Поставленная речь, спокойная уверенность, правильные паузы, отсутствие суеты даже в мелочах как и полагалось людям, которых с ранних лет учили держаться в обществе определённым образом. Только сейчас Шарль говорил не «для публики»: он говорил с мистером Сайнсом, фактически с отцом своего молодого человека, в пространстве, которое было ближе к семье, чем к работе, где не нужно выверять тон и не нужно доказывать статус. Но привычка оставалась с ним всё равно, машинально, без усилий, как прямая осанка или бытовая вежливость. Макс тоже так умел. Он умел быть собранным, выверенным, спокойным. Он и был таким с пациентами, с коллегами, на конференциях, там, где от этого зависели доверие и результат. Только у него это выключалось дома и с близкими, когда больше не нужно было держать лицо и использовать тембр голоса как инструмент. Дома хотелось проще и живее, без этой постоянной внутренней настройки, которая, по сути, тоже была какой-никакой работой. А у людей вроде мистера Сайнса, Карлоса, Шарля это, кажется, сидело глубже, настолько, что Макс сомневался, что они вообще умели иначе, даже когда рядом были свои. С одной стороны, это был просто факт, не требующий разбора, потому что какое ему вообще дело. С другой, чисто по-человечески ему почему-то показалось немного грустным: как будто отдых от роли им был недоступен, даже если роль шла легко и выглядела естественно. Он вернул внимание к мистеру Сайнсу, к тому, как тот сидел, насколько чётко говорил, не уставал ли, не уходила ли энергия слишком быстро. Практика продолжалась, цифры на экранах менялись, кто-то улучшал время, кто-то откатывался вниз, но для Макса всё это оставалось шумом, на фоне которого было важно только одно: человек рядом держался стабильно, и у него не появлялось ни одной причины вмешиваться. По итогам практики Карлос так и остался на первой строчке. На втором месте удержался Оскар, а третье обратно отвоевал себе Жюль. Макса, впрочем, ожидаемо куда больше интересовало другое: мистер Сайнс чувствовал себя хорошо, и их первое совместное «мероприятие» в этом мире прошло гладко, без внезапных ухудшений, без поводов вмешиваться, без необходимости вытаскивать ситуацию на себе. На оставшихся практиках картинка менялась не особо сильно. Карлос и Оскар упрямо держались в топ-3, а на третьей практике Оскар даже занял первую строчку. Но практика оставалась практикой, обычным свободным заездом, который давал лишь самое общее ощущение сил, не обещая ничего про воскресенье. Квалификация, напротив, уже раскладывала позиции гораздо жёстче. Поул-позицию, ожидаемо, взял Карлос, на втором месте так и остался Оскар. Дальше, кажется, был Ландо, но Макс, честно говоря, уже не особо вникал: за Карлосом он следил невольно, просто потому что теперь имел к нему непосредственное отношение через мистера Сайнса и через то, как их жизнь на эти дни выстраивалась вокруг одного человека. Пропустить неподдельную радость мистера Сайнса он не мог. Шарль тоже выглядел радостным, и Макс отметил про себя ровно то, что и должно было быть логичным: как бы искренне Шарль ни болел за своего парня, ему было не менее важно, чтобы высоко были Ferrari, Жюль и Льюис. Команда оставалась командой, а принадлежность к ней, не тем, что можно выключить ради личного. Для прессы он, конечно, держал эту линию ещё заметнее как минимум потому, что так было положено. Оскара Макс подмечал уже из более личного интереса: всё-таки это был человек, занявший место Дэна в Red Bull, так что Макс невольно смотрел на него как на замену, но в хорошем смысле, как на преемника. Остальные интересовали его примерно никак. К моменту гонки ему всё это успело наскучить окончательно. Четыре раза наблюдать, как одни и те же машины катались по одному и тому же кругу, оказалось для него слишком однообразным, и это даже с поправкой на то, что шум вокруг менялся, люди менялись, а ажиотаж постепенно сгущался. Он понимал, почему это могло нравиться другим. Понимал и самих гонщиков. Он ведь и сам в детстве долго занимался картингом, и представление о том, что происходило с людьми, которые гонялись за лучшим временем и победой, у него было вполне живое. Просто уже будучи взрослым, состоявшимся, забитым совсем другой работой человеком, он не превращал это в интерес и не держал это внутри как что-то своё. Он, по правде сказать, едва ли следил за ходом гонки. Вероятнее всего, если бы не бурная реакция Шарля ближе к финалу, Макс бы даже не заметил, кто в итоге победил. Ожидаемо, победил именно Карлос. И сколько бы Шарль параллельно ни болел за Ferrari, победа любимого человека в первой гонке сезона была достаточно знаменательной, чтобы радоваться искренне, без оглядки на правильные формулировки и правила. К тому же вокруг их отношений и так ходило множество разговоров. Разные команды, разные цвета, разные стороны и обсуждения разлетались от той же аккуратной мысли Макса «красивая история, как в кино» до более противоречивых версий, которые он подцепил случайно, просто оказавшись рядом, когда репортёры задавали вопросы. Кто-то предполагал, что подобные отношения были пиар-ходом: история на манер Ромео и Джульетты, по разные стороны баррикад. Такое всегда цепляло внимание, а публичным людям внимание зачастую было на руку. А в их случае добавлялся ещё один фактор, который обсуждали отдельно, так как формально это были не Ромео и Джульетта, а Ромео и Ромео. Макс, несмотря на то, что знал их совсем мало, всё же почему-то склонялся к тому, что если пиар и существовал, то не как причина. Пользоваться вниманием можно было сколько угодно, но это не делало всё остальное автоматически неискренним. Он вспоминал самолёт, их частный салон, свою атмосферу, близость, отсутствие посторонних. И то, как они были друг с другом там, не требовало никакой игры. Радость Шарля тоже выглядела натурально: Макс видел, как тот первым рванул к Карлосу, как только тот остановился у своей законно заработанной цифры 1. Дальше всё пошло по привычному сценарию победителя: объятия с командой, радостные возгласы, потом такие же объятия с Шарлем и сразу же вспышки камер, которые фиксировали, кажется, каждую секунду их взаимодействия. Интервью со стандартными вопросами, каково это выиграть первую гонку сезона и рассчитывал ли он взять титул в этом году, хотя судить, конечно, было рано, всё же переди оставалось ещё двадцать три этапа. Подиум. Шампанское. Оскар на втором месте и всё же Жюль на третьем. Это выглядело как радостный, громкий праздник, и Макс на пару минут даже слегка проникся атмосферой. Не столько самой гонкой, сколько простым человеческим ощущением, когда люди вокруг действительно счастливы и не пытались это прятать. Он почти незаметно выудил из кармана телефон и щёлкнул пару кадров подиума относительно вблизи, благодаря тому, что с мистером Сайнсом они стояли в первом ряду. Выбранная из пары фотографий тут же улетела в чат к Дэну с подписью: «Уже готовишься отдать Карлосу чемпионский титул?» В ответ моментально вернулось: «Карлосу? Оскар на втором месте, не спеши списывать его со счетов». Макс на это лишь усмехнулся и коротко ответил: «Понял, куплю энергетик в поддержку твоего преемника». На сообщении выросло сердечко, и Макс снова улыбнулся. «Вот надо было тебе начать кататься по Гран-при, когда я наконец обосновался в Монако» — появилось следом, и с губ Макса сорвался тихий вздох. Дэн был прав. Макс и сам рассчитывал в выходной вечер не в паддоке торчать, а с Дэном в баре, но уже было поздно сокрушаться. «Я вернусь завтра. В бар?» «В бар». Уговаривать Дэна на движ никогда не было особым челленджем. Скорее, обычно складывалось наоборот: из-за плотного графика Макса от операции к операции Дэн, возвращаясь с этапов, не всегда мог выцепить его хотя бы на пиво. Теперь же Дэн, похоже, действительно был свободнее, а Макс, когда не был на Гран-при, мог позволить себе провести время с другом без ощущения, что он у кого-то что-то украл. Уже после Гран-при мистер Сайнс организовал, кажется, ещё более масштабный ужин, арендовав один из этажей в каком-то дорогом ресторане. И куда зачем-то потащили и Макса. Не сказать, что он был сильно против поужинать в хорошем месте и поддержать атмосферу праздника просто снова стойко ощущал, что он здесь не к месту, как лишний предмет в и без того идеально отлаженной конструкции. Судя по недовольному взгляду Карлоса, тот это ощущение разделял. Но мистер Сайнс настоял, объяснив спокойно и прямолинейно, что Макс на текущий момент временно должен присутствовать в их жизни, выполняя свою работу. Карлос спорить не стал. Шарль держался нейтрально, с оттенком дружелюбия, как будто воспринимал Макса как часть персонала, который оказался рядом по делу. И, учитывая то, что Макс теперь понимал о семье Шарля, о его отце и о том, как он очевидно вырос, эта невозмутимость выглядела закономерно: Шарля, видимо, с детства учили так, чтобы он умел держать лицо всегда, не показывая лишнего. Макс не мог сказать, что, глядя на мистера Сайнса, считал воспитание Карлоса неправильным. И всё же разница между ним и Шарлем была на виду. Шарль вписывался в атмосферу безукоризненно и манерами, и выверенными жестами, и той особой грацией, которая чаще всего прививалась с детства в его круге. При этом он не выглядел снисходительным. А если и относился к Максу чуть иначе, чем к своим, то был достаточно тактичен, чтобы не показывать это открыто. Внутренне Макс корил себя за то, что всё равно быстро вешал ярлыки, хотя очень старался этого не делать. Просто как востребованный хирург высокого уровня он имел немало опыта общения с людьми из их мира и в девяноста процентах случаев они были ровно теми, кем выглядели. Он их за это не осуждал. Скорее просто принимал как факт: среда выращивала манеру жить и говорить. Если ты с детства привык к тому, что за деньги большинство людей вокруг говорит тебе «да» и делает то, что ты хочешь, нет ничего удивительного в том, что ты смотришь на тех, у кого такой возможности нет, с другого угла. Вероятно, и мистер Сайнс раньше мог быть таким же просто с возрастом и опытом пришло и другое понимание, и другое отношение. А потому, возможно, и Карлос когда-нибудь мог бы посмотреть на мир иначе. Пока же Макс мирился с его косыми взглядами и спокойно ужинал в их компании. Благо, в этот раз из-за победы Карлоса фокус внимания был на нём, и Макса включали в беседу лишь изредка. — Ты гонками не увлекаешься, верно? — Шарль, сам того не ведая, поймал момент, чтобы подхватить одну из мыслей Макса. — Верно, — согласился Макс, отправляя половинку черри в рот. Рассказывать, что он в детстве занимался картингом, он не собирался: это ощущалось перетягиванием одеяла. Ровно как и Дэна он решил не упоминать вообще, слишком хорошо понимая, что Дэн был для Карлоса не просто коллегой по спорту, а противником, который не один год стоял между ним и титулом. — Увлекаешься каким-то другим спортом? Вопрос был обычным, но Макс всё равно чуть сильнее сжал вилку просто из-за самого факта, что его спрашивали. Шарль, конечно, просто держал разговор так, чтобы Макс не выпадал из общей картины, правда непонятно зачем. Но именно на этот вопрос в него снова прилетел недовольный взгляд Карлоса, тяжёлый и прямой. Неужели и правда настолько не нравилось, что не всё внимание мира сосредоточено на нём? — У меня не так много времени на хобби с учётом моей работы, — Макс подбирал слова осторожно, чтобы не открыть новых тем для расспросов. Он здесь работал и хотел делать это спокойно, а не под пристальным взглядом Карлоса. Сам по себе этот взгляд его мало волновал, потому что к чужим эмоциям по поводу себя Макс давно научился быть нечувствительным. Но если отношение Карлоса к нему испортится окончательно, чёрт его знает, как это может сказаться дальше и на его работе, и на клинике. Предрассудки Макса возникали не из воздуха: он уже видел ситуации, когда богатые люди из-за одного лишнего слова пытались наказать неугодного и вредили не врачам, а пациентам. В их голове урезать финансирование почему-то выглядело наказанием конкретного человека, хотя по факту страдали те, кто не имел отношения ни к конфликту, ни к амбициям. Потому Макс выбирал осторожность, а не слепую надежду на то, что все вокруг в любой ситуации сохранят здравый смысл. — Не знал, что ты так много работаешь, — выдохнул Шарль. Макс подавил смешок: конечно, не знал, они же были знакомы без году неделю. — Хотя ты меня тогда принял довольно поздно вечером. Ты всегда так? — Не всегда, но часто, — Макс неопределённо повёл плечом, надеясь, что на этом разговор про него наконец закончится. — Зато сразу видно, какой ты хороший специалист и как заботишься о людях, — похвала прозвучала естественно, от души, и губы Макса тронула улыбка, хотя он тут же списал комплимент на вежливость. Так же быстро уголки правда снова опустились, стоило ему заметить очередной тяжёлый взгляд Карлоса, хотя Шарль, кажется, и бровью на это не повёл. — Не зря я тебя порекомендовал. Фраза могла показаться на первый взгляд безобидной, но смысл дошёл до Макса слишком быстро. Он чуть резковато вскинулся, в недоумении глядя на Шарля. — Что? — голос Макса едва заметно просел. Шарль лишь мягко улыбнулся и грациозно подцепил пальцами бокал вина. Густоватая жидкостью качнулась, ловя отклик света от лампы, и он поднёс его ближе к губам, продолжая плавно покачивать. — Когда мистер Сайнс заболел и выбирал себе врача, я заметил твою фамилию в списках. Сказал, что с тобой мистер Сайнс будет в хороших руках, и не ошибся, — взгляд у Шарля был мягкий и вполне искренний. Он сделал короткий глоток вина и так и продолжил смотреть на Макса с лёгкой полу-улыбкой. У Макса внутри сердце отбивало странный ритм. Он был польщён просто по принципу, что всегда было приятно слышать позитивную оценку от пациентов. Шарль оценил их короткую встречу из-за несчастного шлагбаума настолько высоко, что после этой мелочи был готов поручиться за него перед мистером Сайнсом. Но вместе с этим внутри поднялась волна раздражения. Не на самого Шарля, но на эту нелепую цепочку целиком. На то, что из жалких десяти минут в кабинете, из дежурного случая, который вообще не должен был иметь продолжения, выросла нынешняя реальность, контракты, перелёты, ужины, необходимость жить внутри чужой семьи и чужого сезона. — Спасибо, — Макс выдавил ответную улыбку и сдержанно кивнул. — Рад, что оставил такое впечатление. Силой воли он заставил слова выйти бесстрастно, а голос не дрогнуть, хотя внутри ощущал себя противоречиво. Винить Шарля было бы абсурдом. Никто из них не мог предположить такой исход просто потому, что один человек сказал другому: «этому врачу можно доверять». — Да, Шарль только и делал, что болтал о тебе, когда увидел фамилию. Даже подсказал, как правильно произносится, — вдруг хохотнул мистер Сайнс, вскидывая руку в сторону Шарля в неопределённом жесте. — Конечно, я много и сам про тебя и твой послужной список прочитал при выборе, но и узнать, какой ты внимательный и бережный врач из первых уст, было полезно. Щёки Шарля чуть порозовели, но Макс затруднялся понять, от комментария это было или от вина. Зато ещё более недовольный взгляд Карлоса для Макса наконец стал читаться яснее. В голове всплыла картинка: смотровая, рекомендации, водитель, который заглянул в дверной проём. Шарль тогда с лёгкой нервозностью спросил, не приехал ли некий «он», и Макс не придал этому значения, это было неважно, как минимум для диагноза. До текущего момента это действительно его не касалось. Но теперь пазл продолжал собираться сам собой. Возможно, Шарль тогда имел в виду именно Карлоса, который не приехал за ним в клинику. Ничего серьёзного с Шарлем не было, водитель отвёз бы его домой без проблем. Но если Шарлю было важно, чтобы Карлос был рядом не по логике, а как знак внимания, то его отсутствие могло резать и резать сильнее, чем выглядело со стороны. А Макс, со своей заботой к пациентам, вдруг оказался внимательным и бережным, хотя был для Шарля посторонним. В таком случае становилось проще понять и то, почему Карлоса раздражало присутствие Макса на ужинах, и то, почему он так реагировал на попытки Шарля поддержать разговор. С одной стороны, Макс мог понять это чувство. С другой, если Карлоса действительно цепляло это, решать нужно было не взглядом в сторону врача, а тем вниманием, которое требовалось Шарлю. — Любому врачу важно быть внимательным к своим пациентам. От этого впоследствии могут зависеть их жизни, — сухо подсветил Макс, переводя взгляд с Шарля на мистера Сайнса. — Это моя работа. Слова, особенно последние, прозвучали намеренно холодно и расчётливо. Максу не нужно было лишнее внимание со стороны Карлоса из-за того, что он правда заботился о пациентах. Если это становилось раздражителем, пусть все считают, что он просто делал то, что должен, без какого-либо личного оттенка, хотя оно вообще-то так и было. — Это хороший подход, — одобрил мистер Сайнс и поднял бокал с водой. — За тех, кто хорошо выполняет свою работу, — его взгляд перешёл на Карлоса, и он подмигнул, предназначая тост и сыну. Они подняли бокалы в ответ и сделали по глотку. Разговор плавно перетёк обратно к Карлосу и его сегодняшней гонке. Макс был этому искренне рад. Он даже отметил, что Карлос, кажется, и впрямь стал меньше странно зыркать на него, или Макс просто перестал ловить это так внимательно, потому что сделал всё, что мог в той картине, которую считал правильной. Вечер снова стал условно милым: много слов про гонку, про команду, про то, что будет дальше. К Максу опять обращались редко, разве что иногда мистер Сайнс что-то уточнял, привлекая его внимание, но разговор больше не тормозил на нём. На Шарля Макс до конца вечера больше не смотрел.