Папье-маше

Между Шанхаем и Японией вдруг поместилось целых две недели, почти неприличная роскошь по меркам его нового расписания. Конечно, две недели были условностью: пока вернёшься обратно в Монако после Шанхая, пока выдохнешь, пока снова начнёшь собирать сумку, и от паузы оставалась в лучшем случае полторы. Вылетать всё равно нужно было заранее: до Сузуки дорога выходила длинной даже по быстрым вариантам, это была не история из разряда «сели и через пару часов на месте», а почти сутки в пути, если считать пересадки, ожидания и всё, что к ним прилагалось. И всё же пауза была больше, чем между Австралией и Шанхаем. Для Макса это был настоящий подарок. У него до сих пор смутно укладывалось в голове, почему всего лишь два Гран-при ощущались, как двадцать. По календарю всё выглядело почти смешно: с момента, как он начал ездить, прошло около двух недель. В плотной компании Сайнсов он провёл из них примерно половину, неделю, не больше, но уставал он так, будто жил в этом режиме месяцами. Причина была простой до кристальности: это был не его мир. И его слишком активно в этот мир втягивали не только по работе, но и по семейной линии. Сами семейные мероприятия он бы пережил. Он умел держаться в чужих домах, умел быть фоном, умел говорить беспристрастно и вовремя исчезать из кадра. Хуже было другое — то, что на этих же семейных мероприятиях разворачивалась семейная драма. Сколько бы он ни напоминал себе, что это его касалось почти никак, она происходила прямо вокруг него, и полностью не видеть не получалось. Как минимум, он слишком отчётливо помнил, как за один вечер развалилась картинка, которую он успел сложить про Шарля. Он изначально не строил иллюзий и не приписывал ему того, чего не было: просто отмечал факты. Хорошее воспитание. Такт. Способность оставаться деликатным рядом со вспыльчивым Карлосом. И всё равно возникла та сцена с браслетом. Со стороны Карлоса Макс не задавался лишними вопросами: разумеется, удобно, когда можно потратить деньги и получить нужную реакцию. Но Шарля он не понимал вообще. Не понимал хотя бы потому, что ему казалось: Шарлю важнее внимание. Настоящее, то, что не покупается и не закрывается транзакцией. И от увиденного в голове возникал диссонанс. Если ему действительно важно внимание, зачем позволять «закрывать» конфликт дорогой безделушкой? Он снова и снова возвращался к более старой сцене в клинике, к вопросу водителю. Там же не было имени, там было только «он». Макс в Австралии решил, что речь шла про не приехавшего Карлоса, и картинка сложилась слишком легко. А если «он» был кто-то другой? Более случайный? Или просто менее важный? Тогда это, наоборот, слишком хорошо вставало в нынешнюю картинку: где внимание не являлось первичной валютой, где оно могло быть чем-то факультативным, а не основным и совершенно даже не связанным с Карлосом. Но следом всплывали слова мистера Сайнса о том, что говорил Шарль про самого Макса. Да, это была оценка врача но подсвечено было именно «внимательный». То есть, Шарль о таких вещах думал, и по реакции Карлоса Макс видел, что Карлос тоже это считывал: что тема внимания была больным местом, а не пустой комплимент доктору. Где-то на периферии цеплялись и слова Дэна о том, что Карлос в последние годы концентрировал всё на гонках и результате. Это тоже ложилось на то, что Макс наблюдал сам. Вот только всё это слишком быстро перечёркивалось тем несчастным браслетом. Он пытался быть честным с собой: подарок в качестве извинений, классический ход. Макс не знал, насколько серьёзной была их ссора, возможно, не произошло ничего настолько масштабного, чтобы так внутренне взвиваться на чужую дорогую покупку. Но Шарль выглядел действительно расстроенным, и именно это делало всё неправильным. Не цена, не бренд, не камни а то, как быстро прошло, стоило только приложить карточку к терминалу. Весь оставшийся день и перелёт Макс так и не услышал, чтобы Карлос действительно извинился. Возможно, он надумывал. Возможно, Карлос извинился до прогулки но тогда выходило, что Шарль не простил, пока не получил браслет, и от этого легче не становилось. Возможно, Карлос не хотел извиняться при посторонних но Макс почти сразу отмёл это как ребячество. Но даже если, возможно, извинился потом наедине, это тоже не улучшало внутреннее ощущение, потому что Шарль, судя по моменту, вообще не ждал слов: ограничился тем, что было положено в их мире. Справедливости ради, больше самой ситуации Макса раздражало то, что он вообще об этом думал. В этом логики было ещё меньше, чем в «прощении за деньги». К счастью, такие мысли отпустили довольно быстро просто потому, что жизнь вернулась в понятный ритм. Он оказался дома, и пересекаться с Карлосом и Шарлем почти не приходилось. Макс заходил к мистеру Сайнсу, осматривал его. Пока они были в Монако, брал анализы и отвозил в клинику, в лабораторию, где всё пахло привычной стерильностью и работало без эмоций: подписанные пробирки, чёткие сроки, сухие результаты. Карлос и Шарль мелькали в доме мистера Сайнса всего пару разм, мельком заезжали, не задерживаясь. Макс не предполагал, что они жили там же, и был этому по-честному рад: чем меньше лишних лиц рядом, тем проще держать голову чистой. К тому же своих дел, о которых тоже надо было подумать, хватало с лихвой. С учётом длинного перерыва, он сам наконец выбрался на пару дней во Францию к Келли и девочкам. Пи встретила его так, будто он вернулся не на два дня, а навсегда: радостно пищала, запрыгивала на руки, цеплялась за шею. А потом, прижавшись почти всем лицом к его уху, заговорщически прошептала план, который требовал полной конспирации: ему обязательно нужно сводить её за мороженым. Конспирация была из-за строгой мамы, которая напоминала, что ещё пару дней назад у Пи болело горло и никакого мороженого в таком случае не полагалось. Максу пришлось урезонить Пи и сторговаться на вафли со взбитыми сливками и шоколадным топингом. Пи сочла переговоры успешными и согласилась почти сразу с деловитой детской серьёзностью. Лили он почти не выпускал из рук. Она была в том возрасте, когда кажется, что моргнёшь и она уже не только ходит, но и бегает, болтает, спорит и показывает первый характер. Макс ловил себя на том, что держал её чуть дольше, чем нужно, просто потому что понимал: такую кроху он уже не подержит никогда. Сам он никуда не исчезнет и потом, он это знал, но вот она вырастет, потому неминуемое будущее не отменяло ценности момента здесь и сейчас. Почти каждый свой приезд Макс снова и снова поднимал одну и ту же тему переехать обратно в Монако — не к нему, но просто ближе. Келли переехала во Францию не из прихоти: тогда у неё были проекты, работа, своя логика. И была вторая причина, самая честная: дистанция. Когда они расстались в первый раз, она просто съехала вместе с Пи от Макса. Потом они узнали про Лили, много разговаривали, пытались снова и не получилось. Они продолжили упираться в те же углы. Уехать подальше показалось разумнее, не потому что сразу разлюбила», а скорее наоборот, потому что оставаться рядом означало постоянно держать дверь приоткрытой. А надежда — штука липкая, особенно когда она похожа на шанс, который, по факту, не работал. Сейчас оставаться именно там, во Франции, уже не было так необходимо. И Макс это видел по Келли: она не сопротивлялась в лоб, но и твёрдого согласия не давала. Варианты он перечислял спокойно, без давления. Предлагал освободить ту квартиру, которую когда-то купил для них, а если эта не подходила, то и вовсе купить новую, такую, которую выберет она. Он старался не давить, но всё равно возвращался к теме, потому что слишком уж очевидно было, что ей хотелось назад, просто было страшно назвать это вслух и сделать шаг по крайней мере пока. Сам он переезжать во Францию не собирался, имея вполне вескую на то причину — у него была работа. Он понимал, что хирург его уровня найдёт место где угодно, но также понимал и другое, что здесь он уже стоял на позиции, к которой шёл не один год. Менять страну означало частично начинать заново и, вероятнее всего, получать меньше, а сокращать то, что он откладывал для девочек и отправлял Келли, он не планировал. Скорее наоборот, теперь он как раз занимался тем, чтобы увеличить сумму, которую мог себе позволить тратить на них, в том числе за счёт работы на мистера Сайнса. Если поначалу Максу казалось, что сумма, которую мистер Сайнс готов ему платить, несоразмерна объёму работы, то за два уикенда он мнение сменил полностью. Это не были просто осмотры по расписанию. Здесь задача была другой, социальной. Считать настроение, не стать лишним, не попасть под горячую руку, не вмешаться и не выглядеть равнодушным и делать это часами, без права выключиться. И, что особенно раздражало, свободное время по закону подлости заканчивалось всегда быстрее, чем любой из этих уикендов. Сузука встретила их сухим, прозрачным воздухом и солнцем, от которого асфальт на улицах поблёскивал, будто вылизанный дождём. Весна здесь уже чувствовалась иначе, чем в Европе, резче, плотнее, с чуть металлическим привкусом в весеннем зное. Сам перелёт прошёл почти привычно, что Макс даже не чувствовал себя не в своей тарелке, ковыряясь в ноутбуке: то листал сохранённые статьи, то делал пометки по работе, то просто тупо смотрел в экран, пока мысли догоняли картинку. Пару раз он поднимался проверить мистера Сайнса, быстро, спокойно, без лишних слов. И почти не обращал внимания ни на Карлоса, ни на Шарля. Карлос ему и так был неинтересен, а с Шарлем он до сих пор не решил, как правильно держать дистанцию. Браслет, тот самый, слишком дорогой, слишком уместный в их мире и слишком лишний в голове Макса, так и сидел на запястье, иногда цепляя свет. Макса раздражало даже не украшение, а то, что оно оставалось визуальным напоминанием о том, о чём ему вообще не должно быть дела. Поэтому он старательно не смотрел. В этот уикенд первая практика для Карлоса шла иначе, и вместо него за руль сел тестовый пилот. Макс поначалу решил, что это означало одно простое следствие в виде того, что мистер Сайнс в паддок не пойдёт, а значит, и он тоже останется в отеле. Он снова ошибся, как обычно. Карлос провёл отца в гаражи прямо на практике, усадил его так, чтобы было видно выезд и мониторы, выдал наушники, объяснил, куда смотреть, и остался рядом обсуждать машину с инженерами, слушать радио, ловить цифры, которые в обычный уикенд он ловил бы из кокпита. Макса туда не позвали. Он был только рад. Он остался в паддоке, прошёл по коридору гостевых зон, где пахло кофе, пластиком бейджей и чем-то тёплым из кафетерия, нашёл автомат с напитками и, недолго думая, выбрал Red Bull — всё-таки мельком обещал Дэну купить хотя бы один в поддержку преемника. Банка щёлкнула сухо и громко. Холодная, гладкая, чуть влажная от конденсата. Макс опустился на диванчик у стеклянного столика, сделал глоток и на секунду зажмурился от резкой сладости с химической кислинкой. Поставил банку, устроился удобнее и лениво перевёл взгляд туда, где через проём были видны часть пит-лейна, кусок прямой и большие экраны с таймингом. Звук моторов сюда долетал глухо, но всё равно чувствовался телом как вибрация в воздухе, которую не надо слушать, чтобы понимать. — Скучаешь без мистера Сайнса? Голос раздался так резко, что Макс едва не подскочил. Он взял себя в руки слишком резко, как будто кто-то поймал его на чём-то запретном. Подтянулся, выпрямился, приосанился и только потом повернул голову. Шарль уже опускался рядом на диван, абсолютно спокойно, без суеты, словно они сидели здесь тысячу раз, и это место автоматически предполагало разговор. Макс машинально подвинулся, освобождая больше пространства. — Скорее отдыхаю, — честно ответил он и снова сделал глоток, чтобы занять руки. — Правда? — Шарль усмехнулся с лёгкой, привычной иронией. — Ты вроде обычно по несколько часов на ногах в операционной, а мы такие утомительные, что нужен отдых спустя всего… — он глянул на часы, прикинул быстро, сколько они уже успели провести вместе с момента, как вышли из отеля, до того, как разошлись по разным местам, — полчаса с хвостиком? Макс смутился моментально. Банку он поставил на столик чуть резче, чем хотел, и повернулся к Шарлю почти всем корпусом. — Нет, я не имел в виду… С губ Шарля сорвался чистый смех, и Макс сразу заткнулся, потому что стало ясно, что это была просто шутка. — Я шучу, — Шарль чуть склонил голову и с явным интересом продолжил рассматривать Макса. Тот напрягся слишком быстро из-за простой фразы и по виду уже был готов чуть ли не извиняться, отчего показался Шарлю одновременно и забавным, и, неожиданно, милым. Сам Макс, правда, нервничал не из-за шутки как таковой, а потому что допускал: вдруг Шарль и правда не шутил и кто его знает, какие выводы он мог сделать. А с учётом того, как, судя по всему, в случае чего здесь принято откупаться, Макс не мог позволить себе такую роскошь: браслет ценой с его квартиру был бы уже перебором. — Понял, извини, — Макс всё-таки чуть улыбнулся и кивнул, надеясь сгладить неловкость, если таковая вообще успела возникнуть из-за его поспешной, слишком серьёзной реакции. Шарль ничего не сказал и просто продолжил смотреть, причём смотреть не на экран, не куда-нибудь в сторону, а прямо на Макса. Это сбивало. Макс привык быть тем, кто смотрел в операционной, на скальпель, на руки, на монитор. Здесь — на людей, на детали, на состояние мистера Сайнса. В этом была его работа, а значит и добрая половина его жизни, если не больше. Превратиться из наблюдателя в объект наблюдения оказалось непривычно и неловко, потому что он искренне не понимал, что за этим стояло. Зачем Шарль так его рассматривал? Макс снова напомнил себе, что далеко не в каждом жесте и не в каждом взгляде был злой умысел. Но даже без злого умысла ощущение оставалось странным. Шарль же, кажется, ни о чём серьёзном в этот момент и не думал. Он просто смотрел с какой-то странной заинтересованностью, почти пристально. И, если честно, в этом была своя логика. До этого они ни разу не оставались наедине так, чтобы можно было действительно по-человечески познакомиться. Единственный раз произошёл в седьмой смотровой, и то трудно было засчитать, ведь тогда роли были распределены чётко. Там Макс был врачом, а Шарль пациентом. Сейчас формально Макс тоже был на работе, но пациента рядом не было. Значит, он был больше просто Максом, нежели доктором Ферстаппеным, и это почему-то меняло всё хотя он предпочел бы ничего менять. Макс сглотнул и, чтобы не сидеть в этой тишине под пристальным взглядом, выдохнул первое, что могло занять пространство между ними хоть чем-то, кроме этих любопытных голубых глаз напротив. Или зелёных? В тени они, кажется, отдавали больше в зелень, чем в голубизну. — Почему ты не со своей командой? — вырвалось у Макса, и он сам почти сразу же споткнулся об уточнение в собственной голове, так как со своими Шарль иногда не был даже на квалификации, что уж говорить про практику. Макс отвёл взгляд на секунду, будто проверяя, как шла та самая практика на трассе, и тут же исправился. — Вернее, не с Карлосом? — Он с отцом, — Шарль качнул головой. — Обсуждают настройки машины, и я не хочу мешать, а то ещё окажусь крайним. Честность ответа выбила Макса из колеи на секунду, но этой секунды хватило, чтобы внутри что-то сдвинулось и в мозг прилетел короткий, неприятно ясный сигнал тревоги. Шарль мог остановиться на первых двух предложениях. Мог вообще сказать просто: «они заняты». Мог улыбнуться и всё. Но он сказал больше, чем Макс ожидал. Он поделился чем-то важным. Зачем — чёрт его знает, но поделился. И Макс всем телом почувствовал необходимость ответить правильно. Шестерёнки в голове закрутились быстрее. «Не хочу мешать». Макс никак не мог уложить в голове саму формулировку. Он мог понять желание дать кому-то пространство. Мог понять «пусть они побудут вдвоём». Мог понять «пусть пообщаются». Но «не хочу мешать» вставало ребром, будто само присутствие Шарля рядом уже считалось помехой. Макс мало его знал, но Шарль не выглядел человеком, который лез в каждую фразу, как в бочке затычка, или тянул одеяло на себя. Он мог бы быть просто рядом и никому не мешать. Но сам Шарль, похоже, так не думал. «А то ещё окажусь крайним» делало только хуже. Такое никто не говорил, если это никогда не происходило. Так формулировали только тогда, когда точно знали: да, может случиться. Да, уже случалось. Да, ты уже оказывался в позиции «крайнего» просто за то, что оказался рядом не вовремя. Макс со своей рефлекторной привычкой помочь — врач же, это заложено по умолчанию — прикусил язык. Ему хотелось начать копаться. Начать убеждать. Сказать, что Шарль не мешал бы. Что это идиотизм, делать в случае чего крайним человека просто за присутствие. Но он по-настоящему не знал ни их, ни внутренних правил, ни того, как у них принято. Не было смысла убеждать человека в том, о чём сам Макс не имел понятия и лезть туда, куда его никто не звал. — Здесь не мешаешь, — выпалил Макс, надеясь, что это прозвучит достаточно уместно. Ему нужно было обозначить, что он услышал, именно это, короткое и неприятно узнаваемое напряжение в чужих словах, но при этом не пересечь границу. «Здесь» оставалось единственным вариантом, который держал дистанцию, не превращал фразу в личное и не давал ей прозвучать так, будто Макс брал на себя больше, чем имел право, хотя на язык просилась конкретика. Макс эту конкретику проглотил, оставив только нейтральную рамку. Секунду ничего не изменилось внешне. Снаружи продолжала идти практика: откуда-то тянулся ровный шум трассы, в стороне щёлкали застёжки пропусков, мимо прошёл человек в форме, и его шаги мягко стукнули по покрытию. У стеклянного столика блестела банка, на ней проступали капли, и Макс машинально сжал пальцы сильнее, чтобы не искать руками жестов, которые могли бы выдать лишнее. Но, кажется, даже без мгновенной реакции слова всё же попали туда, куда нужно — это было видно по тому, как Шарль напротив растерянно хлопнул ресницами. Шарль и сам не очень понял, зачем сказал то, что сказал. Он даже понимал, что фразу стоило оборвать раньше, оставить всё на уровне «он с отцом» и «обсуждают настройки» и не добавлять хвост, который звучал слишком личным. Но почему-то выскочило целиком. Как будто внутри что-то сдвинулось, и он не успел вовремя остановиться. Он попытался быстро объяснить это самому себе простым способом: Макс всё же врач, а врачам принято доверять, вот из него и полезли симптомы откровеннее, чем он собирался. Но больше собственной неожиданной болтливости его удивил ответ Макса. Простой до безобразия, ни речей, ни утешений, ни попытки лезть дальше вопросами. Один только голый факт, что здесь Шарль мог сидеть спокойно, и, по правде говоря, Шарль не ожидал, что эти несчастные три слова действительно сделают атмосферу вокруг безопаснее. — Пить хочешь? Взять тебе энергетик? — Макс снова заёрзал под чужим взглядом, чувствуя, что ему физически надо было чем-то занять руки и тело. Шарль подозрительно долго молчал, и Макс уже не понимал, ляпнул он глупость или, наоборот, волшебное заклинание. — Да, спасибо, — Шарль поспешил кивнуть, — только лучше просто воды, если можно. Улыбка у Макса расползлась сразу. Шарль вроде бы не звучал недовольно, скорее удивлённо. — Конечно, можно. Макс тут же переложил слова в действия, всё же это он умел. Делать ему всегда было проще, чем сидеть и угадывать, что означали паузы и взгляды. Он быстро поднялся, дошёл до автомата, нажал пару кнопок и ловко выудил бутылку, которая с сухим стуком упала в нижний лоток. Пальцы немного обдало прохладой через пластик, Макс перехватил бутылку поудобнее и вернулся к Шарлю. — Держи, — рука замерла перед чужим лицом. — Спасибо, — Шарль перехватил протянутую воду, а Макс снова опустился на диван, хватая свою баночку чересчур поспешно. Шарль, кажется, только теперь заметил, что Макс сам пил энергетик, и зацепился за это, кажется, тоже испытывая потребность перебить хоть чем-то прежнее напряжение. — Думал, врачи энергетики не пьют, потому что вредно, — ляпнул он, хотя сам же сразу отчетливо понял, как это было нелепо. — Сигареты тоже вредно, и, тем не менее, каждый первый врач всё равно носит в кармане зажигалку, — хмыкнул Макс и сделал ещё глоток. — Ты тоже? — на этот раз в тон просочилось уже более натуральное любопытство. — Нет, — Макс чуть улыбнулся и с готовностью поправил собственную статистику. — Каждый второй тогда, — он поднял взгляд на Шарля и увидел, что тот крутил бутылку в руках, но так и не пил. — Открыть? — вопрос выскочил сам, и он сразу же мысленно отвесил себе подзатыльник. Полный идиот. Дэн мог сколько угодно шутить про «принцессу Шарлотту», но Шарль никакой принцессой не был. Он был взрослым мужиком, который точно умел открывать бутылки. Просто Макс слишком много времени провёл рядом с Келли и Пи, и обе, особенно Пи — что было понятно, она же ребёнок — постоянно пользовались его услугами открывашки. У них эта вертящаяся в руках бутылка почти всегда означала одно: я не могу открыть сама, просто пока ещё не сообразила попросить, и Макс настолько привык отмечать это без слов, что срабатывал на автомате. Теперь у Макса в голове так и стучало, что вот, пожалуйста, доотмечался. Какой же придурок. Однако лицом он старательно ничего не показывал, притворяясь, что всё было под полным его контролем. Шарль же, к непомерному удивлению Макса, воспринял предложение абсолютно всерьёз. Он посмотрел на бутылку так, будто действительно видел в ней проблему, и, даже не попробовав дотронуться до крышки, протянул её обратно. У Макса мозг на секунду завис. Он уже успел окрестить себя всеми возможными бранными словами на голландском и прикинуть, какими его мог окрестить Шарль на французском, но руки, как обычно, сработали раньше головы. Макс перехватил бутылку и провернул крышку с глухим щелчком. Как только дело было сделано, протянул обратно, оставив крышку сверху на пол-оборота, чтобы было легче снять. Шарль по-настоящему, искренне улыбнулся, что сбило с толку только сильнее. — Спасибо, — он докрутил крышку до конца и сделал глоток. — Пожалуйста, — неловко отозвался Макс и тут же уткнулся взглядом в экран просто чтобы смотреть куда-то ещё, кроме Шарля. Он ведь планировал не влезать ни во что, делать исключительно свою работу и не соваться ни к кому, кроме мистера Сайнса. И формально про происходящее нельзя было сказать, что он влез или сунулся, раз уж Шарль сам сел рядом, сам заговорил, сам протянул бутылку. Но это всё равно запускало в голове слишком много лишних вопросов, наблюдений и выводов, от которых Макс обычно избавлялся простой работой. Мало было той фразы «не хочу мешать», потому что «ещё окажусь крайним», так теперь ещё и это — маленькая штука, на которую со стороны никто бы не обратил внимания. Но Макс был нейрохирургом и замечать такие мелочи было его профессией. Точность, внимание к детали, способность видеть больше, чем видели остальные, — всё это не выключалось кнопкой. Он мог найти на снимке опухоль размером с бисерину, а потом вырезать её так, чтобы человек остался собой, и теперь эта же привычка упиралась в Шарля. Предложение открыть бутылку было откровенно идиотским, и любой на месте Шарля мог бы как минимум, странно на это отреагировать. Потому что звучало так, будто Макс предполагал, что Шарль не способен открыть воду сам. Но Шарль не просто не оскорбился, он ко всему прочему позволил помочь и поблагодарил, хотя помощь ему была не нужна. Но он ведь даже не попытался открыть сам, а сразу отдал Максу, и Макс, когда откручивал крышку, точно почувствовал, насколько там всё было на соплях — такую бутылку открыл бы даже ребёнок. Значит, дело было не в бутылке. Дело было в том самом внимании, о котором Макс уже думал раньше. В том, что он заметил, предложил, сделал. В этой почти примитивной, бытовой заботе, которую Шарлю, похоже, было важно получить и ещё важнее было получить так, чтобы не просить напрямую. Макс усилием воли притормозил мысль, не дав ей уехать дальше по кругу. Потому что дальше снова начиналось то, от чего у него ломалась логика: если важны простые вещи, то почему тогда рядом существовали браслеты ценой с квартиру в обмен на его собственное прощение, которое должно было стоить больше и измеряться в совершенно другой валюте? На экране уже горели красным цифры 0:00, и Макс только тогда понял, что вообще не заметил, как всё успело подойти к концу. Картинки на экране сменились: фамилии, лица, времена кругов. Взгляд зацепился за Оскара на первой строчке и уголки губ сами дрогнули. — Шарли, ты идёшь? — рядом вдруг раздался голос Карлоса, и они оба синхронно повернулись на звук. Шарль быстро поднялся, закручивая бутылку, и Макс встал следом, прихватывая свою банку. — Ред Булл? Ты, кажется, промахнулся, — хмыкнул Карлос, кивнув в сторону автомата, забитого энергетиками Monster. Макс искренне не понял, шутил тот или говорил всерьёз, но, несмотря на предостережение Дэна, удержаться не смог. Он глянул на свой Red Bull, потом на Monster и пожал плечами. — Да нет, ровно тот, что я и хотел. Карлос дёрнул бровью и перевёл взгляд на Шарля. — Тебя не смущает, что он здесь с нами и специально, демонстративно пьёт именно Ред Булл? Вопрос прозвучал до абсурдности глупо, но, кажется, ответ Макса Карлоса всё-таки задел, то ли сам по себе, то ли просто лёг на его желание прицепиться из личной неприязни. Шарль бегло глянул на Макса и пожал плечами. — Цельсиуса тут нет, так что мне в целом без разницы, — он улыбнулся Максу уголком губ и повернулся обратно к Карлосу, который довольным таким ответом явно не был. — Пойдём. Шарль перехватил его пальцы и потянул к выходу. Макс мысленно засчитал это за маленькую победу.