Папье-маше

В Бахрейне всё сдвинулось, едва Макс успел привыкнуть к тому, как теперь выглядели их уикенды. Он только начал выстраивать в голове новую рутину — где кто, в какие часы у него была тишина, когда можно спрятаться за ноутбуком и не ловить чужие настроения, как обстановка снова поменялась на один градус. Судя по всему, Макс вполне верно тогда понял слова мистера Сайнса, и на Гран-при вместе с ними действительно прилетела мама Карлоса, Рейес. Рейес он уже знал. Они пересекались в клинике после операции мистера Сайнса, и тогда она ему вполне понравилась. Мягкая, внимательная, она не старалась быть показательно вежливой, держа при этом человека на расстоянии, напротив, она улыбалась так, будто у неё не было причины быть настороженной, и, несмотря на все попытки Макса держаться формально, настояла на простом обращении, по имени. Не «сеньора», не «миссис», а просто Рейес, как будто они уже знакомы достаточно давно, чтобы это звучало естественно. Естественно оно, правда, звучало только у неё. Максу приходилось каждый раз себя ловить, пока он по привычке выстраивал вежливый тон, потому что так было безопаснее и проще, в формальных рамках. Но с Рейес рамки почему-то не держались, её доброжелательность не выглядела дежурным жестом, который можно было тактично оттолкнуть. Она как будто искренне радовалась каждому нормальному разговору и каждый раз делала шаг навстречу, не требуя ничего взамен. Из-за нового сожителя в их номере немного поменялась и расстановка. Если раньше комната Макса была в том же крыле, что и у мистера Сайнса, так как было удобно рядом и потому логично, то теперь, с появлением жены, те, кажется, предпочитали больше уединения. Макса тихо, без обсуждений, переставили. И в новом номере внезапно его комната оказалась в том же крыле, что и комната Шарля с Карлосом. Новость была не из приятных. Карлос и без того выглядел раздражённым, словно Рейес со своей радушной манерой общения с Максом выбивалась из той картинки, в которой всё должно было оставаться под его контролем. С самого аэропорта она подзывала Макса ближе. чтобы живо и по-настоящему пообщаться, ловила взгляд, уточняла, как он устроился, спрашивала про дорогу, будто бы Макс был не нанятым врачом, а неким приближённым семьи, которого было важно включить в компанию. Она делала даже больше, чем просто звала его на ужин, да и мистер Сайнс тоже иногда это делал. Но Рейес делала иначе: она выделяла ему место за общим столом и за завтраком, и за обедом, и, конечно, за ужином так, как будто это место там изначально было. Отказать ей, как выяснилось, было сложнее, чем мистеру Сайнсу, по простой причине, что у Рейес всё звучало настолько искренне и чисто, что у Макса рука не поднималась оттолкнуть и потенциально расстроить её. Вкупе с этим соседство через стенку с Карлосом и Шарлем выглядело совсем как плохая идея. Карлос был серьёзнее обычного, и Макс искренне хотел бы, чтобы их распределение в рамках номера сложилось как-то иначе. По его мнению, он вообще мог жить просто в соседнем номере, и вопрос стоял даже не о личном комфорте, просто таким образом банально было бы меньше присутствия. Меньше поводов попасться на глаза, меньше шума вокруг своей работы. Ему совершенно не нужно было жить за соседней стенкой от Карлоса. Но, как говорится, будь осторожнее со своими желаниями. Уже к вечеру первого дня Макс заметил неладное. И, вопреки ожиданиям, это неладное не касалось мистера Сайнса, а касалось Шарля. Он не следил пристально, по крайней мере, старался так себе это объяснить, но и не замечать не мог. Формально это даже любопытством в прямом смысле слова не было, скорее профессиональная привычка отмечать изменения в окружающих автоматически. Ещё с самолёта Макс мельком подмечал, что Шарль был более молчаливым, чем обычно, ел меньше, был вялым и каким-то поникшим. Макс бы решил, что дело в ссоре или очередном недопонимании с Карлосом, но Карлос вёл себя как обычно. Шарль же хоть и держал дистанцию, но иначе: старался улыбаться, отвечал мягко, просто близко не подходил. Карлос то ли не замечал, то ли не придавал значения — Макс не знал. И всё же Шарль выглядел откровенно неважно. Варианты крутились в голове сами собой. Устал после перелёта? Он длился всего шесть с лишним часов и пока был рекордсменом по самым коротким дистанциям хотя это вообще ничего не доказывало. Любой мог устать и на четырёх. Особенно если сон был рваным, если был стресс, если внутри что-то тянуло. Что-то случилось, просто не связанное с Карлосом? Это звучало даже вероятнее: легко объясняло подавленность, отсутствие аппетита и молчаливость и одновременно поведение Карлоса, который к Шарлю особо не лез. Скорее всего, знал и давал пространство. И, конечно, самое логичное — Шарль заболевал. По симптомам это выглядело очень похоже, но, если Шарль чувствовал себя плохо физически, почему он не пришёл к Максу? Он же буквально сейчас был их ручным врачом, и к кому как не к нему идти, если чувствовал, что простыл? Из-за шишки он, значит, прибежал в больницу, а тут Максу не сказал ни слова? Из-за этого вариант с простудой маячил фоном как опция, но не как финальный диагноз. Макс слишком хорошо знал, как легко можно пришить симптомы к привычной картине и ошибиться. Он видел в первую очередь признаки, потому что так его учили и потому что так он жил, складывая детали, ища закономерность, не пропуская мелкое. Вечером после первого же ужина, ещё в четверг, Шарль остался сидеть на диване в общем зале с книгой. Макс даже из своей комнаты слышал, как тот чихнул по меньшей мере шесть раз. Сначала он не придал значения. Ну, чихал человек — это не обязательно означало, что он простыл, но вкупе со всем остальным мысль снова липла к одному и тому же. Шарль же к нему так и не обратился, и Макс не хотел быть навязчивым и лезть не в своё дело. В его понимании любой человек, почувствовав, что заболел, пошёл бы ко врачу, уж тем более если тот в соседней комнате. Значит, риск того, что у Шарля просто что-то случилось и это никак не было связано с шестикратным чиханием, оставался достаточно велик. Угомонить свое беспокойство подобными доводами получалось на троечку. Сон не шёл. Макс только и делал, что вертелся в постели, перебирая в голове одно и то же, пока мысли не стали звучать уже как шум, от которого не получалось спрятаться. Не прошло и пары часов, когда он из-за этой внезапной бессонницы выбрался тихо из комнаты на кухню за бутылкой воды просто чтобы придать хоть какой-то смысл своему бодрствованию. В общем зале было темно и тихо. Свет горел только у кухонной стойки, мягким пятном, почти не дотягиваясь до дивана. Воздух пах кондиционером, тканью и тем самым «отельным» нейтральным, который не цеплялся ни за что. И там, на диване, Макс увидел Шарля. Тот уснул прямо с книгой. Она еле держалась в расслабленной руке и медленно, планомерно сползала ниже по коленям, и Макс невольно нахмурился. Картинка не складывалась, и в голове вертелся простой вопрос: почему он вообще спал здесь? Да, вероятно, просто зачитался и уснул, только это было техническое объяснение, когда Макса больше беспокоило другое: почему Карлос за столько времени так и не проверил, почему Шарля нет в спальне. Циклиться на этом Макс не стал, списал на простое, что Карлос, скорее всего, сам уснул и даже не был в курсе, что Шарля не было рядом. Макс оставил бутылку воды на стойке, подошёл ближе и чуть наклонился. Перехватил книгу, чтобы она не упала, и аккуратно положил её на журнальный столик. — Хэй, — голос опустился на полутон, чтобы не напугать, но реакции не последовало. Рука сама осторожно потянулась к плечу, немного его покачивая. — Шарль, — снова позвал он, и глаза напротив чуть дрогнули, медленно приоткрываясь. Шарль сонно моргнул, пытаясь сфокусироваться в полумраке. — Ты уснул на диване, лучше иди в спальню, а то шея затечёт. Тот выглядел чуть дезориентированным. Он пару раз похлопал ресницами, присматриваясь к Максу в полумраке, будто не сразу понял, кто перед ним, и что вообще происходит. Свет от стойки резал картинку кусками: профиль, руки, край дивана, а всё остальное растворялось. — А? — сонно выдохнул Шарль, проморгался получше и звонко шмыгнул носом. — Да, точно, пойду. Он поднялся слишком резко, и в следующую секунду перед глазами у него резковато поплыло. Он качнулся, и Макс тут же крепко удержал его за плечи, автоматически, без раздумий, как ловил бы пациента, который встал слишком рано после наркоза. Нахмурился, всматриваясь в лицо напротив. — Ты как? Макс отпустил чужие плечи, но не отошёл, решил держаться рядом, слишком готовый снова при необходимости ловить. — Нормально, — пробубнил Шарль. И у Макса в голове наконец на законных основаниях развернулся блокнот для списка симптомов, потому что Шарлево «нормально» никаким нормальным не было. Оно звучало гнусаво, вязко и перекошенно, «дормальдо», с неправильными звуками и с тем самым тяжелым дыханием только через рот. Макс тут же вернул руки на плечи и, не пустив Шарля в сторону коридора, подтянул ближе к кухонному свету. Шарль, к удивлению Макса, не сопротивлялся: не спросил, что Макс делал и зачем хватал, не отдёрнулся. Просто послушно шагнул туда, куда его потянули, и встал под свет, чуть сощурившись. Брови у Макса съехались к переносице ещё сильнее. Глаза у Шарля нехорошо блестели, были красные, как и кончик носа, веки вроде открывались, но не до конца, будто им было тяжело. Дыхание, неровное, хрипловатое, как после плохого сна и заложенного носа одновременно. Без лишних раздумий Макс приложил ладонь к чужому лбу и цокнул. — Ты заболел, — констатировал он, чувствуя жгучую кожу под пальцами. Шарль моментально отмер и нервно дёрнулся. — Вовсе нет, — он шагнул назад так, чтобы рука Макса соскользнула, и чуть испуганно уставился на него, словно само утверждение про болезнь было чем-то опасным. — «Дет». Угу, конечно, — спародировал Макс очередной гнусавый звук и тут же продолжил, не оставляя паузы для споров. — Я принесу градусник, да и аптечку. Иди посиди пока. Шарль вопреки изначальной попытке отрицания вернулся на диван, как велено, но Макс, уже уходя, заметил, как тот нервно дёргал ногой и поджимал губы, будто пытался удержать себя на одном месте усилием воли. Через минуту Макс вернулся из своей комнаты с аптечкой, мысленно радуясь, что настоял на стандартной и по всем требованиям собранной аптечке. Он выудил оттуда градусник и протянул Шарлю, чуть наклоняясь. — Давай, мне нужно знать точную цифру. Шарль взял градусник и повертел в руках. Посмотрел на него, поизучал неспешно, отчего слишком отчётливо сложилось впечатление, что он просто-напросто тянул время. По назначению градусник явно не торопились использовать, и Макс чуть склонил голову, искренне не понимая, что это было. — Ты не знаешь, как пользоваться градусником? — вопрос прозвучал ровно, без издёвки. Макс правда допускал, что, возможно, Шарль никогда не пользовался обычным электронным, так как ему никогда не приходилось мерить самому. — Знаю, — буркнул Шарль, всё ещё разглядывая градусник. — Я не заболел. — Хорошо, — согласился Макс, чувствуя, что Шарль по какой-то причине очень не хотел оказаться действительно заболевшим, хотя его упрямство едва ли могло повлиять на факты вроде заложенного носа, слезящихся глаз и горячего лба. — Всё равно померь, чтобы я был спокоен, что температуры у тебя нет. — Ладно, — Шарль кивнул, оттянул ворот футболки и пихнул градусник под мышку. Макс чуть улыбнулся, скорее от облегчения, чем от чего-то ещё и замер рядом, глядя на Шарля сверху вниз, пока тот прижимал руку к телу. Через минуту градусник запищал, и Шарль тут же юркнул рукой под футболку с явным намерением мгновенно вытащить его и закрыть тему. Макс среагировал раньше, чем успел подумать: перехватил его с двух сторон за плечи и мягко, но уверенно прижал руку обратно, когда Шарль уже расслаблял локоть. — Ещё несколько минут. Шарль заёрзал, нервно поглядывая на Макса. — Он уже пропищал. — Знаю. Но на самом деле ещё не померил, — терпеливо объяснил Макс и по паническому взгляду Шарля сразу понял, что тот и так это знал. Просто, видимо, надеялся, что врач перед ним либо не в курсе, либо позволит закончить, как будто уже можно. Макс убрал руки, чтобы не нервировать его сильнее, но стоило хватке ослабнуть, как Шарль едва заметно повёл плечом, переставая прижимать градусник. Макс тут же снова вернул ладони на место с целью заблаговременно защитить от глупости и осторожно присел на корточки перед ним, чтобы оказаться примерно на одном уровне. В голове быстро выстроилась знакомая схема, что с этим больным надо, как с ребёнком, который не хочет, упрямится и чего-то боится. Мягко, но настойчиво, так, чтобы показать: спорить не нужно, доктор не враг и не навредит. Макс не часто работал с детьми, но опыт всё-таки был, да и Пи, когда болела, всегда капризничала, так что навыков у него хватало. — Мы оба знаем, что у тебя температура. Почему ты так упрямишься? — Макс поймал чужой взгляд, глядя теперь уже снизу вверх на сидящего Шарля. Голос держал спокойным, без ненужного давления. — Потому что мне нельзя болеть. Сейчас же гоночный уикенд. Макс мысленно выдохнул, радуясь, что ответ прозвучал сразу, без лишних циклов уговоров. Впрочем, Шарль всё же ребёнком не был, хоть и упрямился. Он должен был понимать, что градусник не отменит болезнь, если она уже пришла. — Уверен, ничего не случится, если ты отлежишься в этот раз и посмотришь трансляцию. Завтра только практика, да и на квалификации ты не всегда в своих гаражах. Если позволишь мне заняться твоим здоровьем, возможно, в воскресенье сможешь прийти на гонку, — предложил Макс, надеясь, что такой вариант сочтут приемлемым. Хотя других вариантов, по сути, не было. Уж точно не отрицать и ждать, когда само пройдёт. — Дело не в этом, — Шарль снова шмыгнул носом и отвёл взгляд. — Я могу заразить Карлоса. Ну разумеется. Карлос. Шарль заболевал а беречь надо было Карлоса. Макс понимал. Понимал про сезон, про очки, про то, что пропущенная гонка, это не просто плохой день, а потеря, которую потом придётся догонять неделями. Понимал и то, что Шарль не хотел его заразить. Только это всё равно не должно было быть первой мыслью. Шарль был болен и думать он должен был о том, как поправляться, а не о том, как не мешать чужому режиму. И при этом это даже не объясняло, почему он изначально даже мерить температуру не хотел. Болезнь от упрямства не отменялась, даже если очень сильно не хотеть болеть — простуда так не работала. — И какой план? Притворяться, что здоров? Вирусу тоже скажешь, чтобы притворился и не заражал Карлоса? — поддел Макс, удерживая мягкий тон, чтобы не обидеть. Шарль только сильнее поджал губы и опустил голову. — Если не буду подходить к нему, не заражу, — аккуратно пояснил он. Пальцы нервно подцепили край футболки, то сжимая, то теребя ткань. План был… интересный. Только Макс его совершенно не понимал. Из груди вышел тихий, сдержанный вздох. Шарль сейчас и правда напоминал ребёнка, который верил, что если притвориться, что проблемы нет, то она и правда никого не тронет. В этом было что-то наивно-очаровательное, но Макс даже не хотел задерживаться на этой мысли. Шарль болел, и фокус внимания должен был быть только на этом. — А ты? — на заданном вопросе глаза Шарля резко вернулись к лицу Макса, в них читалось лёгкое удивление. — Поправлюсь, — Шарль поджал губы обижено, хотя даже не ясно, на кого. — Поправишься, конечно, — легко согласился Макс. — Сейчас узнаю, какая у тебя температура, осмотрю тебя, назначу лечение и обязательно поправишься. Глаза напротив по неясной причине снова наполнились тревогой, и Макс окончательно перестал понимать, что именно он задевал. Первым делом он мог подумать, что Шарль побаивался врачей и всего, что шло следом: лечения, режима, контроля. Но это тут же разбивалось о воспоминание, как Шарль из-за лёгкого ушиба сам настоял на осмотре в клинике. Значит, ни больниц, ни врачей, ни лекарств он по логике бояться не должен был. Тогда в чём была проблема? Макс не предлагал ничего плохого, он предлагал очевидное: сделать так, чтобы Шарлю стало лучше и быстрее, чем если тот будет молча ждать. — В чём дело? — ходить вокруг да около Макс не собирался. Вопрос стоял о здоровье, и потакать попыткам сопротивляться здравому смыслу он не собирался. — Ты не хочешь пить лекарства? Не умеешь глотать таблетки? Просто скажи мне — это облегчит ситуацию для нас обоих. — Нет, вовсе нет, — Шарль качнул головой, снова отводя взгляд. — Шарль, просто объясни. Я не могу помочь, если не понимаю, в чём дело. Воздух вокруг дрогнул вместе с голосом Макса. Он старался звучать нейтрально, старался быть спокойным, но с Шарлем почему-то терпение кончалось быстрее, чем обычно. Вероятно, дело было в нарастающем внутреннем волнении и даже не как за пациента, а как за человека, которого Макс очень старался понять и не мог. Которому он очень хотел помочь и не мог, потому что тот упрямился. Обычно к нему приходили люди, которые на этой помощи настаивали, даже когда она им фактически не требовалась. Сам Шарль когда-то был таким: боднул шлагбаум и отказывался ждать даже лишние десять минут другого врача. А теперь настойчиво брыкался. Не физически, конечно — и на том спасибо, но так, что Макс не мог сдвинуться с места. У Макса внутри всё сводило от жгучего желания разобраться и просто наконец дать Шарлю то, что требовалось: чёртово жаропонижающее, солевой раствор и капли в нос. — Не говори Карлосу, — вдруг выдохнул Шарль, глядя прямо на Макса. — Ты пока мне ничего не сказал, чтобы мне было что ему говорить, — выдохнул Макс чуть раздражённо, но тут же смягчился. — Не скажу. Обещаю. Теперь расскажи мне, что я не должен ему говорить? — Нет, я имел в виду: не говори, что я заболел. Лечи меня как хочешь, только не говори ему, ладно? От этой просьбы в Максе поднялось что-то вязкое и совершенно не к месту, какое-то тупое недоумение, от которого хотелось на секунду закрыть глаза. Ему действительно было без разницы, узнает Карлос или нет, это не какие-нибудь сплетни или не чьи-то секретики, речь шла про банальную температуру и заложенный нос. Но сама логика, а точнее, её отсутствие, выбивала из колеи. Зачем скрывать простуду от человека, с которым он фактически делил постель? Как вообще это должно работать в реальности, если у него лицо горело, голос гнусавил и он шмыгал каждые две минуты? Карлос ещё мог в первый день не заметить. Он и правда часто смотрел мимо, если голова была забита гонками, брифингами, временем на круге. Но этот «первый день» уже закончился тем, что даже в полумраке общего зала было видно: Шарлю плохо, он не просто устал или не выспался, ему было действительно плохо. И сейчас ему надо было лечь, укрыться, попить тёплого и наконец дать организму сделать своё дело, а не держать на лице попытку выглядеть нормальным. Макс медленно вдохнул, заставляя себя не раздражаться, и внимательно посмотрел на Шарля спокойным взглядом, но так, чтобы тот понял, что это не тема для игры в прятки. — Я не скажу, как и обещал. Но как ты себе представляешь скрывать это от него? К тому же ты не хотел его заразить, а если будешь просто тихонько отмалчиваться с ним рядом, это делу точно не поможет. Шарль дёрнул плечом и неопределённо качнул головой, будто сам не верил в собственные, бредовые слова, но отступать всё равно не собирался. — Просто не буду находиться рядом. Максу захотелось хлопнуть себя по лбу от всей души. Он и правда звучал как ребёнок, иррационально, упрямо и капризно. И от этого было одновременно смешно и совсем не смешно, потому что температура у Шарля была настоящая. В голове сами собой всплыли обрывки старых бытовых сцен: Келли, которая ходила вокруг Макса, когда он первый раз на её памяти слёг с гриппом, и смотрела так, будто видела его впервые. Тогда он спокойно делал всё, что нужно: полоскал, промывал, сам заваривал себе чай, готовил, следил за режимом, пока она искренне удивлялась. В конце концов, она объяснила, что даже её отец при тридцати семи превращался в маленького ребёнка, которому нужно сочувствие, плед и постоянное внимание. Макс тогда лишь пожал плечами, дело было в профессиональной привычке, которая не давала ему драматизировать из-за своего состояния и оставляла голову чистой и рациональной. Он лечил других и к себе относился так же. И сейчас перед ним сидел вроде взрослый человек с хитрым детским планом, от которого у Макса действительно начинало дёргаться веко. Причём больше всего как раз от того, что Шарль так отчаянно пытался сделать вид, будто Карлос вообще не должен быть частью происходящего. — Ты живёшь с ним в одной комнате, — голос сам собой смягчился, потому что злиться здесь было не на что — тот просто болел и мыслил не трезво. — Я планировал спать на диване, — Шарль демонстративно кивнул на подушки рядом, и Макс на секунду завис, пытаясь понять, как на такое вообще реагировать. Он ничего не сказал. Просто убрал наконец руки с чужих плеч, наклонившись, аккуратно достал градусник из-под мышки Шарля и посмотрел на экран. 38.4. Отлично. Макс так же спокойно убрал градусник обратно в аптечку, защёлкнул крышку и поднялся, уже принив решение в голове. — Пойдём. — Куда? — несмотря на настороженность, Шарль всё же поднялся. — Ляжешь у меня, а я лягу на диване. И не спорь. Взгляд у Макса был рабочий, почти беспристрастный, но с ноткой, после которой точно стоило переставать торговаться. Он всё равно был готов к очередному «нет», к упрямству, к попытке уйти в сторону, но Шарль неожиданно просто кивнул и сам шагнул к нужному коридору, будто сил спорить у него действительно уже не осталось. Макс проследовал за ним, вошёл в спальню и, когда Шарль по инерции потянулся к кровати, легким движением развернул его к двери в ванную. Шарль и тут даже не попытался упрямиться. То ли по глазам прочитал, что Макс уже дошёл до той внутренней отметки, после которой всё будет так, как надо, а иначе его просто аккуратно скрутят и напичкают лекарствами без права голоса. То ли действительно чувствовал себя настолько паршиво, что на сопротивление банально не осталось сил. — Это солевой раствор, промывать нос, — Макс поставил на край раковины пластиковую бутылку со спреем, достал из аптечки плоский бумажный конверт, аккуратно разорвал упаковку и вынул одноразовый деревянный шпатель. — Давай горло посмотрю. Взгляд Шарля тут же упёрся в палочку, потемнел, стал настороженным. Этот взгляд Макс видел сотни раз, потому что мало кому нравилось, когда кто-то совал в рот непонятный деревянный предмет, особенно если предыдущий опыт ограничивался терапевтами, которые двигались резво из-за очереди, что торчала за дверью, и их отработанное движение не всегда значило аккуратное. — Открой рот. Я не буду им пользоваться, если и так всё увижу, — Макс специально опустил руку со шпателем, показывая, что не собирается лезть сразу. Шарль послушно разжал зубы, Макс чуть развернул его лицом к свету, наклонился, но уже через секунду понял, что так далеко не заглянет. Шарль старался держать рот открытым как можно шире, но совершенно не представлял, под каким углом Максу нужно горло, и что мешал в основном корень языка. Шпатель маякнул в поле зрения, Шарль едва заметно дёрнулся, и Макс притормозил, сбрасывая скорость до совсем безопасной. — Не бойся, — тихо выдохнул он, и уже почти в замедленном режиме прижал шпателем язык вниз. Горло вспыхнуло красным, воспалённым, с расползшимися полосами раздражения. Ничего неожиданного. Макс зацепил взглядом всё, что хотел, и не стал задерживаться ни доли секунды сверх необходимого, и так же мягко вывел шпатель обратно, следя, чтобы не задеть лишнего. — Нормально? — он отступил на полшага, давая тому перевести дух. — Да, — Шарль кивнул слишком активно, будто удивляясь, что и правда всё прошло легко. Никакого привычного неприятного тычка, никакого «до слёз», ни позыва откашляться просто короткое «посмотрели и закончили». И только спустя мгновение мысль догнала его до конца: нейрохирург. У Макса руки были заточены под то, чтобы работать с головным или спинным мозгом, с такими структурами, рядом с которыми язык казался грубой деталью. Конечно, он мог держать обычный шпатель так, чтобы вообще не доставить дискомфорта. Напряжение в плечах тут же схлынуло само собой, они расслабились и опустились, дыхание выровнялось. — Этим пшикать горло, антисептик, — Макс поставил на раковину новую пузатую бутылку. — А это, чтобы не болело. Рядом легла упаковка мятных леденцов. Шарль, не особенно думая, качнулся ближе и заглянул в аптечку, проверяя, что у него вообще было в арсенале. — Что такое? — Макс чуть отступил в сторону, позволяя ему порыться взглядом самому. — Есть не с мятой? — уточнил Шарль, не отрывая глаз от множества коробочек. — Есть, — у Макса сама собой дрогнула улыбка, он вытянул другую упаковку. — Ваше величество, такие устроят? — хмыкнул он и тут же прикусил язык, услышав собственные слова. Проклятый Дэн с его «принцессой Шарлоттой». Но Шарль, кажется, даже не подумал обижаться. — Устроят, — он удовлетворённо забрал лимонный вариант, с интересом вертя в руках упаковку. — Вот жаропонижающее. Одну выпьешь сейчас. Утром не пей — сначала ко мне, — Макс достал блистер и передал Шарлю. — Если ночью станет хуже, опять же, ко мне. Всё понял? — Понял, доктор Ферстаппен, — уголки губ у Шарля чуть поползли вверх, взгляд стал самую малость поплывшим. — Спасибо. Макс ответил такой же спешной, почти незаметной улыбкой и кивком. Повернулся, тут же быстро вышел, и за его спиной щёлкнул замок. Стоило двери закрыться, как Шарль послушно принялся выполнять программу по пунктам. Промыл нос, осторожно, терпя неприятное пощипывающее ощущение. Проглотил жаропонижающее, запив водой. Обработал горло антисептиком, едва не поморщившись от вкуса, и закинул в рот леденец. Потом залез на кровать, подтянул одеяло до шеи, но спокойно лежать с закрытыми глазами не спешил. Леденец всё ещё был во рту, а перспектива уснуть и подавиться где-то в полудрёме казалась слишком идиотской и слишком правдоподобной именно сегодня. Он перевёл взгляд в потолок и начал листать у себя в голове последние пятнадцать минут от того момента, как Макс разбудил его на диване, до того, как он сейчас лежал в его кровати. Соглашаться на это решение, если думать рационально, было, мягко говоря, рискованно. Шарль прекрасно понимал, что случится, если он завтра проспит и Карлос обнаружит, что Шарль спал не там, где положено. Но у него была причина. Настоящая. До нелепости простая, если проговорить вслух, но от этого не менее болезненная. Годы рядом с Карлосом уже отшлифовали сценарий до автоматизма. Это был далеко не первый гоночный уикенд, когда он простужался. Схема всегда выглядела одинаково. Карлос организовывал ему отдельный номер, не потому что не любил или хотел избавиться, но так просто было правильно для сезона. Минимизировать риск. Не сорвать гонку из-за вируса. Врач придёт, посмотрит, Карлос всё купит, всё обеспечит а дальше он будет лежать в постели один и считать минуты. Шарль честно понимал, почему это важно. Почему для Карлоса здоровье и форма на первом месте. Чемпионат, очки, борьба, годы работы. Он никогда не ждал, что отношения с гонщиком будут выглядеть только как красивая картинка. Но от этого ощущение необходимости выйти из общего кадра, потому что мешал, не становилось легче переносить. Болеть и так неприятно. Болеть в одиночестве, потому что теперь ты помеха, вдвойне. Сейчас же президентский люкс позволял сыграть иначе. Пространства хватало, чтобы держаться подальше от остальных и от Карлоса в том числе, но при этом не выпадать полностью из общей картинки. Можно было самому изолировать себя, но не исчезнуть. И Шарль именно так и собирался сделать. Если Карлос вдруг всё же заметит странное, достаточно будет придумать другую причину, например, сказать, что расстроился из-за какой-нибудь ерунды, неудачной фразы, случайной сцены. Карлос примет объяснение, как принимал всегда. Он в этом смысле был не слишком подозрительным: если ему дать хоть сколько-нибудь логичную версию, он редко копался глубже. А вот Макс… Макс был совсем другой случай. Было глупостью полагать, что он не заметит. Это его работа — обращать внимание. И он её сделал идеально: увидел, подошёл, выслушал, разобрался, потом достал аптечку, разложил всё по полочкам, уложил Шарля в кровать и только после этого ушёл. И всё это при том, что формально он работал на мистера Сайнса, а не на него. Шарль был уверен, что ни в одном пункте контракта не прописано обязательство лечить партнёра сына или терпеть весь бред, который тот мог нанести с температурой тридцать восемь. Он не знал, что Макс думал о нём в эти минуты. Только иногда ловил на себе растерянный взгляд и видел, как тот сосредоточенно пытался прикинуть, в каком направлении двигаться дальше. Зато прекрасно понимал, как со стороны выглядели его собственные попытки упрямо держаться за свои странные решения. В его голове эти решения были логичными, выстроенными на прошлых переживаниях и на отчаянном желании не повторить тот же сценарий. Он не хотел вновь лежать один, глядя в потолок и проглатывая ощущение, что сейчас он обуза. Не хотел снова проверять телефон угадывать, будет ли у Карлоса пять минут между брифингами, чтобы написать хотя бы банальное «как ты?». Именно поэтому он выбрал держаться. Держать дистанцию, держать лицо. Лёгкую ломоту в теле после перелёта можно перетерпеть, саднящее горло — тоже. Пульсирующие виски и слабость в ногах — неприятно, но терпимо. Спать на диване — не смертельно. Быстро перекусить чем-то лёгким отдельно, а за общий стол прийти на пару минут, сказать, что не голоден и, почти не прикасаясь тарелке, уйти — тоже вариант. И никто бы не обратил внимания. Если не считать, что Макс всё-таки обратил. Шарль ещё днём видел, как тот периодически задерживал на нём взгляд чуть дольше обычного, и уже тогда понимал, что это шло к неизбежному «что с тобой?». Он был готов к тому, что в какой-то момент Макс подойдёт, но никак не ожидал, что тот не отступит, даже когда он начнёт упираться. Что будет спокойно, но настойчиво расспрашивать, выстраивать картину, не соглашаться на расплывчатое «дормальдо». Что не махнет рукой в итоге, соглашаясь, мол, ладно, делай как хочешь, а вместо этого доведёт всё до конца. Сопротивляться ему по-настоящему не получалось. И дело было не в температуре, не в гудящей голове и не в том, что тело казалось ватным. Просто Макс смотрел на него так, словно уже решил для себя, что обязан довести его до нормального состояния, и сомнений в этом решении у него не было. Беспокойство читалось в каждом взгляде, в каждом уточняющем вопросе, в том, как он упирался ладонями в его плечи, не позволяя вытащить градусник раньше времени. На фоне этой уверенности у Шарля просто не находилось ни аргументов, ни оправданий. Хотелось сдаться и позволить ему сделать всё по своему плану. В итоге так и вышло. Теперь он лежал в его комнате, на его кровати, а Макс ушёл на диван. Внутри это отдавалось двояко: с благодарностью за то, что его устроили нормально, с подушкой, с одеялом, с мягким матрасом и с неловкостью от того, что Макс добровольно отправил себя на менее удобное место. Диван был большим, вполне комфортным, если сидеть, полулежать, валяться час-другой, но как полноценная ночёвка на лучший вариант откровенно не тянул. От осознания, что это сейчас осознанный выбор Макса, а не случайность, становилось немного тесно в груди. Шарль тихо выдохнул, чувствуя, как леденец во рту превратился почти в ничто, и хрустнул последними крошечкам. Думать обо всём этом можно будет завтра, когда голова станет чуть яснее. На практику он всё равно не пойдёт, уж точно не в таком состоянии. Рисковать командой он совсем не планировал. Сейчас оставалось только сделать так, как сказал Макс. Закрыть глаза и наконец дать себе провалиться в сон.